Год бродячей собаки

Сжимая в руке бутылку, Шаман замер над Андреем. Тот продолжал сидеть, но из разбитой головы его на лицо лилась кровь. Бессмысленная улыбка застыла на губах. Глаза Шамана побелели от ненависти.

— Молчи, сука!

Он поднял руку, шагнул к Любке. Та отпрянула. Маленький, сухонький Мырло рванулся вперед, повис на занесенной руке. Как ни был пьян Павлик, но и он всей своей тяжестью навалился на Шамана, сгреб его в охапку.

— Вот и все! — Андрей покачнулся, с размаху ткнулся окровавленным лицом в траву Дикая, раскалывающая мир боль разом вытеснила владевшее им удивление. Резкий, дразнящий запах земли ударил в ноздри, проникнув в голову, смешался с болью, сам стал этой болью. На глаза, вся пятнами и кругами, наплыла красная пелена.

— Кое-что можешь! — сказал профессор, вытирая тряпицей кисть. Потом добавил: — Только одних способностей мало, тебе бы, Андрей, характер поменять. Ты уж меня прости…

Его губы дернулись, сами собой сложились в горькую усмешку. Он не видел, как вырвался, колченого семеня, побежал за гаражи Шаман, как, затыкая кулаком рот, беззвучно заходилась рыданием Любка, как, переводя дух, остановились над ним Иван Петрович и Морозов. Мырло нагнулся, коснулся его плеча, перевернул тело на спину.

— Ферзец котенку! — голос Павлика дрогнул. — Отмучился Андрюха, отгулял!

Ничего этого Андрей не видел, и только профессор все вытирал и вытирал тряпицей свою кисть.

— …ты уж, Андрей, прости!..

Он простил. Он давно уже всем все простил.

Заседание Большой согласительной комиссии медленно, но верно близилось к концу, однако Куркиса это вовсе не радовало. Секретарь комиссии откровенно волновался, да и было от чего. Должность ему досталась хлопотная, требующая бесконечного терпения и недюжинных дипломатических способностей, но расставаться с ней Куркису не хотелось. Больше того, он даже боялся допустить в свой изворотливый ум простую мысль, что рано или поздно, а придется покинуть насиженное место. Как любая бюрократическая структура, комиссия время от времени перетряхивала обслуживающий ее работу секретариат, после чего об уволенном ответственном секретаре уже никто никогда ничего не слышал. Впрочем, слово «работа» плохо описывало ту странную, на первый взгляд, деятельность, что бурлила и пенилась в безликом, обставленном канцелярской мебелью зале, какой имеется в любом уважающем себя казенном присутствии. Сама же комиссия лишь по названию была Большой и по недоразумению называлась согласительной, поскольку — и это все прекрасно понимали — ни о каком согласии между Департаментами светлых и темных сил Главной Небесной канцелярии не могло быть и речи. Но и пренебречь указанием свыше и упразднить никому не нужную структуру никто не осмеливался, и комиссия в полном составе регулярно собиралась на свои заседания.

Впрочем, тому существовало логическое объяснение. Оглянувшись вокруг, не представит труда заметить: мир наш создавался на скорую руку, что черным по белому и прописано в книге книг Библии. Видимо, поэтому высшие сущности, помогавшие Создателю в новом и сложном деле, своевременно не озаботились тем, как этот мир должен впоследствии управляться. Наворотили сгоряча, нагромоздили, и только потом в полном изумлении замерли перед созданным — дальше-то как быть? что со всем этим прикажете делать? Правда, справедливости ради, следует отметить, что проблемы управления выявились далеко не сразу. Мир камней и растений вообще никакого пригляду со стороны небесной иерархии не требовал и никого не беспокоил. Несколько сложнее обстояло дело с миром животных, который, к слову, тоже не слишком тревожил канцелярию Создателя. Обитатели его тихо, без суеты поедали друг друга под легкий шепот ветерка и умиротворяющее журчание ручейков, и ни у кого из них никогда не возникало проблем со сном и пищеварением. Настоящий управленческий кошмар начался лишь с появлением на планете суетного племени людей, с первых же дней принявшихся самоутверждаться за счет собственных соплеменников. Этот непреодолимый, как чесотка, зуд в одночасье создал массу конкретных проблем, требующих постоянного оперативного вмешательства. Появившееся у людей то, что впоследствии неудачно назовут сознанием, моментально отщепило Время от ничего не подозревавшего Пространства, и понадобились миллионы лет, прежде чем Эйнштейн попытался опять слепить их в нечто единое, что, однако, удалось весьма посредственно и только на бумаге.

