Обаламус

— Это о барьерах твоих? Так не вижу я, что за это время изменилось. Как было, так и осталось! Двух месяцев даже не прошло! Откуда у тебя вдруг взялся этот тон грядущего апокалипсиса?

— Ладно, начну сначала. Излагаю по пунктам, что непонятно, спрашивай. Договорились?

— Заметано. Пункт первый?

— Каждая цивилизация в процессе эволюции встречает три препятствия, назовем их барьерами или порогами. Первый — государственный, второй — корпоративный, третий — индивидуальный. Каждый барьер — преодоление соблазна уничтожить весь свой вид, отказ от формы суицида, совмещённого с уничтожением собственной расы. Встретившись с очередным порогом, разумный вид либо преодолевает его и движется дальше, либо гибнет на этом самом пороге! Так понятно?

— Ага, яснее некуда! Я, к твоему сведению — не идиот… И склерозом, кстати, тоже не страдаю! А потому, хорошо помню, что мы только-только прошли первый барьер. Наши ведущие государства преодолели тягу к коллективному самоубийству. А еще я не забыл твои слова о том, что между барьерами обычно пролегают многие столетия, а то и тысячелетия! Что изменилось?

— Об этом чуть позже! А сейчас я спрашиваю, по первому пункту все понятно?

— Да, по первому — всё!

— Тогда пункт второй: корпоративный барьер считается пройденным, когда соблазн коллективного самоубийства преодолевают негосударственные структуры — общественные или производственные сообщества. Индивидуальный — после того, как могущество отдельной личности возрастает настолько, что у неё появляется возможность самостоятельно, без чьей-либо помощи и поддержки, распорядиться жизнью своей цивилизации. Это ясно?

— Да! Ты всё это уже говорил, я помню. Ну и что? Нафига сейчас повторяться?

— А то, что каждому барьеру должно соответствовать адекватное уровню техники самосознание. К примеру, представь себе Кортеса с ядерным арсеналом США! Сколько просуществует Земля, после того, как он почувствует свои новые возможности в плане разрушения? При этом, заметь, что последствия ядерных ударов, даже ближайшие — радиоактивное заражение местности, например — он осознать просто не в состоянии. Вы смогли успешно пройти первый барьер потому, что психологически подготовились к нему раньше, чем получили техническую возможность прохода. Этот пункт понятен?

— Скорее да, чем нет. Но разве у нас не хватит времени психологически подготовиться ко второму барьеру за длинную череду грядущих десятилетий?

— Как раз об этом в третьем пункте! Твоя теория об антивещественной природе Солнца и других звезд не должна выходить в свет, потому что её публикация сразу же рывком приведёт человечество ко второму барьеру. На Земле не меньше ста корпораций, которые могут выслать серию спутников для её проверки и более двадцати из них имеют технические возможности в ближайшие десять лет запустить проект разгона одного из крупных астероидов. И сварить в кипятке всё живое на Земле, используя для этой цели направленный пучок солнечного света. А ещё через четверть века — любая группа террористов получит возможность уничтожить биосферу планеты. И всеобщая гибель землян станет абсолютно неизбежной.

— Ой… — усмехнулся я. — Только не говори мне, что Солнце на самом деле состоит из антивещества! Я же эту гипотезу только сейчас придумал! Пяти минут ещё не прошло! Почти что в шутку! А оно что? Всё всерьёз так и есть? Обалдеть можно!!!

— Скажи «сдохнуть» вместо «обалдеть», и попадешь в самую тютельку. До «сдохнуть» после публикации этой теории Земле останется лет пятнадцать-двадцать, максимум — шестьдесят…

Бред собачий! Я встряхнул головой, прогоняя наваждение… Или не бред? Гм-м-м… Ладно, примем пока его слова на веру, как временную гипотезу…

— И что ты предлагаешь? — спросил я Обаламуса. — Хочешь, чтобы, спасая от самоубийства планету, я попросил у Тимура нож и сделал себе харакири? Или достаточно будет повеситься?

