Любовь в изгнании / Комитет

Любовь в изгнании

Комитет

Предисловие

В 1934 г. вышел на русском языке в переводе академика И. Ю. Крачковского роман египетского писателя Таха Хусейна «Дни». В следующем 1935 г. был издан русский перевод М. А. Салье романа Тауфика аль-Хакима «Возвращение духа». С того времени благодаря усилиям русских арабистов опубликовано много переводов сочинений египетских авторов. Я убежден, что, переводя египетскую литературу, арабисты руководствовались не только художественной ценностью произведений, но и пониманием важности укрепления уз дружбы и взаимопонимания между народами наших стран.

Перевод — дело, несомненно, трудное, особенно художественный перевод. Переводчик обязан не только хорошо владеть языками, с которого и на который он переводит. Он должен также глубоко разбираться в жизни общества, в котором происходят события романа, уметь передать стиль и особенности языка автора.

Настоящая книга познакомит читателя с произведениями двух современных египетских писателей: романом «Любовь в изгнании» Баха Тахира в переводе Валерии Кирпиченко и повестью «Комитет» Саналлаха Ибрагима в переводе Дмитрия Фролова и Т. Оболенской. Если авторы принадлежат к числу самых известных в настоящее время в Египте прозаиков, то переводчики — известные российские арабисты, имеющие большой опыт перевода арабской литературы. Поэтому я надеюсь, что русский читатель получит удовольствие от чтения этой книги.

Надеюсь и на то, что перевод сочинений египетских писателей в России продолжится. Египетская литература наших дней богата авторами и произведениями, заслуживающими перевода. В то же время египетский читатель, полюбивший произведения русских классиков, с нетерпением ждет перевода на арабский язык новых сочинений современных русских писателей.

Д-р Али Галиб Ахмед Галиб, советник по культуре Посольства Арабской Республики Египет в Москве.

Вступительная статья

Романисты Баха Тахир и Саналлах Ибрахим принадлежат к поколению шестидесятых годов XX века, так называемому поколению «новой волны» в египетской литературе. В свое время возникновение этого молодежного течения вызвало немало споров, и весьма шумных, в египетской литературной критике. Спорили о причинах «бунта» молодых, о том, насколько серьезны их претензии на радикальное «обновление» литературы, пытались уяснить их литературную генеалогию, понять, не являются ли их эксперименты лишь бурей в стакане воды, простым подражанием европейской литературной моде. Некоторые из молодых утверждали, что они «поколение без отцов», но это, конечно, не так. Отцы были, и отцов было много: и свои, египетские, Нагиб Махфуз, Юсуф Идрис — классики современной прозы, прошедшие школу европейского и русского реализма, а в произведениях шестидесятых годов искавшие опоры в нравственных идеях Достоевского, — и метры французского экзистенциализма Сартр и Камю, авторы французского нового романа Натали Саррот и Ален Роб-Грийе, драматурги театра абсурда Беккет и Ионеско, не говоря уже о таких фигурах, как Джойс, Кафка и Фрейд, интерес к которым в то время необыкновенно возрос. Внелитературные же причины появления в египетской литературе «рассерженных молодых людей» крылись в неудовлетворенности значительной части интеллигенции результатами революции 1952 г., в отсутствии ясной общественной перспективы, в преследованиях, которым подвергались левые силы. Поражение в арабо-израильской войне 1967 г. усугубило мрачные настроения в литературе и в среде литературной молодежи. И хотя первый роман С. Ибрахима «Всюду этот запах» — он считается первым образцом египетского нового романа — вышел, искромсанный цензурой, еще в 1966 г., действительность предстала в нем, как видно уже из названия, в самом удручающем свете.

Теперь, по прошествии нескольких десятилетий, ясно, что новая волна в египетской литературе не была скоропреходящим поветрием и что намерения молодых писателей были вполне серьезны. Те талантливые шестидесятники — кроме Б. Тахира и С. Ибрахима следует назвать Юсуфа аль-Куаййида, Гамаля аль-Гитани, Мухаммеда аль-Бусати, Ибрахима Аслана и других, — которые сумели выстоять в борьбе с житейскими трудностями и в водовороте общественно-политических перемен, до сих пор занимают ведущие места в египетской прозе, несмотря на то что за истекшие десятилетия в литературу пришло несколько новых, также богатых талантами поколений.

Своим творческим долголетием эти писатели-шестидесятники обязаны тому, что их творчество сохраняет постоянную связь с быстро меняющейся египетской действительностью и с вызовами времени. При этом, если какие-то изначально принятые каждым для себя творческие установки и индивидуальный стиль остаются узнаваемыми, повествовательные структуры, жанровые формы их произведений меняются и разнообразятся с ростом индивидуального мастерства и с развитием всей египетской литературы, которая за последние полвека фактически полностью интегрировалась в мировой литературный процесс.

