Когда мертвые оживут

Мертвецам гораздо легче: они вон какие шустрые, да и боли не чувствуют. Хватило на того поглядеть, что ломился в окно. Дико представить самого себя таким же, но это, похоже, теперь единственный выход.

Сквозь дыру в крыше Реми пробрался назад в спальню, поставил ноги на тумбочку. Интересно, вернется ли к Марте ее голос, когда уйдет боль? Хор мертвецов доносился из-за стен, словно из оркестровой ямы. А может, мертвые способны не только стонать? Раз уж они сумели ожить, мало ли что они еще могут? Все может быть. Ну а вдруг они стонут лишь от смертной тоски и обиды на живых, что забыли их и больше не оплакивают?

Да пусть даже так — им с Мартой нечего стонать. Они всегда были и всегда будут вместе, при жизни и после.

Реми слез с тумбочки, подошел к Марте, наклонился, поцеловал в лоб. Она открыла глаза, полные боли.

— Ты мне веришь? — прошептал Реми.

Она медленно опустила веки. Да. Как всегда.

Реми кивнул и открыл дверь спальни.

Вода захлестнула щиколотки, обожгла холодом голени, затем колени. Она поднималась все выше, выше. Реми вернулся к постели, сел рядом с Мартой, погладил ее по лбу.

Должно быть, во всем виновата вода. В ней есть что-то такое, отчего ожили мертвецы. Как еще это можно объяснить?

— Закрой глаза, родная, — попросил он.

Но Марта не послушалась. Реми знал, что она тоже чувствует его страх и сомнения. Через полвека совместной жизни он ничего не мог от нее скрыть.

Она поняла, что сейчас произойдет. Протянула руку, тихонько прикоснулась, словно просила держаться поближе. Он склонился над ней, почти касаясь ухом ее губ, — и она запела. Так долго она могла лишь стонать, а сейчас запела.

От ее прежнего голоса — волшебного, виртуозного — осталась лишь тень. Но и такой голос, хриплый, искаженный болью, как и раньше, лечил раненую надежду и воскрешал умирающую, убаюкивал, погружал душу в забытье, полное веры в то, что смертоносная поднимающаяся вода подарит им двоим новую жизнь.

Перевод Дмитрия Могилевцева

Молли Браун

ЖИТЬ С МЕРТВЫМИ

Молли Браун — лауреат премии Британской ассоциации научной фантастики, автор романов «Invitation to a Funeral» и «Virus». Многие ее рассказы были опубликованы в журнале «Interzone», а также в антологиях «The Mammoth Books»: «Jules Verne Adventures», «New Comic Fantasy», «Новая антология юмористического фэнтези», «Future Cops», «Steampunk», «Time Machines», «Celebration», «Villains!» и ежегодниках «The Year’s Best Fantasy and Horror». Многие из них вошли в ее сборник «Bad Timing and other Stories». Молли Браун не только прозаик, но и сценарист, создающий фильмы про зомби. Она даже снималась в них. Несколько ее рассказов сейчас рассматриваются в качестве основы для сценария теле- и кинофильмов.

Одна из проблем составителя антологии на тему зомби — определить, где именно проходит граница жанра. Понятие «зомби» пришло к нам с островов Карибского моря. Тамошние зомби — это недавно умершие люди, воскрешенные колдовством и превращенные в рабов. Слово «зомби» активно использовалось в рекламной кампании выпущенного в 1978 году фильма Джорджа Ромеро «Рассвет мертвецов» и с тех пор ассоциируется главным образом с толпой безмозглой голодной нежити, убивающей живых и обращающей их в себе подобных. В последние годы, например, в фильме «Двадцать восемь дней спустя» или в видеоигре «Left for Dead», зомби уже не мертвецы, но агрессивно ведущие себя зараженные люди. Однако во всем остальном они мало отличаются от мертвецов Ромеро, и потому вполне справедливо именно так их и называть.

Но где же черта, отделяющая зомби от не-зомби? В этой серии антологий мы решили не стеснять авторов узкими рамками и представить читателям максимально широкий спектр оттенков жанра. Следующий наш рассказ немало этому способствует. Интересно наблюдать, как термин «зомби» проникает в повседневный обиход. Мы нередко называем так людей, упорно совершающих бессмысленные действия, или просиживающих жизнь у телевизора, или эмоционально заторможенных, исполняющих чужую волю, находящихся под чужим влиянием, пусть их и не заставляют убивать. То есть в нашем понимании зомби — это люди, способные двигаться, но, по большому счету, не хозяева самим себе. Следующий наш рассказ, повествующий о жизни тихого городка, рассматривает именно эту сторону феномена зомби.