— Не так радикально! Но, по сути, — ты прав… Следует отказаться от работы в лаборатории.

— Это четвертый пункт?

— Да. Нужно принести эту жертву. Взамен могу помочь тебе в другом виде деятельности. У меня есть кое-какие возможности, ты ведь знаешь? Конечно, они не безграничны. Но довольно велики. Судьбы Земли с их помощью перевернуть не получится, но для успешной карьеры — должно хватить.

— А дальше что? Станешь следить за мной до самой могилы?

— Нет, должность Координатора не предусматривает непрерывного присутствия. Контроль будет эпизодическим.

— А если до той же теории додумается еще кто-нибудь? Не такая уж она сложная! Ты сможешь приставить стукачей ко всем потенциальным первооткрывателям?

Не стыкуется что-то у него. Замолчал. Ага… Думает, значит! Ну-ну… Пусть поворочает моими извилинами, ему полезно. Или он сейчас своими извилинами ворочает, только — в моем мозгу?

— Я поставлю этот вопрос перед Советом Сообщества в ближайшее время, — неохотно признал свою ошибку Обаламус.

Не сверхцивилизация, а детский сад какой-то! Но нет худа без добра! Один камень с моей души инопланетянин этой ошибкой снял. Будь Обаламус душевной болезнью, никаких погрешностей в его действиях самому больному отыскать бы не удалось. Это я ещё в прошлом году из статей в профильных журналах вычитал.

Странное дело, еще недавно никак не мог решиться уйти в теоретическую физику. А когда выяснилось, что нужно от нее отказаться, меня вдруг до дрожи в коленках потянуло теоретизировать…

Но еще труднее было выбрать, чем заняться. Пожалуй, сильнее всего в свое время мне хотелось стать офицером. Но в девятом классе на медкомиссии в военкомате обнаружили повышенное содержание эритроцитов в крови, врачи поставили диагноз «эритремия» и посоветовали забыть о военном училище навсегда. Для армии я оказался в принципе годен, но с большими ограничениями и только рядовым.

Ко времени окончания школы диагноз заменили на «эритроцитоз». Посоветовали регулярно сдавать анализы крови, не допускать резкого обезвоживания организма и рекомендовали лечебные кровопускания. Для поступления на геофак препятствий не возникло.

С тех пор я регулярно сдаю кровь, тем более что в Боткинской донорам прилично платят. Получается четыре в одном: сдача анализов, лечебное кровопускание, приварок к стипендии и дополнительные выходные. Даже как-то жалко расставаться с такой выгодной болезнью, но раз военная карьера мне с ней не светит, делать нечего — придётся выздоравливать.

Разъяснил ситуацию Обаламусу.

— Хорошо, — сказал он. — Попробую! Только мне проще не уменьшать эритроциты, а увеличить сам организм. Сделаем тебя сантиметров на пять выше и килограммов на десять тяжелее, а железы того же размера оставим — вот эритроциты и стабилизируются в пределах нормы. Да, не переживай так! Я же тебе не жир наращу, а кости и мускулатуру! Идет?

— По рукам! — отвечаю. — Действуй!

Возвращаюсь в палату, а там как раз результаты повторных анализов на дизентерию пришли. Оказалось, что зря нас с Геной в стационар закатали. Здоровы мы. Намудрили что-то областные эпидемиологи.

С обоими соседями по палате я расстался тепло. Обменялся координатами и с Семеном Михайловичем, и с Тимуром. Гена при расставании не присутствовал, он сразу же за вещами убежал. Даже попрощаться не зашел. Они про Гену тоже не вспоминали.

Уж не знаю почему, но не смог я честно и прямо отказаться от предложения Семена Михайловича, хоть и чувствовал себя при этом распоследним лгуном и предателем. Понимал, конечно, что не по-людски получается, но словно держало что-то изнутри… А выйдя из палаты, решил: лучше письмо ему потом напишу.

22

Вот так и получилось, что пятый курс я начал с мыслями не о научной, а о военной карьере. А потому в первый же день занятий зашел в знакомый спортзал секции бокса.