Но, как выяснилось позже, настоящие проблемы были еще впереди. В присущей ему суетной манере, человек, не успев даже утвердиться на планете, тут же противопоставил друг другу два великих движущих Вселенную начала, превратив их в условиях Земли в Добро и Зло. Нет надобности говорить, что за этим последовало!.. Чего стоило Небесной канцелярии одно только введение в человеческий обиход основ и понятий морали, уже не говоря о немедленно возникшей проблеме хоть как-то упорядочить прошлое и организовать наступление будущего, причем так, чтобы — пусть внешне — создавалось впечатление единства и осмысленности исторического процесса.

В срочном порядке пришлось развести в инкубаторе породу философов и, выпустив их размножаться на Землю, приглядывать за тем бредом, что они наговорят и напишут в своих бесплодных попытках объяснить появление во Вселенной жизни и, извините за выражение, разума. А чего до сих пор стоит проблема взаимоотношений созданных в неразберихе полов?.. А любовь, которую люди сами на свою голову придумали?.. Весь этот комплекс нараставших, как снежный ком, проблем и вечных вопросов потребовал создания в структуре Небесной канцелярии двух департаментов, ведающих, соответственно, Светлыми и Темными силами. И опять же все делали сгоряча! Вместе с подразделениями, отвечающими в глобальном масштабе за Добро и Зло, наплодили массу вспомогательных, чисто служебных контор и отдельчиков, которые, как это всегда и бывает, моментально набрали себе сотрудников согласно штатному расписанию. Одной из таких административных единиц и была Большая согласительная комиссия, на рассмотрение которой планировалось выносить спорные и принципиальные вопросы. Единственно, о чем не подумали отцы-основатели, так это о том, что в созданном без какого-либо предварительного плана мире практически все вопросы оказались спорными и принципиальными. Впрочем, это уже никого не волновало. Бюрократическая машина мгновенно зажила своей бурной, деловой жизнью…

Однако, вовсе не эти вселенского размаха проблемы волновали теперь ответственного секретаря комиссии Куркиса, с нарастающим напряжением ожидавшего рассмотрения последнего вопроса повестки дня. Нет, он не был неврастеником и не привык растрачивать свою нервную энергию по пустякам, просто вопрос того стоил. Еще при жизни Куркис на собственной шкуре испытал тяжесть принимаемых администрацией кадровых решений и не имел никакого желания подвергаться гонениям и после собственной смерти. Что же до жизни, то она Куркису досталась непростая. Все отпущенное ему время этот человек провел в Одессе, и всегда его сопровождала какая-то неопределенность. То его выгоняли из гимназии и университета за незнание, то с государственной службы за то, что слишком много знал. Большинство знакомых были уверены, что Куркис еврей, а кое-кто еще и утверждал, что крещеный, однако немало было и таких, кто считал, что он ассириец, приводя в качестве доказательства разительное сходство Куркиса с известным портретом Навуходоносора. Причем последних не смущало, что этот библейский царь правил в Вавилоне, а с ассирийцами находился в состоянии войны. Был еще случай, когда проезжий грек — правда, не то, чтобы трезвый, — буквально клялся, что у них на Крите есть целая деревня Куркисов, и сам он тоже стал бы Куркисом, если бы не родился по соседству. Так что вопрос с национальностью ответственного секретаря был так же темен и туманен, как неопределенен был возраст этого человека. Казалось, внешность его не подвластна времени, и только в иссиня-черной бороде с годами появлялось все больше и больше серебра.