Притом, что Б. Тахир и С. Ибрахим очень разные писатели, как романистов новой волны их объединяет отказ от принципа авторского всеведения. Повествователь в их романах — лицо, очень близкое автору, хотя и не идентифицирующееся с ним, — ведет рассказ о себе, о своем личном жизненном опыте, выражает собственное отношение к происходящему вокруг, избегает «идеологической заданности». В отличие от эпического романа своих египетских предшественников, они создают тип интроспективного психологического романа, в котором реальность отображается в индивидуальном субъективном сознании рассказчика. Тем не менее, свою главную задачу авторы видят в том, чтобы «писать правду». И решают её по-разному. Опорой достоверности отображаемого мира для С. Ибрахима становится, помимо личного опыта, документализм. Он вставляет в романный текст материалы прессы, отрывки из общественно-политических исследований, подтверждая ими собственные наблюдения и впечатления. Использование различного рода публикаций оправдывается тем, что постоянный герой-повествователь в ранних романах С. Ибрахима — безымянный и безработный журналист, к тому же недавно выпущенный из тюрьмы. Он же выступает в роли рассказчика и в повести «Комитет» (1981), представляющей собой памфлет на политику «инфитаха» (открытых дверей), провозглашенную президентом Египта Анваром Садатом. Гротескные образы членов «комитета», приводящие на намять щедринских градоначальников города Глупова, несколько неожиданным образом сочетаются в повести с кафкианскими мотивами. Однако в личности самого рассказчика скорее угадываются черты стоических героев-одиночек Хемингуэя и «Чумы» Альбера Камю. С. Ибрахим пишет жестко, насмешливо, маскируя насмешкой боль за свою страну, снова, после недолгого периода независимости, оказывающуюся во власти иностранного капитала. Так рядовой египтянин — «человек улицы» — с помощью смешных и острых анекдотов преодолевает и жизненные передряги, и горечь военного поражения.

В последующем творчестве С. Ибрахим продолжает следить за судьбами Египта в современном мире (романы «Затун» (1992) и «Шараф» (1997), своего рода диптих, рисующий «женскую» и «мужскую» ипостаси Египта), возвращается в не столь отдаленное прошлое — в историю гражданской войны в Ливане («Бейрут, Бейрут» (1984)), национально-освободительного движения в странах Востока (роман «Варда» (2000)), во время поездки в США пытается беспристрастно и объективно, насколько это возможно, вооружившись знанием серьезных исторических трудов, разобраться в устройстве американского общества, понять американский образ жизни, а также природу арабо-израильского конфликта (роман «Амриканли»(2003)). Он один из самых читаемых египетских писателей.

Б. Тахир начинал как новеллист, и первый сборник его ранее уже опубликованных в периодике рассказов «Сватовство» вышел только в 1972 г. Уже в ранних рассказах Б. Тахира определился основной тип его героя-повествователя — человека мужественного, общественно активного и вместе с тем тонко чувствующего, способного сострадать другому. Таким он остается и в написанных позднее романах «К востоку от пальм» (1983), «Тетушка Сафия и монастырь» (1991), «Любовь в изгнании» (1995) и в последнем по времени — «Оазис, где заходит солнце» (2007), — этот роман получил Арабскую Букеровскую премию. Профессия повествователя от романа к роману меняется (студент, археолог, журналист, военный), и язык повествования — сдержанный, лаконичный, лишенный патетики и одновременно наполненный поэзией чувств, — одно из самых действенных художественных средств раскрытия его личности, мира его души. Лиричность прозы Б. Тахира оттеняется и обязательным присутствием в ней природы, пейзажными зарисовками, не так часто встречающимися в египетской литературе, тем более в городской. В романах, действие которых происходит в Египте, почти непременной частью пейзажа являются развалины древнеегипетских храмов и памятников, свидетели былого величия египетской культуры. В романе «Любовь в изгнании» приметой уходящего времени и уходящей жизни становится смена времен года в европейском городе. В этом романе Б. Тахир использует и документальные материалы: с ними постоянно имеет дело повествователь-журналист, профессиональная деятельность позволяет ему быть в курсе происходящего в разных уголках планеты.

Годы, прожитые в Европе, расширили представление писателя о мире, позволили лучше понять расстановку главных политических игроков на мировой арене. Покой и уют европейского города, в котором живет герой романа «Любовь в изгнании», обманчивы, жизнь в нем оказывается не только сложной, но и опасной. Героя гнетет сознание своего бессилия перед лицом жестокого, раздираемого взаимной враждой мира, в котором властвуют сила и деньги. Мучает его и чувство вины за собственные ошибки, за проявления слабости, эгоистичную заботу о личном благополучии. И искренняя, страстная любовь не спасает любящих друг друга героев от жестокости мира, в котором любовь и политика завязаны в тугой узел. Поэтому название романа может быть истолковано двояко: как чувство двух людей, встретившихся в чужой стране, и, шире, как изгнание из мира самой любви.

В. Н. Кирпиченко

БАХА ТАХИР

Любовь в изгнании

Перевод В. Н. Кирпиченко

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Обычная пресс-конференция

Я влюбился в нее отчаянно и безнадежно, полностью сознавая, что она для меня — запретный плод.

Она была молода и красива, а я стар, разведен и отец двоих детей. Я не мог себе позволить даже помыслить о любви и поэтому никак не проявлял своих чувств.

Но она — потом уже — сказала: это было видно по твоим глазам.

Я — каирец, которого его родной город изгнал в ссылку, на Север. Она, как и я, иностранка в этой стране, однако же европейка, обладательница паспорта, который позволяет ей ездить по всей Европе, как по родному городу. Случайно встретившись в городе N, где я работал, мы стали друзьями.