Тренер наш Степан Арамаисович Саркисян встретил меня прохладно. Оно и понятно. Я там на первых курсах только зачет по физкультуре получал, а результатов особых не показывал. Да и то сказать, если бы по заднице лупили, ещё куда ни шло… Так, нет же! Все больше по черепу попасть норовят! А голова для научного работника — это что? Правильно, основное орудие производства!

Но теперь-то совсем другое дело. Сейчас мне нужны: во-первых, кандидатская книжка к концу года, или как минимум первый спортивный разряд и, во-вторых, пару победных кубков посимпатичнее завоевать не помешает. Это, чтобы начальство армейское человеком молодого офицера считало, а не «гражданским лицом в погонах».

Когда на весы встал, тренер и вовсе скуксился. Добавив с помощью Обаламуса восемь кило, я попал в самый ходовой вес, где кандидатов в сборную университета было намного больше, чем в этой команде мест. Но хоть не прогнал — и за то спасибо.

Иллюзий особых я не питал. Для выполнения задуманной программы требовалось не просто победить на первенстве МГУ, до которого оставалось меньше двух месяцев. Нужно было выиграть его с блеском и одновременно не перейти дорогу никому из признанных лидеров команды, потому что Саркисян — человек крайне осторожный. И он запросто может предпочесть яркому спортсмену стабильного. Или, говоря попросту, отправить на следующий этап не победителя, а серебряного призера. Если тот показывает лучшие результаты по сумме трех последних соревнований.

Но Степан Арамаисович сделал нетривиальный ход. Я от него такого, честно говоря, даже не ожидал. После тренировки он жестом велел задержаться для приватного разговора.

— Извини, Саша, но в «шестьдесят семь»[16] у меня уже полный комплект, а вот если поднимешься на вес выше, там места в сборной ещё не забронированы. В «семьдесят один»[17] на первенстве этого года — победитель получает всё. Мы поняли друг друга?

— Да, согласен, — пробормотал я, а что ещё оставалось говорить. — Только уж и вы тогда объясните, почему такие условия ставите?

— Ты сегодня на тренировке хорошо дрался. Раньше только время зря переводил, придуривался. А сегодня с азартом в бой лез. И удары у тебя теперь сильные, и защита непробиваемая. Только Исмаилов уже шестой год в этом весе очки с соревнований для команды приносит. Очень регулярно их добывает, между прочим. Ему меньше года в аспирантуре учиться осталось: последний шанс «мастера» здесь сделать. Так что уступить сейчас ты ему должен, а не он тебе. И ломать одному другого я вам не могу позволить. Ты понимаешь?

— Понимаю? Что ж тут непонятного? Но уж тот-то вес в случае победы мой?

— Там тоже есть неслабые ребята. Но молодые — всё у них впереди. А значит, всё достанется победителю: кубок, чемпионский значок, место в сборной! Это я твердо обещаю. Учти, победителю, значит — не обязательно тебе…

— Учту.

Всё было ясно, как «солнце в квадрате»[18]. Мне практически открытым текстом сказали, что нужно выигрывать с большим отрывом. Потому что все сомнения будут трактоваться в пользу противника. А если очень хочется взглянуть в глаза виновнику всего этого безобразия, достаточно просто подойти к зеркалу. Благо в нашем боксёрском зале оно — во всю боковую стену!

И я стал тренироваться вдвое интенсивнее.

23

До финала мы с Обалмусом дошли красиво, триумфально… Можно сказать: добежали вприпрыжку. Пять побед, все досрочные, все вместе уложились в два неполных раунда. Сегодня бой за первое место.

Саркисян не обманул. Обеспечил полную объективность. Боковые судьи — ребята из нашей секции. Самые нейтральные и беспристрастные из тех, кто уже вошел в сборную. Рефери — приглашен из другого спортивного общества. Ему наши местные интриги неизвестны и неинтересны.