Зато буквально все вокруг знали, что Куркис женат и многократно. Как человек честный, убегая от очередной супруги к текущей любовнице, Куркис считал себя обязанным жениться на соблазненной им женщине, но поскольку процесс поиска спутницы жизни был постоянным, то за вечно мечущимся по городу мужчиной тянулся, пропадая в бесконечности, хвост оставленных им жен. Не облегчала жизнь и необходимость финансово поддерживать благополучие нескольких семей, а также отдельных детей, прижитых по случаю на стороне. Поэтому широко, по-купечески справив очередную свадьбу, в остальное время Куркис готов был удавиться за копейку и зарабатывал деньги всеми возможными способами. Он работал поваром в ресторане и жокеем на местном ипподроме, распространителем Святого писания в школе и сутенером на улице. В свободное время Куркис подрабатывал гробовщиком и налетчиком, зачастую совмещая эти две профессии. Он всю жизнь метался между добром и злом, бегал к женщинам и от женщин, он… он так был по жизни занят, что не заметил, как умер. А когда, наконец, понял, что не то, чтобы жив, очень огорчился, поскольку именно в этот момент ему начало казаться будто дела его пошли на поправку. Именно благодаря суетности своего существования и вечному балансированию между добром и злом, Куркис в послесмертии и получил должность ответственного секретаря Большой согласительной комиссии, дававшую ему некоторые ощутимые преимущества. Как известно, быть при должности — само по себе неплохо, а тут еще появлялась возможность оттянуть момент решающего выбора дальнейшего пути. Ни в рай, ни в ад с их полной и конечной определенностью ему не хотелось, что ж до возвращения на суетную землю, то царившей там неразберихи он уже нахлебался сполна и на много жизней вперед. Поэтому Куркис мечтал о карьере в управленческих структурах тонкого мира, говоря проще, в небесной иерархии, где ему так долго удавалось балансировать на лезвии ножа между Добром и Злом.

Ради этого он даже был готов переносить периодические встречи с Нергалем, начальником службы тайных операций Департамента темных сил, хотя, мягко говоря, удовольствия они ему не доставляли. Секретарю комиссии казалось, что черный кардинал видит его насквозь, что, впрочем, так и было на самом деле. В присутствии этой могущественной сущности каждая его клеточка начинала дрожать и, активно того не желая, Куркис вел дело так, чтобы оно разрешилось в пользу темных сил. Этому отчасти способствовала и пассивность апостолов, старавшихся не показывать свой светлый лик на заседаниях комиссии. Вместо себя они, как правило, посылали Транквиила, ангела среднего чина «Властей», ни в силу своего положения в Департаменте, ни по характеру не имевшего возможности принимать какие-либо принципиальные решения. Послушно выполняя волю вышестоящего начальства, Транквиил приходил на заседания в сопровождении своей делегации и все время, пока обсуждался очередной вопрос, смотрел вокруг себя пусто и светло. Он прекрасно знал, что дело все равно кончится ничем и вопрос под благовидным предлогом будет благополучно отложен, чтобы через какое-то время к нему вернулись, как к новому, и повторили известную уже процедуру.

Точно так обстояли дела и на этом заседании. Чувствуя на себе взгляды обоих руководителей противоборствующих делегаций, Куркис взял из стопки очередную папку и раскрыл ее. На этот раз перед членами комиссии лежало подготовленное Славянским эгрегором — так в Небесной иерархии именовалось управление по делам славянских народов — послание. В документе, выдержанном в лучших традициях дипломатии, предлагалось изъять у иудеев величание «избранный народ» и присвоить его русским. Приводилась и пространная аргументация такого шага, основная мысль которой сводилась к перечислению неприятностей и невзгод, свалившихся в последнее время на голову этого многострадального народа.

Закончив чтение документа, Куркис откашлялся и воззвал к присутствующим, прося их придти к какому-либо сбалансированному решению. А уж он, Куркис, как ответственный секретарь, доведет это решение высокой комиссии до сведения иерархов и, в целом, до Небесной канцелярии.