Работал? Какая ложь! На самом деле я ничего не делал. Я числился корреспондентом одной каирской газеты, которую мои корреспонденции абсолютно не интересовали. Наоборот, в редакции скорее были заинтересованы в том, чтобы я ничего не писал.

В полдень, во время обеденного перерыва, разбивавшего рабочий день — для тех, кто работал, — на две половины, мы вместе пили кофе. Она рассказывала о себе, я — о себе. Но больше нас сближало молчание, те моменты, когда мы любовались через стекла кафе вытянувшейся на противоположном берегу реки изогнутой горой, похожей на крокодила с длинным хвостом.

Но, влюбившись, я сделался болтливым. Пытался укрыться за баррикадами слов, чтобы не выдать себя. Слова, пустые, трескучие, забавные тянулись из меня безостановочно, как нить из шелковичного червя, охваченного безумным порывом ткачества.

Быть может — теперь уж и не знаю, — я бессознательно плел вокруг нее словесную сеть. А она глядела на меня своими милыми глазами, улыбалась и спрашивала: откуда у тебя берется столько слов? Это моя профессия — говорить, но ты превзошел меня!

Но в тот полдень я не мог говорить, путался, запинался. Нить слов постоянно рвалась, тянулись долгие минуты молчания, я рассеянно смотрел на реку, она, наклонив голову, крутила на блюдечке пустую кофейную чашку. Я видел лишь ореол ее густых волос и ее прямой нос. Когда я молчал слишком долго, она вдруг поднимала голову и говорила: продолжай, продолжай. Но разговор не клеился.

Выйдя из кафе, мы направились к стоянке моей автомашины… Я довезу ее, как и каждый день, до учреждения, в котором она работает, распрощаюсь и сделаю вид, что тоже возвращаюсь на работу.

Возле машины она предложила: «Если не возражаешь, давай немного пройдемся пешком».

Она шла, вопреки обыкновению, медленным шагом, а пройдя немного, остановилась и решительно произнесла: «Слушай, я больше не хочу тебя видеть. Не сердись, но нам лучше не встречаться. Мне кажется, я полюбила тебя, а я этого не хочу. Не хочу после всего того, что мне довелось пережить».

Я знал, что ей довелось пережить. Помолчав, сказал: «Как хочешь». И долго смотрел ей вслед, когда она торопливо уходила от меня.

Но началось все не с этого.

Вначале все было совсем иначе. В тот день я долго колебался — идти или не идти на пресс-конференцию. Я заранее знал, что если повторю то, что на ней будет говориться, в своей корреспонденции, моя каирская газета ее не опубликует, а если и опубликует, то урежет и выхолостит, переставит абзацы так, что читатель не поймет, о чем в действительности шла речь и в чем суть дела. Об этом я размышлял по дороге на аэродром. В тот день прибывал рейс из Каира, которым могли неожиданно нагрянуть важные гости, любившие посещать этот город. Мог приехать какой-нибудь министр и сделать заявления, которые редактор моей газеты с радостью поместил бы на первой странице и был бы, наконец-то, доволен мной. «Министр… заявил: наша экономика выходит из кризиса… Мы рассчитываем на сотрудничество с Европой на этапе экономического роста». Я крутанул руль, направляя машину в сторону аэродрома. Редактор очень обрадуется этому «экономическому росту», он каждую неделю фигурирует в его статьях. Уже многие годы экономика у него то и дело выходит из кризиса и вступает в этап роста. Почему же не сделать ему приятное, если появится возможность?.. К чему мне ехать на эту скучную пресс-конференцию в такое прелестное летнее утро?.. Или я действительно любитель сам создавать себе трудности, как говаривала когда-то Манар? Но, с другой стороны, зачем мне и аэродром?.. Кто сказал, что министр прилетит или что редактор жаждет получить от меня статью? Не лучше ли замолкнуть окончательно? Тем самым я избавлю его от неприятных объяснений: клянусь Аллахом, твоя статья запоздала; или: мы напечатали ее, но в последний момент поступила информация из администрации президента и «съела» целую полосу; или: ты знаешь, я тут разбираюсь с парнем, который не доложил мне твой материал, я задал ему перцу… и т. д., и т. п. К чему ставить в неловкое положение редактора и самого себя? Зарплата ведь идет, а это главное. Так воспользуемся же этим чудесным днем.