Когда я сегодня гуляла в парке, Элис впервые за пять лет взглянула на меня с узнаванием. Прежде она была моей лучшей подругой. Мы учились в одном классе, расчесывали друг дружке волосы, обменивались одеждой, пока нам не исполнилось шестнадцать и не настала та ночь, которая все изменила.

Я плохо помню подробности, да и бог с ними. Суть в том, что была какая-то тайная вечеринка в подвале и там мы с Элис нанюхались белого порошка, думая, что это кокаин. Но это был вовсе не кокаин.

Дальше ничего не помню, а очнулась я в больнице. Все вокруг ахали, дескать, это просто чудо, что я выжила, ведь другая девочка умерла.

За пару месяцев до того в местной газете появилась странная заметка о парне, потерявшем сознание в нашем парке. Парня доставили в больницу, врачи констатировали смерть, тело перевезли в морг — а парень через несколько часов взял да и очнулся.

Тогда никто не придал этому случаю особого значения. Подумали, что врачи просто ошиблись, приняли за смерть состояние комы. Бывает ведь, хоть и не часто.

Но нельзя сказать, чтобы после мнимой смерти парень полностью пришел в себя. С тех пор он не сказал ни слова, а только таращился пустыми глазами, ничего вокруг не воспринимая. Обращались к какому-то из тех высоколобых экспертов, что знают множество заумных длинных слов. Он сказал, что после комы такое бывает.

Примерно то же самое случилось с Элис: сутки спустя она открыла глаза, но с тех пор не сказала ни слова, ни на что и ни на кого не реагировала, только смотрела вдаль на что-то видимое ей одной.

Через пару недель ее выписали домой: сказали, больше ничего поделать не могут.

Я еще болела в то время, но все же мне очень повезло, я ведь выжила, как все вокруг не уставали мне напоминать. Тем не менее я каждый день навещала Элис, сидела в ее комнате, говорила что-то, а она смотрела прямо перед собой, совсем меня не замечая. И всякий раз, когда я уходила, ее мать просила меня завтра снова прийти. «Ты же ее лучшая подруга! — говорила она. — Может быть, хоть у тебя получится до нее достучаться».

А уж когда Сэм Дженкинс, сорока девяти лет, сначала умер от сердечного приступа, а наутро очнулся, люди наконец заподозрили неладное. Доктора настаивали, что в этот раз никакой врачебной ошибки не было, он умер на самом деле! После тех двух случаев доктора с особой тщательностью подходили к вопросу о констатации смерти, чтобы ни малейшего сомнения не оставалось. Сэма Дженкинса проверили на этот счет всеми возможными способами и переправили в морг, только когда тело уже остыло.

А он все-таки взял и очнулся. Как и те двое, больше не говорил и никого не узнавал. Однако было и отличие: Дженкинс самостоятельно поднялся и пошел восвояси, как был, голый. Это случилось в четыре часа ночи, поэтому его бегства из морга никто не заметил, а он явился спокойненько к себе домой и улегся в постель рядом с женой.

Врачи было подумали, в морге что-то нечисто. Поэтому, когда умерла от рака Розмари Харольд, ее тело оставили в палате. Морг оказался ни при чем — наутро Розмари очнулась.

Затем люди подумали, что, наверное, в больнице завелось нечто этакое, и стали до последней возможности держать своих больных дома. Но и это не помогло: умершие у себя дома точно так же сутки спустя вновь открывали глаза.

В конце концов люди решили: дело в самом городе. Похоже, больше нигде такого не случалось, только здесь. И потому следующего умершего немедленно увезли в другой штат. Но мертвый ожил и там. Остаться ему не позволили: дескать, нельзя тратить деньги налогоплательщиков на живых мертвецов из другого штата, поэтому воскресшего привезли назад.

Таким образом, у нас собралась целая компания оживших мертвецов. Вскоре они повадились проводить время в городском парке: собирались к часу дня, иногда сидели на скамейках, повернув лицо к солнцу, иногда стояли неподалеку друг от друга. Когда смеркалось, расходились по домам.

О некоторых, например об Элис, живые заботились: мама всегда следила за чистотой ее одежды, расчесывала ей волосы.

Но остальные не всегда уживались с дорогими усопшими. Найдя покойного мужа в постели рядом с собой, вдова Дженкинса перебралась в другую комнату. Однако со временем ее стало раздражать присутствие в доме мертвеца, и она сменила замок. В результате незабвенный муж целыми ночами торчал на газоне перед домом. Тогда я впервые услышала, как люди назвали воскресших «зомби».