В наступившей тишине можно было услышать, как пролетит муха. Никто из сидевших за длинным заседательским столом не горел желанием взять слово, да большинство членов обеих делегаций и не имело на то права. По неписаному регламенту говорить от имени департамента могли лишь первые лица, а они не спешили этим правом воспользоваться. Транквиил, как всегда, смотрел на мир чистыми, удивленными глазами, как если бы видел его в первый раз, в то время как Нергаль… Черный кардинал чему-то желчно усмехался.

— А какова реакция эгрегора семитского народа? — нарушил он наконец молчание. Ему давно уже надоела эта человеческая комедия, и ответ на свой вопрос он знал заранее, но не было больше сил сидеть и слушать весь этот бред.

— Семитский эгрегор? — повторил Куркис, как если бы недослышал. — Они не представили своих комментариев…

— Естественно, — буркнул черный кардинал, прекрасно понимая, что накопленная тысячелетиями борьбы за существование мудрость не позволила представителям семитов попусту расходовать силы и время.

— Зато, — продолжил Куркис, — секретариат комиссии получил меморандум от Управления по формированию хода и фактов всемирной истории. Они считают, что перенесение звания «избранный» повлечет за собой необходимость полностью переписать прошлое на глубину, как минимум, четырех тысяч лет. Придется аккуратно вмонтировать в историю России исход русских из татарского плена где-то в конце второго тысячелетия до нашей эры, что потребует дополнительного значительного финансирования. Одновременно остается непонятным, кто именно распял русского по имени Иисус, а также, где и когда это случилось. В предварительном порядке подготовлена версия, согласно которой Его возвели на крест опричники Ивана Грозного, но тогда следует сдвинуть сроки жизни изверга на пятнадцать столетий назад, что представляется нереальным из-за ограниченных ресурсов управления. Трудности с кадрами также не позволяют переписать и переиздать все книги, излагающие общепринятую версию мировой истории, с которой — плохо-бедно — многие свыклись.

— Ну и каковы же их рекомендации? — голос Транквиила звучал отстраненно. — Согласно последней инструкции Главной Небесной канцелярии, когда что-то отвергаешь, необходимо тут же нечто другое предлагать. Кажется, они называют это конструктивным подходом.

Куркис заглянул в конец какой-то бумаги и прочел вслух:

— В качестве компромисса на переговорах со Славянским эгрегором на рассмотрение Большой согласительной комиссии выносится предложение официально признать существование так называемой «загадки русской души» и даже придумать для нее отгадку, которую и зашифровать в тексты древних эзотерических мистерий.

Куркис поднял глаза от бумаги, обвел взглядом присутствующих.

— Ну а если Славянское управление на такой компромисс не пойдет?.. — поинтересовался черный кардинал. В голосе его звучало сомнение.

— Этот вариант тоже рассматривается. — Ответственный секретарь извлек из папки еще один документ. — В таком случае Управление по формированию хода и фактов всемирной истории предлагает дополнительно ответить на сакраментальные вопросы русского человека: «Что делать?» и «Кто виноват?» В предварительном порядке уже составлен список из шестисот сорока семи миллионов имен тех людей, на кого следовало бы возложить вину за происходящее в России…

— Но это же практически все население территории за последние десять-одиннадцать веков! — язвительно заметил Нергаль.

— Не могу знать, методика подсчета виновных к справке управления не приложена. — Куркис смущенно смотрел на черного кардинала, как если бы отсутствие методики было его собственным упущением.

Оживившийся Транквиил поспешил зафиксировать свою позицию по рассматриваемому вопросу.

— С нами, — выпалил он, — никакие предложения по достижению компромисса не согласовывались!