Я свернул с шоссе на боковую дорогу, поднимающуюся через лес в гору, и, проехав немного, остановился под деревьями. В лесу было свежо и тихо. Молодая, только что распустившаяся, почти прозрачная листва нежно зеленела. Высокие кроны деревьев слабо покачивались под легким ветерком, пронизываемые солнечными лучами. Светлые волны одна за другой пробегали по траве и высвечивали маленькие желтые и белые цветочки, который так украшают землю ранним летом. Когда мы с Манар первый раз поехали в недельную туристическую поездку за границу, в Болгарию, мы оба были очарованы этой россыпью цветов на траве. В лесу Манар спросила: «Их нельзя рвать?» «Не думаю», — откликнулся я, и она стала собирать букет, подбирая цветовую гамму. А когда взглянула на готовый букет, в голосе ее прозвучало разочарование: «Они были так хороши на земле!» И впрямь, маленькие цветочки погибли сразу же, их лепестки склонились над круглыми желтыми сердечками, а тонкие стебли повисли в руках Манар. «Наверное, эти цветы не могут жить без земли», — сказал я, взял увядший букет и отшвырнул его подальше. Оставил лишь один желтый цветок, самый большой из всех, сохранивший свою свежесть. Я воткнул его в волосы Манар и восхитился: «Какая же ты красивая!» Она и вправду была очень хороша с желтым цветком в черных волосах, и я поцеловал ее, и мы засмеялись, счастливые. Потому что тогда мы были счастливы, впервые в жизни гуляя по зеленому необъятному лесу. Однако вечером, в гостинице, меня ожидала расплата. Где, в каком темном уголке памяти хранит Манар всякие нелепые мелочи из числа тех, о которых я забываю моментально? Каким образом рождаются у нее идеи, которые другому и в голову-то никогда не придут?.. Вдруг она спросила меня как бы в шутку:

— Уж не случалось ли тебе и раньше, еще до меня, бывать в Европе.

Я ответил ей в тон:

— Конечно, и много раз, с секретными заданиями. А почему ты спрашиваешь?

— А как иначе ты мог знать, что эти цветы живут только пока они в земле?

Я промолчал, но это меня не спасло. Уже с оттенком язвительности она продолжала:

— Почему ты так разговариваешь со здешними людьми?

— Как «так»?

— С такой преувеличенной вежливостью. И со всеми — в гостинице, на аэродроме, в магазинах. У тебя что, комплекс иностранца?

— Но, Манар, разве в Египте я разговариваю с людьми иначе?

Она поджала губы и покачала головой из стороны в сторону, словно раздумывая, прежде чем вынести приговор:

— Нет, но все же здесь ты добавляешь каплю меду. Думаю, это комплекс иностранца.

Я искал подходящий ответ, но раздумал и сказал просто:

— Возможно, ты права. Я буду следить за собой.

Я уже давно научился подлаживаться к ней в моменты, когда ею овладевало раздражение. Я был… Но хватит! Будь справедлив. Ведь и она тоже старалась приноравливаться к смене твоих настроений. Дело вовсе не в этих невинных цветах. А в чем же? Может быть, ошибка была допущена в самом начале? Но где и какая?.. Ведь я помню, как полюбил ее и как она сказала, что тоже любит меня. Наверняка она любила меня в то время. Иначе зачем же мы поженились? Я был самым бедным из немалого числа из редакторов, которые захотели жениться на ней, как только она пришла работать в нашу газету. Меня, как и всех, пленили ее приветливая улыбка и манера разговаривать, глядя прямо в глаза собеседнику. Я был пленен больше других, и мне приходилось делать над собой невероятное усилие, чтобы держаться с ней нормально, так же, как с другими сотрудницами редакции. Я всегда старался отводить глаза в сторону от того места в нашей просторной редакторской, где сидела она. Она первая начала подходить к моему столу — то посоветоваться с более опытным коллегой по поводу темы статьи, то показать написанное, прежде чем отдать в типографию. Потом стала делиться со мной своими домашними проблемами: они настаивают, чтобы она выходила замуж, и демонстрируют ее женихам словно товар. Она ни за что не выйдет замуж подобным образом. Она сама выберет себе мужа. Почему только мужчина имеет право на выбор?..

Эти разговоры меня напугали. Я подумал, что она не была бы со мною столь откровенна, если бы ее выбор пал на меня. Однако же я рискнул сделать ей предложение, и оно не было отвергнуто. Когда мы шли рука об руку по набережной Нила, она смеясь сказала:

— Мама говорит, неужели ты не нашла никого другого, кроме этого нищего журналиста? Ради него ты отказываешься от офицера и от врача! — И пожимая мне руку, с удивившей меня гордостью добавила:

— Это значит, что мама любит тебя и согласна на тебя!

Я уже успел понять, что мама — главная. В присутствии отца, простота и доброта которого понравились мне с первого знакомства, Манар испытывала некоторую неловкость. Она стеснялась, когда он появлялся в гостиной в пижаме или в галабее[1] и начинал с явным удовольствием рассказывать, как начальник похвалил его сегодня за составленный им документ. Как он по дороге со службы купил арбуз у торговца, поклявшегося, что арбуз «бесподобный», а арбуз оказался белее не бывает, и он тут же пошел и вернул его вралю-торговцу. Потому что он знает свои права и никому не позволит смеяться над собой.