Народу полный зал. Ещё бы! День финалов. Поединки идут в обычном порядке: по возрастанию веса. Но сегодня мой бой последний. В более тяжелых категориях победители объявлены заранее. И места там разыгрывались, начиная со второго. Это потому, что нет достойных соперников у первого номера, и не имеет смысла калечить заведомо более слабых противников.

Почти ползала географов. И не только однокашники, что за меня болеют. Много ребят с младших курсов, сотрудников кафедр, преподавателей. Если я бой выигрываю, команда геофака занимает в этом виде спорта третье место. Впервые за всю историю университета. Но мне сейчас нельзя об этом думать. Только о противнике. И о предстоящем трехраундовом сражении.

«Последний решающий бой сегодняшнего финала, — надрывается радиотранслятор. — В красном углу ринга Ильяс Мухамедиев, факультет почвоведения. Провел двадцать шесть боев. В двадцати двух одержал победу».

Крепкий парень. Выше меня на голову. Голубоглазый блондин, как ни странно. Очень вязок в обороне. Всегда готов перейти на обмен ударами. Силен и вынослив, а еще упрям и неуступчив.

«В синем углу ринга, Александр Серов, географический факультет. Провел тринадцать боёв. В восьми из них победил».

Выпрыгиваю на ринг. Рефери подзывает нас на середину. Объясняет давно знакомые правила. Это все — продолжение ритуала.

И вот звучит гонг.

Я видел его на тренировках. Присутствовал на боях текущего первенства. Но смотреть со стороны — это одно, а взгляд в просвет между перчатками — совсем другое. Только ведь и противник в том же положении. Если подумать, даже в худшем: в деле он меня почти не видел. Слишком мало времени провёл я на ринге. Слишком быстро выигрывал.

Идет в разведку. Щупает оборону левой рукой. Ещё левой. Ждет, что в ближний бой полезу. Логично, руки у него длиннее. Но я отступаю. Ещё раз… И ещё… Он увлекается атакой, не замечает, как сократилась дистанция. И мне удается провести серию. Удары не сильные, но очки-то они принесли… И снова я отступаю… А он месит руками воздух. И останавливается. Он больше не идет вперед. Выжидает. Да, соображает парень быстро. А я-то надеялся его хотя бы пару минут за собой потаскать таким манером.

Что ж, деваться некуда — выдаю домашнюю заготовку. Такого он видеть не мог. Этому меня ещё в ДЮСШ[19] научили. Выпад левой больше напоминает укол рапирой. Наносится немного сверху вниз с полушагом вперед. Позволяет с дальней дистанции шлепнуть по носу противника, имеющего значительное преимущество в росте. Опасный трюк: чуть «зевнёшь» — и свалят кроссом на противоходе, но пару раз может пройти… Шлепок, ещё шлепок.

На долю секунды звездное небо закрывает обзор. Да, хорошо он меня достал. Но достал — не свалил, а счет-то в мою пользу. И продолжает увеличиваться. А вот теперь, когда Ильяс почувствовал, что дальняя дистанция — не его вотчина, поработаем на средней. Гм… Он не против размена [20]. Сколько там осталось? Меньше полминуты. Тогда — поехали!

Мы стояли неподвижно в центре ринга и беспрерывно наносили удары. Но все они встречали перчатки противника. Изматывающая процедура, если не уследить за временем. Гонг.

Этот раунд мой. С разрывом в три очка или чуть больше.

А теперь дышать. Это самое сейчас главное: дышать и думать. Вторую трёхминутку я надеялся «вытащить» передней рукой. Нормальный ход для скрытого левши! О чём, кстати, здесь мало кто догадывается…

Гонг. Ильяс рванул вперед со скоростью мечтающего о рекорде спринтера. Очки этот парень считает не хуже меня. Знает, что проигрывает, и готов к реваншу. Теперь он уже не бережёт силы. Работает сериями, постоянно меняя дистанции. Я обороняюсь, изредка переходя в контратаки. Но счет пока практически равный. Ильясу кажется, он нашел на меня управу. И не замечает, как, пытаясь измотать противника, устал сам. Значит, пора! Короткий кросс левой в корпус… Такими в свое время ронял соперников на ринг великий Ласло Папп[21]. Мухамедиев тут же потерял подвижность. Но добить его мне не удалось. Вяжет атаки Ильяс просто мастерски… Молодец! Хороший клинч — большая редкость в отечественном боксе! Только вот — раунд снова мой. Гонг…

На этот раз мы оба дышали, как два автомобильных насоса на соревнованиях по скоростной накачке шин. Перерыв пролетел незаметно.