По делегации Департамента светлых сил прокатился ропот одобрения. Рядовые ангелы и праведники прекрасно знали, что любая инициатива наказуема, тем более что в их департаменте ответственность за решение конкретных проблем не была закреплена за отделами, да и самих отделов фактически не существовало. По древней традиции, когда о научном менеджменте еще и не слыхивали, весь личный состав Департамента занимался всеми имеющимися, да и надуманными вопросами. Как-то само собой считалось, что в конце концов Добро все равно победит Зло, а значит, не к чему было особенно и стараться.

Куркис взглянул на ангела, перевел вопрошающий взгляд на начальника службы тайных операций, но Нергаль лишь едва заметно пожал плечами. Он был совершенно не заинтересован даже в малой степени изменять положение дел в России, используемой его службой в качестве секретного полигона. Причем бесплатно. Русские сами ставили над собой эксперименты, и агентам черного кардинала оставалось лишь фиксировать впечатляющие результаты, от которых частенько буквально захватывало дух. Похоже, ребята в своей нелюбви к самим себе и собственному народу шли до конца и на этом тернистом пути никому не давали пощады.

— Может быть, во славу Божью, создать рабочую группу по изучению указанных предложений?.. — мечтательно глядя в потолок, высказал мысль Транквиил. — Спокойно, без спешки рассмотрим проблему в деталях, а там, даст Бог, вернемся как-нибудь к ее обсуждению.

На общепонятном для обеих делегаций языке это означало, что дело без шума и огласки будет похоронено в анналах и вряд ли уже когда-нибудь всплывет на поверхность из пыльных волн бумажных архивов. Куркис потупился. Впрочем, здесь все были свои и лицемерить сверх принятой меры не имело смысла. Большинство из членов комиссии с нетерпением ждали окончания заседания, когда, наконец, можно будет скинуть надоевшее человеческое обличье и предаться легкости бестелесного движения в астрале.

Вообще говоря, Главная Небесная канцелярия настойчиво рекомендовала всем служивым сущностям, вне зависимости от того, по какому департаменту они числятся, постоянно носить человеческие тела. Однако — и это было широко известно — весь оперативный состав дружно отлынивал от всевышнего указания, изобретая для того многочисленные предлоги. В человеческий лик облачались только для участия в официальных мероприятиях, таких как заседания Большой согласительной комиссии, в остальное же время предоставленные самим себе материальные тела слонялись по Земле. Брезжившего в них отсвета сознания хватало для имитации жизни, что позволяло им делать вид, будто и они, как все нормальные люди, участвуют в этом забавном процессе. Более того, оставленные без присмотра недочеловеки, по крайней мере в России, частенько делали карьеру, пробиваясь на ответственные правительственные посты, которыми пренебрегали носители полноценного сознания и интеллекта. Особенно они любили администрацию президента и нижнюю палату парламента, где скапливались массами. Поскольку человеческое обличье время от времени востребовал ось хозяевами, этим объяснялось периодическое отсутствие парламентариев на пленарных заседаниях Государственной думы. Такое положение дел расстраивало высших небесных иерархов, и однажды добрейший апостол Петр даже пригрозил, что пожалуется Ему на всех сразу, но, видно, сделать это пока не решался.

— Что ж, рабочая группа, так рабочая группа — на этом и порешим!

Черный кардинал качнулся в своем кресле, намереваясь подняться на ноги, но Куркис его остановил. По-видимому, волнение ответственного секретаря комиссии к этому моменту достигло апогея. Он был бледен, как полотно, тяжело дышал и едва мог говорить.

— Осмелюсь напомнить, — произнес Куркис, с трудом двигая одеревеневшими губами, — в повестке дня значится еще один вопрос: разное.

— А мы чем тут занимались? — Черный кардинал изобразил на своем птичьем лице удивление. — Разве вся та жвачка, которую мы здесь несколько часов жевали, не есть разное?

— Да, да, конечно! — поспешил согласиться секретарь комиссии. — В таком случае, оставшийся вопрос — самое разное. И, по-видимому, весьма срочное! Там, на Земле, один человек находится между жизнью и смертью…

— Что же в этом важного, а тем более срочного? — недовольно надул полные губы Транквиил. Желание максимально быстро завершить сессию было единственным вопросом, по которому Большая согласительная комиссия действительно достигала согласия. — Они все там внизу мельтешат между жизнью и смертью. В этой, как ее?.. В России, к примеру, каждый год мрет по миллиону, и никто не считает это важным…

— Но этот человек, — не сдавался Куркис, — совсем особый случай!