Лицо Манар при этих рассказах покрывалось краской, а в глазах матери я читал молчаливый упрек. Но после того как мы поженились, мать уже не стеснялась выговаривать мужу в моем присутствии. А Манар прямо-таки плакала из-за того, что после выхода на пенсию отец привык выходить на улицу в галабее и часами сидеть то у парикмахера, то у бакалейщика или на лавочке рядом с баввабом.[2] Сквозь слезы она твердила: «Как тебе не стыдно, папа… Наша репутация, папа». А он смущенно оправдывался и обещал, что больше не будет. Однако, когда он умер, Манар горевала безутешно и оплакивала его долгие месяцы. Она разговаривала с ним как с живым, спрашивала, каково ему там, почему он нас покинул и скучает ли он по ней. Мне слышались в этих причитаниях, помимо искреннего горя, еще и отголоски угрызений совести, и дальнейшее подтвердило мои догадки. Манар все чаще стала вспоминать об отце как о высокопоставленном чиновнике и сильной личности, которого все сослуживцы боялись по причине его решительности и неподкупности, хотя лично он никому не причинял зла. С течением времени она и сама уверовала в это. Бывали случаи, когда она требовала от меня быть решительным как ее отец. Помню, когда меня отстранили от работы в газете, и мне нечем было заполнить образовавшееся пустое время, я задержался однажды в парикмахерской, вступив в какой-то незначительный разговор с уже подстригшим меня парикмахером, и вдруг испугался, поспешил вернуться домой и сразу сел к столу писать план моей будущей книги. С возрастом Манар стала все больше походить на свою мамашу. Она, например, упрекала меня в том, что я балую наших детей, но стоило мне наказать одного из них, как приходила в ярость и кидалась защищать его. Наказывать имела право только она сама, и чаще всего это происходило по пятницам, когда мы отправлялись на прогулку. Тут она начинала вспоминать все их прегрешения или проявления «невоспитанности», как она выражалась, за которые полагалось наказание в виде лишения карманных денег либо запрета пойти в гости к друзьям или родственникам. Увидев меня играющим в шахматы с Халидом, обвиняла меня в том, что я отвлекаю сына от занятий. А если я брал на руки Ханади и начинал кружиться с ней, отчего девочка заливалась смехом, Манар говорила, что именно из-за этой игры у ребенка на прошлой неделе болел живот. Когда я заметил, что Халид любит стихи, и стал поощрять его больше читать их, она заявила, что не следует «путать» мальчика, у которого явные способности к математике. А когда…

Нет, хватит! Еще раз остановись и подумай. Что ты хочешь этим доказать? Что она подчинила детей своей воле? Пусть так! Но где был ты? Почему не приложил больших усилий к тому, чтобы сблизиться с ними? Не в том ли дело, что тебя никогда не было дома, что ты пропадал либо в редакции, либо в Социалистическом Союзе[3], либо за границей?.. И в чем конкретно ты ее упрекаешь?.. И причем здесь история с парикмахером? Какое она имеет отношение ко всему этому? Ты ищешь причину, истоки случившегося, ошибки, допущенные тобой и ею. Но ведь дело-то совершенно в другом!

Неожиданно я увидел в лобовом зеркале свое лицо, мрачное, потерянное, и поспешил отвести глаза. Нет, хватит ворошить прошлое! Тем более здесь, в этом чудесном месте, таким светлым солнечным утром. Сегодня я не поддамся этим бесконечным воспоминаниям, которые тянутся одно за другим, и в каждом из них Манар, заслоняющая собой все остальное. Сегодня не хочу! А если даже тишина этого леса не спасает меня от них, то прочь отсюда!

И я включил мотор.

* * *

Когда я вошел в холл гостиницы, пресс-конференция еще не началась. Два сдвинутых вместе стола и три стула должны были служить трибуной для выступающих, а из трех десятков стульев, поставленных рядами в зале, было занято не более шести-семи — журналисты сидели молча, и было похоже, что они пришли сюда, как и я, потому что не нашли себе другого занятия. Да и кому было приходить? Кого это волнует здесь или в любом другом месте? Кто заинтересуется пресс-конференцией, устраиваемой комитетом под названием «Международный комитет врачей по правам человека против нарушения прав в Чили»? Какая Чили и какие права?! Кончилось то время, когда ужасались истреблению тысяч людей на стадионе в чилийской столице. Кончилось время, когда проливали слезы но убитому солдатами Альенде. Он погиб три года спустя после смерти Абд ан-Насера. Против Насера вели борьбу, обзывая его диктатором. Но Альенде-то был избран путем выборов! Сказал волк ягненку: если бы ты не взбаламутил воду, потому что ты диктатор, то я взбаламутил бы ее, потому что ты демократ. Так и этак быть тебе съеденным. А кто сейчас вспоминает Пабло Неруду?.. Не припомню, чтобы я хоть раз увидел его имя в наших газетах после того, как он умер десять лет назад, умер от горя в дни военного переворота в своей стране. Его заставили умолкнуть окончательно, чтобы он перестал петь, чтобы не говорил таких слов: «На берегах всех стран звучит мой голос, потому что это голос тех, кто молчит, потому что все, кто не умеет петь, поют сегодня моим голосом».

В дни моей юности я постоянно читал стихи Неруды в наших газетах. В те времена газеты писали, что победа народа в любой стране — это вклад в нашу свободу. Мы оплакивали тогда Кваме Нкруму и Патриса Лумумбу, а по каирскому радио звучали песни в честь героев Порт-Саида, Алжира, Малави. Одни народы подавали весть другим, битвы прорастали цветами. Да, и битвы дают жизнь цветам! Я вспоминаю одного друга тех лет — в глазах его блестели слезы, когда он читал нам поэму «Дети в моей стране умирают от голода, а рыбы в море пьют кофе». Сейчас никто над этим не плачет. Никто не ужасается, когда хозяева мира топят кофе в океане или давят катками горы яиц. Люди мыслят рациональней, чувства поостыли. Глаза слезятся лишь от долгого сидения перед телевизором. В том числе и ваши глаза, лицемеры, с вашим международным комитетом врачей!