Гонг. Третий раунд был одной большой мясорубкой. Поняв, что техническое преимущество на всех дистанциях за мной, Ильяс решил положиться на силу, выносливость и его величество случай. Обмен ударами шел все три минуты без перерыва. И всё это время он старался добиться перевеса в свою пользу. Я не уступал. Прозвучал заключительный удар гонга. Похоже, третий раунд закончился вничью…

Рефери собрал записки судей и вывел нас на середину ринга:

— В этом бою… — начал объявление Саркисян. — Победу одержал… — продолжил он, глядя на движения рефери. — Ильяс Мухамедиев!

Я скосил глаза направо, рука противника поднята вверх. Изумленно посмотрел на рефери, на Саркисяна, на бригаду судей. Мне показалось, или они удивлены ничуть не меньше?

Первое, что я сделал после боя, это переговорил с боковыми арбитрами. Оказалось, они дружно отдали победу мне[22]. Подошел с ними к Степану Арамаисовичу. Тот поднял записки. Там — трижды я. Бред! Сомнение разрешил подошедший рефери. Как выяснилось, он дальтоник. А поскольку цвета углов в его системе координат отсутствовали, мужик нас банально перепутал. Действительно, когда в одном углу ринга вы видите высокого блондина, в другом коренастого брюнета. И один из них Александр Серов, а другой Ильяс Мухамедиев, то кто «из ху»? Ну, так, навскидку?

В общем, когда наш не отличающий красное от синего рефери во всех трех записках прочитал «Серов», он поднял руку того, кто с его точки зрения, был этим «Серовым». А знающий нас в лицо Саркисян объявил победителя.

После долгих совещаний судейской коллегии геофак получил-таки желанную бронзу, а я — место в сборной. Но победный кубок и значок «Чемпион МГУ» уже успели вручить Ильясу. И решили так ему и оставить в память об этом курьезе. А мне пообещали выдать через неделю запасной комплект.

24

В просторном гулком холле Дворца спорта «Крылья Советов», несмотря на раннее утро, уже вовсю кипела жизнь. Шел приём заявок на участие в ежегодных соревнованиях по боксу СО[23] «Буревестник», неофициально чаще именуемых «Первенством московских ВУЗов». Одна за другой команды разных институтов проходили контрольное взвешивание. А мы продолжали стоять в стороне и ждать. Заявка наша осталась у тренера, а сам он… Должен был прибыть еще час назад.

Минуты текли за минутами. Вот уже, одевшись, покинули зал последние соперники. Вот и члены комиссии закончили увязывать документы в безликие серые папки. Вот уже и сами папки спрятались в пузатых кожаных портфелях…

— А можно, мы сначала взвесимся, а потом подадим заявку? — спросил капитан нашей команды Ришат Исмаилов в надежде выиграть еще несколько минут драгоценного времени.

Члены комиссии переглянулись. Им было нас жалко.

— Ладно, взвешивайтесь, — пошептавшись с коллегами, разрешил председатель. — Но через десять минут мы уходим. Официально прием заявок закончился больше получаса назад. Комиссия итак идет вам навстречу.

Ришат выложил на стол тетрадный листок со списком, студенческие билеты и паспорта. Мы разделись и по команде председателя стали сменять друг друга на контрольных весах. Двигались медленно, постоянно держа в поле зрения входную дверь. Но чуда, увы, не произошло.

— Всё, время! — посмотрев в очередной раз на часы, сказал председатель. Он вернул тетрадный листок Ришату, и высокая комиссия удалилась.