— Что ж, — вздохнул Нергаль, отваливаясь на спинку кресла, — расскажите нам, что в нем такого особенного.

Ответственный секретарь облизал пересохшие от волнения губы. Он чувствовал, что именно сейчас наступает тот критический момент, когда решится его собственная судьба.

— Дело в том… — Куркис собрал волю в кулак и продолжал: — Дело в том, что этот человек так и не выбрал путь, по которому пойдет в послесмертии: к Добру или ко Злу. Он — древняя душа, но за множество приходов на Землю так и не определился…

— Что, вечный жид, что ли? — подхихикнул кто-то из делегации светлых сил, но Транквиил слабым взмахом руки установил тишину.

— А может быть, это как раз тот самый случай, который нам и нужен? — вскинул брови Нергаль. — Вы ведь, Куркис, потому и попали на должность, что все свои жизни метались между светом и тьмой. Может быть, настало время вас заменить?

Черный кардинал скривил тонкие губы в подобии улыбки. Не оставалось сомнений: он прекрасно знал, что теперь происходило в душе несчастного Куркиса.

— Как говаривал мой старый усатый друг: кадры решают все, самих их надо только почаще ставить к стенке!

— Но… но именно на него, на этого человека, показывает маятник всемирного времени! — пролепетал Куркис свой последний аргумент.

— Да?.. Это меняет дело!.. — нахмурился Нергаль. Лицо его своим выражением напомнило удивленную птицу. Близко посаженными к крючковатому носу глазами начальник службы тайных операций с любопытством рассматривал секретаря комиссии.

И действительно, это в корне меняло дело! В том лучшем из миров, куда волею Создателя был брошен размножаться человек, все изначально строилось на неопределенности. Для того, чтобы люди с первого дня не потеряли интереса к жизни, им при рождении стирали воспоминания о предыдущих приходах на Землю. Человек как бы появлялся в жизнь ниоткуда, а прожив ее, уходил в никуда. Каждый раз он вынужден был совершать восхождение, не опираясь на предыдущий опыт, а лишь полагаясь на иррациональные чувства, смутно подсказывающие ему цель его пребывания в этом мире. Таким образом достигалась чистота эксперимента, создавалась иллюзия, что жизнь есть всего лишь разовое явление и прожить ее надо, как в последний раз. Конечно, имелось во всем этом и нечто провоцирующее: мол, чего там, однова живем! — но тем интереснее в эту игру было играть и тем менее предсказуемым был ее результат и те коленца, что выделывали за отпущенное им время люди. На протяжении всей жизни их окружали миражи и догадки, и никогда они в точности не знали, где кончается реальность и начинается фантазия. Чем старше становился человек, тем труднее ему было сказать, что есть добро, что зло.

Но и в высших эшелонах власти, включая оба основных департамента Небесной канцелярии, царила такая же неопределенность. Создатель позаботился о том, чтобы связанные с жизнью человека сущности в значительной мере разделяли его неведение и иллюзии. Точное знание в любых мирах принадлежит к высшим ценностям и не может быть получено в подарок, а только заработано собственным трудом. Недаром посвященные седой древности так тщательно прятали его в своих эзотерических мистериях, растворяли в пене бессмысленных, на первый взгляд, ритуалов и будоражащих воображение процедур. Соприкасаясь с наследием ушедших тысячелетий, человек чувствовал, что зерно истины запрятано где-то в глубине его самого, ощущал это… но и только!