* * *

В моих руках была брошюра, взятая наугад из стопки брошюр на столике, возле входа в конференц-зал. Я перелистал страницы. Трибуна все еще была пуста, несмотря на то что время открытия пресс-конференции давно наступило. Я пробежал глазами по строчкам: способы пыток в чилийских тюрьмах, все те же, уже описанные в предыдущих бюллетенях комитета по Чили и другим странам Латинской Америки, по странам других континентов. В Чили более всего распространены пытки электрическим током: по телу человека, привязанного к железной кровати и накрытого клеенкой, водят электродом. Это причиняет нестерпимые муки, последствия которых дают себя знать потом в течение нескольких лет. Применяют также способ, именуемый «игла»…

Заслышав шум в зале, я поднял глаза от брошюры — к трибуне направлялся высокий седой мужчина. Усевшись за стол, он обвел глазами полупустой зал. Во взгляде его не выразилось ни малейшего удивления. Он начал говорить, и по его английскому я догадался, что он либо немец, либо какой-нибудь скандинав. Он представился как Мюллер, врач по профессии. Извинился за опоздание и обещал объяснить причину позже. Сообщил, что комитет, который он представляет, объединяет врачей-добровольцев из разных стран и ставит перед собой задачу защиты прав человека в целом, но главным образом в области здоровья и медицины. В Чили комитет столкнулся с очень серьезными случаями нарушения прав политзаключенных, число которых составляет несколько тысяч. Он начал приводить примеры, рассказывать о пытках заключенных электричеством, лишением сна, о сексуальных надругательствах и других истязаниях. Зачитал имена умерших под пытками.

Потом ему стали задавать обычные вопросы, уточняя некоторые детали и цифры. Но неожиданно с места поднялся один знакомый местный журналист. Его газета, которая называлась «Родина», регулярно выступала с нападками на иммигрантов из Чили и других стран и требовала их высылки. В публикациях газеты говорилось, что из-за иммигрантов, наводнивших страну, растет преступность, загрязняется окружающая среда и что надо спасать родину от угроз, которые несет с собой наплыв иммигрантов. Обращаясь к доктору Мюллеру, журналист задал ему провокационный вопрос: не считает ли он, что в Чили, несмотря на все, что о ней говорится, больше порядка, чем во многих других странах? И не считает ли он, что число умерших в тюрьмах намного меньше числа погибших в гражданских войнах в соседних с Чили странах?

По залу прокатился гул возмущения, а журналистка, сидевшая передо мной, громким голосом спросила:

— Не пригласить ли на эту пресс-конференцию чилийских генералов?

Ее поддержали подобными же репликами другие присутствующие. Доктор Мюллер постучал пальцем по столу и невозмутимым тоном ответил корреспонденту «Родины»:

— Я не политик, и мы не политическая организация. Мы врачи и говорим об установленных и проверенных нами фактах. Но хочу напомнить вам, что до военного переворота никто в Чили не погибал ни в партизанской войне, ни в тюрьмах. С этим и следует сравнивать, если вы настаиваете на сравнениях.

Взглянув на свои часы, Мюллер сказал:

— Прошу прощения, мы арендовали этот зал на один час и немного задержались с началом из-за возникшей проблемы перевода с испанского языка выступлений свидетелей. Нам очень важно, чтобы вы их выслушали.

Сидевшие в первом ряду мужчина и девушка поднялись со своих мест и сели рядом с Мюллером, а он продолжал:

— Должен был прийти опытный переводчик, но в последний момент отказался. Нам вызвалась помочь наш друг Бриджит Шифер, за что я выражаю ей благодарность.

На Бриджит был синий костюм, похожий на те, которые носят стюардессы. Вокруг шеи повязан розовый шарфик. Усаживаясь между Мюллером и мужчиной, она со смущенной улыбкой обратилась к журналистам:

— Извините меня, если я буду говорить медленно, я первый раз в жизни работаю переводчицей.

Она была так красива, что журналисты глядели на нее, не отрывая глаз, а один воскликнул:

— Мы с радостью извиним вас. Пожалуйста, не торопитесь.

Все рассмеялись, но доктор Мюллер вновь постучал пальцем по столу и серьезно, даже с упреком произнес:

— Я уже обращал ваше внимание на то, что это свидетельство для нас особенно важно, поскольку оно касается и работников медицины. Но я предпочитаю, чтобы вы сами услышали — и сделал знак сидевшему рядом с Бриджит мужчине.

Тут я наконец отвел от нее взгляд. Со своего места я не мог разглядеть лицо мужчины, наклонившего голову так низко, что она почти касалась его скрещенных на груди рук. Видел лишь его черные вьющиеся волосы. Он заговорил тихим голосом, и Бриджит, видимо, попросила его говорить громче, потому что он повторил свои слова, но все еще не поднимая головы. Когда он останавливался, Бриджит переводила сказанное на английский, принятый в этой стране в качестве языка общения в журналистской среде.