Когда еще через двадцать минут в помещение ввалился взмыленный Саркисян, кроме нас там уже никого не осталось.

Волосы Степана Арамаисовича были всклокочены, щеки покрыты седоватой щетиной. Из бокового кармана дубленки свисал клетчатый шарф. Картину дополнял воротник пижамы, высовывающийся из расстегнутого ворота олимпийки.

— Где они? — спросил у нас тренер срывающимся хриплым шепотом.

— Там, — махнул рукой Ришат.

И Саркисян побежал в указанном направлении. Но это было уже лишь бесполезной тратой сил и нервов.

— Ну, и что такого особенного случилось? — утешал меня всю обратную дорогу Обаламус. — Подумаешь, тренер проспал — горе какое: «хариус» нам лишний раз не начистят! Это же не последний турнир, будут и другие.

Но неприятности на этом не кончились. Саркисяна за тот случай уволили. Нового тренера пока не нашли, и вся наша команда «повисла в воздухе».

А через неделю, во время утренней пробежки я вдруг почувствовал, что, несмотря на зимний холод, как-то очень жарко внутри становится, прямо — горю весь. Будто вместо крови жидкий огонь потёк по жилам…

— Температура критическая! — вопит из пылающей головы Обаламус. — Понижай срочно, пока у нас мозги не спеклись!

Хорошо, хоть зима настоящая наступила. Со снегом и холодами. Быстро сбрасываю кроссовки, спортивный костюм и прыгаю лицом в сугроб. Та сторона, что в снегу, чувствует приятную прохладу, Но вторая-то — продолжает плавиться от жары. Переворачиваюсь на спину. Теперь спине хорошо, зато грудь и живот изнутри припекает. Голову я постоянно снегом тру, хватая его руками. Потом соображаю, что, лёжа на спине, можно снегу на живот набросать. Так стало гораздо лучше. Вот только люди начали собираться. Пальцами у виска крутить. Оно и понятно: лежит в сугробе парень в одних трусах и снегом растирается…

— Ну, и чего сбежались? Цирк вам здесь, что ли? — говорю я им со всем возможным спокойствием. — Не видели ни разу, бедняги, как «моржи» тренируются?

Минут через десять жар прошел. И стал я трясти Обаламуса. Он дважды что-то в организме менял! Может, намудрил там где? Но пришелец ответил, что сам удивлен. Уж от его-то действий, мол, ничего подобного случиться не могло.

Пришлось в университетскую клинику с этим обращаться. А там сразу на анализ крови направили. И он показал такое, что врачи за голову схватились. Оказалось, что «гормоны у меня зашкаливают» и с такими анализами «шахматами заниматься, и то слишком большая нагрузка». Выдали таблеток каких-то упаковку и освобождение от занятий сразу на две недели.

Так все планы военной карьеры в одночасье накрылись латунным рукомойником. И стали посещать меня мысли предательские: хорошо, что мосты в теоретическую физику ещё не сожжены; пришла пора звонить Семену Михайловичу и соглашаться на его условия.

Тем более что условия эти сейчас можно было существенно скорректировать в мою пользу. Состояние здоровья позволяло надеяться на «белый билет» и свободное распределение. Для этого нужно всего лишь получить направление в организацию, где будет сменная работа с суточными или полусуточными дежурствами. Поликлиника даст заключение, по которому мне такой режим работы противопоказан. Организация напишет на кафедру отказную. И я свободен, как степной ветер. Могу заниматься теоретической физикой, петь в хоре, в дворники идти… Останется решить вопрос с пропиской, но эту проблему Семён Михайлович ещё тогда обещал разрулить.

А дальше?! Если уж я за полдня придумал новую теорию, то с кандидатской диссертацией большой задержки быть не должно. Потом можно и о докторской подумать, а если приблудится в голове ещё какая-нибудь гениальная мыслишка на уровне антивещественной теории Солнца, то тогда… Да и не факт, что её саму стоит сбрасывать со счетов. Пришелец-то уже не раз лопухнулся, значит и здесь ошибиться может!