Так обстояло дело и с маятником всемирного времени. По слухам, по недосказанностям и обмолвкам высших сущностей иерархии, создавалось впечатление, что бывают такие моменты, когда, двигаясь в плоскости Земли, маятник вдруг замирал, показывал на одного единственного человека, от жизни которого зависело, пойдет все живое на планете к Добру или ко Злу. Кое-кто даже догадывался, что устроено это было Создателем намеренно, чтобы каждый из живущих чувствовал свою ответственность перед всем человечеством. Но, как это часто случается в той же самой земной жизни, со временем и сменой бесчисленных поколений знание это как-то само собой поблекло и незаметно утратилось. Нергаль, в силу своего высокого положения в Департаменте темных сил, почти точно знал, что именно так все с маятником и обстоит на самом деле. По крайней мере, считал черный кардинал, так должно было бы быть, если следовать логике Господа. Тем не менее, он с деланным удивлением спросил:

— Ну-с, а откуда вам все это известно? Я имею в виду, про маятник и вообще… Кстати, как имя этого человека?

— Андрей! Раб божий Андрей! — секретарь комиссии преданно смотрел в глаза начальника службы тайных операций. — А откуда известно?.. — Куркис беспомощно развел руками. — Мне… мне дано было знать. Вы же понимаете, когда там, наверху, считают нужным что-то тебе сообщить, то действуют напрямую, не обременяя себя выполнением каких-либо физических законов или формальностей…

Нергаль понимал — ему ли было не понимать. Понимал он и то, что слепой случай дает ему в руки шанс: если не навсегда, то надолго предопределить развитие событий на Земле в пользу темных сил. Надо будет только хорошенько поработать с этим выбранным самой судьбой человеком, заставить его собственной, далекой от святости жизнью качнуть ход истории в сторону Зла — и чем сильнее, тем лучше!

Все это Нергаль понял в доли секунды, но охватившего его предчувствия большой удачи не выдал, наоборот, движения его стали еще более ленивыми и замедленными, вид сонным. С деланным безразличием пресыщенного чиновника черный кардинал зевнул и томно продолжил:

— Ну, и кто же он такой, этот самый Андрей? Чем в жизни отметился?

Откуда-то из-за спины начальника службы тайных операций протянулась длинная волосатая рука, и на стол перед ним легла вощеная бумага с текстом, набранным крупным готическим шрифтом. Ксафон, бес второго разряда, отвечавший в Департаменте темных сил за секретные архивы, работал, как всегда, четко и оперативно. Его тонкий козлиный голос заблеял, задребезжал над ухом черного кардинала:

— Экселенц, — информировал мелкий бес, — перед вами выписка из секретного досье Департамента светлых сил, полученная нашей агентурой. В ней содержится краткое описание пика карьеры интересующей вас персоны. Более подробные данные об этом драматическом эпизоде из жизни раба божьего Андрея уже распечатываются…

Начальник службы тайных операций нехотя пододвинул к себе листок бумаги и углубился в его изучение. На лице сидевшего напротив Транквиила ясно читалось недовольство, но Нергаль не обратил на это ни малейшего внимания. Так уж повелось, что в делегации Департамента светлых сил оперативному получению информации значения никогда не придавалось.

Меж тем черный кардинал читал:

«За тринадцать веков до первого пришествия на Землю Господа нашего Иисуса Христа поклонение идолам в мире варваров и язычников приобрело невиданные размеры и осуществлялось повсеместно. Сонмы ложных, выдуманных богов занимали умы и воображение погрязших во лжи и жестокости народов, отвращая их от мира света и добра. В этой обстановке всеобщего морального запустения Иерархи светлых сил приняли решение послать на Землю могущественную сущность, способную поставить человека на путь просветления. Таким посланцем стал тот, кого люди знают под именем Моисей.