Он назвал себя: Педро Ибаньес, 36 лет, работает таксистом в Сантьяго. В начале этого года он ожидал своей очереди на стоянке такси перед центральным вокзалом. Из здания вокзала вышел человек с чемоданом в руке и направился к стоянке. Неожиданно путь ему перегородил какой-то водитель, которого Педро никогда раньше не видел, и попытался взять у него чемодан, указывая на такси, стоявшее несколько в стороне. Человек не отдал чемодан, подошел к машине Педро, первой в очереди, сел в нее и назвал адрес. Тронувшись с места, Педро заметил, что другое такси двинулось вслед за ним. Кроме водителя, в нем находились еще какие-то люди. Пассажир тоже заметил преследование. Он постоянно оглядывался назад и казался взволнованным и испуганным. Педро тоже испугался, а пассажир все время торопил его: скорее, скорее. Потом сказал:

— Они из Управления национальной безопасности, хотят взять меня.

Педро собрался было остановить машину и высадить пассажира, но не решился. А когда человек потребовал свернуть с центральной улицы на боковую, Педро выполнил его приказ. Потом он очень раскаивался, это была неудачная мысль. На оживленной центральной улице сидевшим в преследовавшей их машине было бы трудно предпринять какие-то действия, а тут они оказались на боковой, где машин почти не было. Педро гнал изо всех сил, чтобы уйти от них, но как уйдешь от новой и быстроходной машины! Пассажир тоже понял это, перестал оборачиваться назад, пригнулся на сидении и сказал Педро:

— Слушай, мне очень жаль, что я втянул тебя в эту историю.

Педро не знал, что это за история, но когда другая машина нагнала их у одного из светофоров, пассажир внезапно открыл дверцу, выпрыгнул и кинулся бежать. Успел пробежать всего два шага. Когда начали стрелять, Педро соскользнул с сидения вниз, но в тот же момент почувствовал, как пуля ударила его в бок. А пассажир лежал на асфальте, и кровь фонтаном била из его головы.

Педро говорил размеренным голосом, и Бриджит так же размеренно его переводила, смотря то на него, то в зал. Но я заметил, что лицо ее постепенно каменеет, а голос звучит все громче. Педро указал пальцем место в боку, куда попала пуля. Доктор Мюллер рукой сделал ему знак говорить быстрее и указал на часы. Педро кивнул головой. Он уже забыл свою робость и смотрел прямо в лица сидящих в зале. У него были большие глаза, а под ними — громадные темные пятна, словно перевернутые брови. Я подумал, что это, видимо, следы бессонницы.

После знака, сделанного доктором Мюллером, Педро заговорил так быстро, что Бриджит еле поспевала за ним, иногда даже просила повторить сказанное. История была не очень связной. Педро снова указал пальцем место, на этот раз на груди, куда попала пуля. Говорил, что он, конечно, не знал пассажира. Потом спохватился, сказал, что пуля вошла в бок и застряла в груди… так ему говорили врачи в больнице. А пассажира он видел впервые и думает, что он был убит наповал, нет, он уверен в этом, ведь он своими глазами видел кровь и куски мозга на мостовой, прежде чем потерять сознание. А когда офицер в больнице допрашивал его, он чувствовал страшную жажду, он шевельнул пальцем — вот так: «не знаю», а офицер выдернул из его вены иглу — ему как раз переливали кровь — и вынул изо рта трубку баллона с кислородом.

— Я брошу тебя умирать, — сказал офицер, — потому что ты друг Каптилло. Почему он выбрал именно твою машину?

Конечно, врач видел все происходящее, а офицер был из Управления национальной безопасности. Когда он лишил меня кислорода, я начал по-настоящему умирать, совсем не мог дышать. А имя Каптилло слышал впервые. Ни я, ни мой брат не слыхали этого имени… Когда я попытался сказать это офицеру, изо рта у меня хлынула кровь, и я опять потерял сознание. Но на следующий день, когда я очнулся, они снова начали меня допрашивать. На этот раз их было трое, они расспрашивали меня о моей семье, правда ли, что мы все социалисты, что принадлежим к партии Альенде? Мы-то родом из деревни, но когда там начали распределять земли богачей между бедными, мы даже не взяли землю, ни я, ни мой брат. Поэтому после переворота, когда богачи вернулись, нас не тронули, не бросили в тюрьму вместе с крестьянами, которые получили земельные участки. Но я не мог этого объяснить, я так ослаб, что не мог говорить. Тогда один из офицеров протянул руку и закрыл кислородный кран. Я опять почувствовал кровь в горле и во рту, она булькала там, но у меня не было сил ее выплюнуть. Пришел врач с каким-то аппаратом, вставил его мне в горло и начал откачивать кровь. Набралось несколько бутылок. Врач сказал, что советует мне отвечать на вопросы, чтобы остаться в живых. Но он не открыл кислородный кран. Все же он сказал офицеру, что я не в состоянии разговаривать. Педро вытянул вперед руки и громко спросил, обращаясь к залу: «Как может человек разговаривать без кислорода?!»