Всех этих кошмаров, которые показывают в кино, у нас, слава богу, не было: никто никого не кусал, ничего не ломал. Но когда вам не выплачивают страховку, это тоже достаточно скверно. Дженкинс застраховал свою жизнь, и вдова получила бы деньги, если бы он не вздумал воскреснуть. А так компания отказалась платить: Сэм Дженкинс не соответствовал ее определению умершего.

Мама Элис получила огромный счет из больницы: ведь дочь официально признали покойницей и ее долгое пребывание в больнице страховка не покрывала.

Потом случилась неприятность номер два: обвал цен на недвижимость. Вдова Сэма Дженкинса не могла платить за дом, купленный в рассрочку, и попыталась его продать. Но никто не желал покупать дом, на газоне которого прописался мертвец. Вдова пыталась представить дело так, будто это очень выгодно: стоит, дескать, день и ночь, воров отпугивает. Номер не прошел, покупать все равно никто не хотел.

Неприятность номер три: все сделались ужасно набожными и устремились в церковь. Но — и это неприятность номер четыре — довольно быстро поняли, что нет смысла молиться о допущении к райским кущам, если вместо этого все равно будешь болтаться в городском парке, и церкви вновь опустели.

Неприятность номер пять: не стало работы. Бизнес успешнее развивается в тех местах, где покойники мирно лежат в земле.

И тогда умирать начал сам город. Все кто мог поспешили уехать подальше. В конце концов здесь остались только мертвые и те, кто отказался их бросить.

Иногда я забредаю в парк и наблюдаю за ними. Это люди разного возраста, происхождения и привычек, однако, мне кажется, они неплохо себя чувствуют вместе.

В присутствии безмолвствующих покойников становится не по себе, но, когда видишь их всех сразу, это молчание странным образом успокаивает, пустые невыразительные лица кажутся серьезными и строгими.

Однажды я видела, как в парк пришел новенький — только что умерший и воскресший. Клянусь, в глазах остальных мелькнуло понимание и узнавание!

Пять лет назад в нашем городе жило больше трех тысяч человек. Сейчас не наберется и трех сотен. Живые продолжают уезжать, оставляя мертвых на произвол судьбы.

Когда некому одевать и причесывать покойника, он быстро становится ужасно неопрятным. Некоторые превратились в настоящие пугала, и тут появилась Хилари Френтцен. Прежде всего она построила навес, чтобы им было где прятаться от дождя. Затем учредила благотворительный фонд, чтобы собирать для них еду и одежду.

Да, мертвые тоже едят, только очень мало. Каждый день Хилари раздает им по ломтю очерствевшего хлеба, пожертвованного супермаркетом, смотрит, как подопечные откусывают раз или два, а затем крошит недоеденное и разбрасывает по земле для голубей. Птицам хватает — они ведь тоже мертвые, пару лет назад городской совет решил их отравить. Насекомые едят самую малость — парк еще и опрыскали инсектицидом. Потому перед уходом Хилари аккуратно собирает крошки.

Она пыталась кормить покойных овощами, из сил выбивалась, стараясь впихнуть в них полезную брокколи, но это они есть не стали. Зато когда она однажды, эксперимента ради, купила дюжину шоколадных кексов и принесла в парк, мертвые смели все до крошки. Хилари сказала мне, что кормить усопших шоколадными кексами каждый день для нее слишком дорого, но раз в месяц или около того она устраивает им праздник. Даже мертвые осы оживляются от запаха шоколада; кстати, еще и поэтому с шоколадными кексами не стоит слишком усердствовать.

Хилари очень злилась, когда заявлялись туристы, крутили на полную громкость «Триллер» либо орали что-нибудь вроде: «Они хотят не хлеба, они хотят наш мозг!» Но такое случалось все реже и реже, особенно благодаря тому, что власти штата перекрыли дорогу и расставили знаки карантина.

Преступность у нас совсем исчезла. В последний раз один воришка пытался украсть свинец с крыши мертвецкого дома, поскользнулся, упал и свернул шею. Так теперь и гуляет по парку скособочившись, уложив головушку на плечо.

Думаю, мертвые боли не испытывают. Навещая Элис, я всегда спрашивала: «Тебе бывает больно? Ты хоть что-нибудь чувствуешь?»

Но Элис никогда не отвечала.

Однажды я схватила булавку и вогнала глубоко в ее руку.

Элис чуть двинула головой, оторвалась от созерцания пустоты и взглянула на булавку.

— Ты ведь почувствовала? — спросила я. — Тебе больно?

Но Элис опять уставилась в пространство. Когда она поднялась, чтобы идти в парк, булавка по-прежнему торчала из руки. Я выдернула булавку, Элис ничего не заметила.

Кажется, мертвые не стареют. Питаясь кусочком хлеба раз в день и шоколадным кексом раз в месяц, они заметно похудели, но в остальном не изменились.

Я ожидала, что у них будут расти волосы и ногти, — они ведь еще некоторое время растут даже у нормальных, неходячих покойников. Но у этих ничего больше не растет. Оно и к лучшему: ведь сами они о своей внешности не заботятся, а где на них на всех набрать парикмахеров?

Кому в этом смысле повезло, так это Розмари Харольд: из-за химиотерапии она умерла без единого волоска на теле, даже ресниц нет.

Элис — одна из немногих в парке, кто носит нормальную одежду, а не лохмотья. Мать еще покупает ей обновки.

Первые пару лет мать водила Элис в магазин, но дело не обходилось без накладок. Продавцы не любят обслуживать мертвых и не разрешают им примерки. А один охранник — должно быть, насмотрелся «Рассвета мертвецов» — постоянно ходил по пятам и скалился. Но мать упорно водила Элис в магазин. Говорила, только там в дочери просыпается капелька рассудка: она понимает, где находится и зачем пришла. Как и при жизни, Элис сразу направлялась к самой дорогой вещи в магазине!

Но сейчас с этим покончено — магазин закрылся.

Когда-то в городе работали пять церквей, четыре кафе, шесть баров, два автосалона, три банка, две начальные школы и одна средняя, мотель, похоронное бюро и небольшой мясоперерабатывающий завод. Этот последний закрылся после того, как на полке в холодильнике открыла глаза и заморгала отрубленная голова теленка. Сейчас ничего этого нет, большинство домов заброшены.

На улицах полно бродячих котов и собак. За живыми среди них надо присматривать, они, бывает, нервничают.

Моя соседка взяла к себе мертвого пса. Когда я спросила зачем, соседка ответила: «Почему бы и нет? Проблем с ним никаких, он даже не лает».

Пять лет назад мне сказали, что я чудом осталась в живых. А три недели назад добавили, что действие чуда заканчивается. Мои органы отказывают один за другим, и все из-за единственной глупости, совершенной в шестнадцать лет.

Мне говорили, что нужно срочно уезжать из города, пока я еще жива. Зомби появляются только здесь, и если я умру в другом месте, то, по крайней мере, мне обеспечен вечный покой, а не эти дурацкие прогулки в парке.

Я знаю, что все так и есть. Но я знаю и еще кое-что.

С самого детства я лечусь у одного и того же доктора. Сейчас, кстати, он остался единственным в городе. И когда я навещала его в последний раз, он открыл мне маленький секрет.

Помните, я рассказывала: когда все только начиналось, одного умершего вывезли в другой штат, но он и там восстал?

Оказалось, мой доктор сопровождал тело. Он видел, как мертвый открыл глаза, и спросил: «Как оно, быть мертвым? Вы помните хоть что-нибудь?»

И к изумлению доктора, воскресший ответил.

— Он заговорил? — в изумлении спросила я.

— Единственный раз, потом замолчал. Оно и к лучшему. Я сам предпочитаю молчать о том, что от него услышал.

— Почему? Что такого он рассказал?

— Тебе следует знать одно, — ответил мой старый доктор. — После смерти можно попасть в места гораздо хуже, чем наш городской парк.

Сегодня я тоже была в парке. Один из мертвецов сидел на скамейке, Хилари Френтцен расчесывала ему волосы.

И почему мертвые не хотят причесываться сами? Целых пять лет я убеждала себя, что стану исключением: буду разговаривать, одеваться самостоятельно, есть овощи, делать простые вещи вроде элементарного ухода за собой. Но отчего-то со временем эти простые вещи кажутся мне все менее и менее важными.

Подняв глаза, я вдруг обнаружила, что стою лицом к лицу с Элис. И впервые за пять лет она посмотрела на меня так, будто узнала.

Перевод Дмитрия Могилевцева

Сет Линдберг

ДВАДЦАТЬ ТРИ СНИМКА ИЗ САН-ФРАНЦИСКО

Рассказы Сета Линдберга печатались в антологиях «Phantom», «Senying Death», «The Dark Side», «Brainbox», «Brainbox II», «Jack Haringa Must Die!», «Jigsaw Nation» и в журналах «Not One of Us», «Twilight Showcase», Gothic.net и «Chiaroscuro». Бывший редактор Gothik.net, он теперь работает системным администратором в Сан-Франциско, где, как указывает название рассказа, и происходит действие.