Корреспондент газеты «Родина» засмеялся. Все устремили на него возмущенные взгляды, а кто-то даже крикнул «цыц!». Но тот и бровью не повел. Педро почувствовал неловкость и растерялся. Потом снова опустил голову и продолжил свой рассказ:

— Это случилось, наверное, на третий… нет, на четвертый день. Они привели моего брата Фредди — он студент университета — и сказали, что он социалист, что они установили это точно, а я лжец. Они требовали от меня рассказать все, что я знаю о Каптилло. Но если я не знаком с Каптилло, что я могу о нем рассказать?.. В тот день я еще не мог шевелиться, лежал на постели и смотрел, как они срывали с Фредди одежду, как засунули ему в рот полотенце, положили его на железную кровать рядом с моей… Я мог двигать только глазами. Я крикнул, что Фредди не знает Каптилло и я его не знаю. Я крикнул, но из моего рта не вышло ни звука. Я увидел, что они кладут электроды на тело Фредди… Врач на мгновение приложил стетоскоп к груди моего брата, затем кивнул головой офицеру и удалился. Но он еще был тут, когда они включили ток… Я услышал крик Фредди несмотря на полотенце, которым был заткнут его рот. Увидел, как его голое тело изогнулось высокой дугой и рухнуло так, что сотряслась кровать. В тот момент я смог заговорить и сказал…

Но мы, в зале, так и не узнали, что сказал Педро Ибаньес в тот момент. Бриджит Шифер внезапно оборвала свой быстрый, задыхающийся перевод, посмотрела в зал широко открытыми глазами, лицо ее вытянулось, губы задрожали. Педро вначале не заметил этого и продолжал говорить с опущенной головой на своем сбивчивом испанском. Из его слов можно было различить только… Фредди… Управление национальной безопасности… Каптилло… врач… Бриджит продолжала глядеть на нас, изо всех сил сжимая трясущиеся помимо ее воли губы. Она не плакала, она лишь молча глядела на нас широко раскрытыми синими глазами. Наконец Педро обратил внимание на тишину в зале и поднял свои обведенные черными кругами глаза.

Мюллер, также глядевший на Бриджит с другой стороны стола, протянул руку и положил ее на руку Бриджит, которая дернулась, словно укушенная и пробормотала что-то нечленораздельное. Встала и торопливыми шагами вышла из зала.

Мюллер проводил ее взглядом, обернулся к аудитории и, извинившись, заметил, что в любом случае время, отведенное для конференции, истекло.

— Единственное, что я могу добавить, — сказал он, — это то, что наш комитет разбирался с этим случаем, и все факты подтвердились. Педро удалось несколько недель спустя бежать из военного госпиталя, друзья помогли ему уехать из Чили. Он долго лечился в Канаде от последствий ранения и пыток. Что же касается его брата Фредди — Альфредо Ибаньеса, то он умер под пытками… Все подробности вы сможете найти в брошюрах, предоставленных в ваше распоряжение. Мы будем благодарны вам за любое сотрудничество в опубликовании этих фактов и…

Сидевшая передо мной журналистка поднялась с места, чтобы сфотографировать Педро, в некоторой растерянности переводившего взгляд с Мюллера на аудиторию. Закончив съемку и усаживаясь на стул, она воскликнула:

— Будь проклята эта работа!

Журналист Бернар отозвался из другого конца зала:

— Какая работа?.. Журналистика, национальная безопасность, медицина, электричество или вождение такси? — и, пнув ногой металлический стул так, что он звякнул, добавил:

— Или весь этот мир?

ГЛАВА ВТОРАЯ

Далекое прошлое… мертвое прошлое

Я остановился у выхода, перебирая лежавшие там брошюры. На обложке одной из них был портрет Педро Ибаньеса, а рядом портрет юноши, очень похожего на него — его брата Фредди, как я догадался. Такой же большой рот, пышная шевелюра, черные глаза под густыми бровями. В белой рубашке с расстегнутыми на груди пуговицами, он явно старался выглядеть старше своих лет — губы плотно сомкнуты, во взгляде достоинство. Меня не удивило то, что большинство журналистов покидали зал, не взглянув на брошюры. Они спешили разойтись, словно убегая от всей этой истории. Я знал, что еще до обеда все мы позабудем и Педро, и Фредди, и Чили, а те, кто должен посылать корреспонденцию в свои газеты, постараются найти другие сюжеты. Вдруг чья-то рука легла на мое плечо, и голос произнес:

— Я искал тебя.

Я обернулся, удивленный: Ибрахим?!

Да, он самый, Ибрахим ал-Махлави, после стольких лет! Еще больше похудевший, с сединой в волосах, но не утративший с возрастом своей былой привлекательности. Изобразив на лице улыбку, я протянул ему руку. Но он неожиданно обхватил меня за плечи и крепко обнял. Я слегка удивился.

Ибрахим, почувствовав мою сдержанность, разомкнул объятия и отступил на шаг со словами:

— Последний раз мы виделись много лет назад, не так ли?

Взглянул на мое смущенное лицо и улыбнулся:

— У тебя ведь хорошая память на стихи, помнишь, что сказал эмир поэтов[4]: «Стерла смерть причины нашей вражды»? Смерть унесла многое за эти годы, дружище, и больше нет смысла враждовать.

— Конечно, конечно, — пробормотал я… — Ты по-прежнему работаешь в Бейруте?