На фотографиях девятнадцатого века никто не улыбается. Люди сидят строгие, настороженные, смотрят в объектив сурово и холодно. Можно подумать, в те времена еще не научились смеяться, но дело в том, что тогда процесс съемки происходил очень долго. Держать улыбку такое длительное время было непросто. Двигаться тоже не следовало, и если человека можно попросить не шевелиться, то с животными сложнее. Один из пионеров зарождающейся фотографии решил, что лучший способ сфотографировать пару бродячих собак — пристрелить их и расположить трупы должным образом перед камерой. И действительно, на фото они вышли совершенно как живые.

Этот курьезный случай вплотную подводит нас к теме следующего рассказа. Он о снимках того, что кажется живым, но таковым не является. Фотографии соединяют нас с прошлым, которое в них остается неизменным, в то время как в нашей памяти оно постепенно расплывается и становится плохо различимым. С тех пор как была изобретена фотография, люди с маниакальным упорством собирают снимки, составляют альбомы и прячут их в надежном месте как предметы особой важности. А с распространением цифровой фотографии люди стали собирать архивы из сотен и тысяч изображений.

Но задайтесь вопросом: а что, если все это богатство исчезнет? Что, если на память о былом мире останутся лишь считаные снимки?

Следующий рассказ о такой коллекции. Как и на фотографиях девятнадцатого века, на этих снимках никто не улыбается.

Моя бывшая подружка часто меня упрекала: мол, всякую историю либо анекдот я начинаю рассказывать с середины, и бедняжке Мэй нужно задавать чертовски много вопросов, чтобы разобраться в сути дела. Я болтаю безудержно, меня несет черт знает куда, а ей приходилось направлять и подталкивать, чтобы я не слишком отклонялся от темы. Ну, тут уж ничего не поделаешь, я такой. Не получается у меня начинать сначала. Я вообще не верю в начало, ведь человеческая жизнь — штука протяженная во времени. Трудно сказать, было ли у нее вообще начало.

Я не имею в виду наше тело, которое честь по чести рождается в определенный момент времени. Речь идет о человеческом «я». Память не возникает в одночасье, так чтобы вчера никаких воспоминаний еще не было, а сегодня сколько угодно. Память о первых осознанных моментах жизни: лица родителей, запах во дворе. Потом эти картины тускнеют, уходят на задний план. Таких моментов мало, между ними никакой связи, и мы заполняем пустые места при помощи воображения. Это как фотографии: на лицах людей застыли выражения, каких в жизни не увидишь, ведь камера поймала и запечатлела их в движении, и приходится додумывать, куда эти люди шли и что делали.

Так и с этими фото, я про них уже говорил. У меня и в самом деле была эта пленка. Двадцать три кадра из Сан-Франциско, последняя пленка, которую я отщелкал и которую удалось проявить. Вершина моей карьеры фотографа-любителя и ее конец.

Кажется, в пленке должно быть двадцать четыре кадра, и почему у меня только двадцать три фотографии, я не знаю. Может, один передержал или недодержал, или с проявкой не получилось. Уже не разберешься. Пленку я потерял, остались только карточки.

1

Первый снимок: я вместе с Мэй и ее японской приятельницей по переписке, Киоко. Я выгляжу неуклюжим: наклонился вперед, словно хочу в объектив залезть. У Мэй выражение почти хмурое, Киоко чуть улыбается, отчего-то показывая пальцами «V». У меня вид совсем дурацкий: причесаться забыл, руки в карманах. Перед тем я положил руку на плечо Мэй, но отчего-то в присутствии Киоко ей это ужасно не понравилось. Поэтому я просто стою столбом.

Если присмотреться, за нами вдали Алькатрас — остров посреди залива Сан-Франциско. А за ним, в туманной дымке, берег округа Марин.

Да, этот снимок сделан еще до тех событий. Может, вы так подумаете из-за наших улыбок: мол, раз улыбаются, значит, все нормально, но не в этом дело. При виде направленного на них объектива люди улыбаются чисто машинально.

2

Это снимок знаменитых «Раскрашенных леди», викторианских домиков в старом Сан-Франциско, в парке посреди Вестерн-Аддишн. Слева, перед «Раскрашенными леди», народ валяется на травке, греется на солнце. Я в таких красивых домиках никогда не жил. Наверное, там здорово. В жизни «Раскрашенные леди» не такие красивые, как на картинке, но все равно приятно посмотреть.

За ними высится шеренга небоскребов и пирамида «Трансамерика». А справа виден столб дыма, поднимающийся из южной части города.

3