Вынужденный действовать по обстановке, с учетом окружавших его реалий, этот патриарх и пророк поставил перед собой задачу дать блудливому человечеству образец праведной и осмысленной жизни на примере одного избранного народа. Именно Моисей даровал иудеям закон и обратил их лицом к Богу, для чего гонял, как баранов, по пустыне и поселил, в конце концов, в стране обетованной. Неимоверным трудом и упорством он достиг того, чего хотел — сформировал из буйных, разношерстных языческих племен единый, объединенный религией и моралью народ. Самыми крутыми и жестокими мерами он насадил среди иудеев богопослушание и богобоязнь и пристально следил за тем, чтобы они не отступали от данного им миропонимания и порядка. Неограниченная вера и неотвратимость немедленного наказания были теми инструментами, с помощью которых он приводил в чувство взбалмошных бунтарей — детей природы, живших близкой к животной жизнью. Однако, эти эффективные и своевременные меры имели и негативную сторону: образ всемогущего Бога в глазах людей получился жестоким и мстительным. Именно таким до сих пор смотрит Он на нас со страниц Ветхого завета. Но время шло, и созданное Моисеем представление о Создателе не могло не войти в противоречие с Его истинным обликом, милостивым и справедливым, со всем ходом развития человечества к Свету и Добру. Поэтому Светлыми силами было принято решение направить на Землю еще одну сущность, которая привнесла бы в мир людей любовь к ним Господа, подтолкнула бы их к пониманию, что и человеческие отношения должны строиться на глубоком взаимном расположении друг к другу и любви. По мнению Иерархов, для этого не требовались мощь и сила, какими обладал Моисей, можно было обойтись значительно меньшим калибром сущности. Выбор пал на некоего Андрея, достигшего к тому времени в иерархии весьма среднего положения светлого духа….»

Какой-то посторонний звук отвлек черного кардинала от чтения. Вежливо покашливая в кулак, рядом с его креслом переминался с ноги на ногу толстяк Ксафон. Как хороший служака, пользующийся, несмотря на низкий ранг, благоволением начальства, он мог себе позволить наглость привлечь высочайшее внимание.

— Экселенц! — Мелкий бес выгнул в поклоне спину, положил на стол перед Нергалем тонкую папку в яркой, цветастой обложке. — Возможно, вы захотите ознакомиться с более подробным материалом.

Начальник службы тайных операций небрежно листанул странички.

— Секретно?

— Ни в коей мере! Всего лишь описание одного из наиболее важных эпизодов из жизни интересующей вас особы без каких-либо выводов и оценок, — сладко улыбнулся Ксафон.

— Что ж! — Нергаль оттолкнул от себя папку так, что она проскользила по полировке стола прямо к секретарю комиссии. — Читайте вслух! Думаю, нам всем будет полезно ближе познакомиться с тем, чью судьбу предстоит решать.

Куркис поднялся на ноги, как делал это всегда, когда оглашал очередной документ, подчеркнуто аккуратно взял со стола бумаги.

— Эпизод датирован… — ответственный секретарь пристально вгляделся в текст, — вторым артемизием шестьдесят третьего года до рождества Христова. «К вечеру, — начал читать он, постепенно обретая нужные ритм и скорость, — со стороны Средиземного моря наползли темные облака. Гряда за грядой, как легионеры в строю, они надвигались с пугающей неумолимостью, сталкивались с обжигающим дыханием Аравии, пропитывались его зноем…»

…Давящая, обволакивающая духота повисла над Иерусалимом, придавила все живое к раскаленной, многострадальной земле. Временами тяжелые редкие капли слезами плакальщиц падали с неба, стучали по золоченой крыше храма, но дождь все не начинался, и не было людям облегчения, как не было конца их страданиям. Непривычная, напряженная тишина опустилась на город, так в скорбном молчании замирают люди не в силах принять и осознать выпавшие на их долю беды. Шум боя стих, и только изредка откуда-то из района старого рынка доносились истошные крики сумевших бежать оборонявшихся, там все еще продолжалась резня. Сам же огромный храмовый двор был залит кровью и завален трупами иудеев, легионеры добивали их хладнокровно, как животных на бойне. Окруженные со всех сторон, лишенные даже малейшего шанса на спасение, защитники храма дрались с поразительной стойкостью и мужеством, неприятно удивившими Помпея. Его прославленные в боях ветераны ни в чем им не уступали, но никогда, даже во дни великих побед, полководец не видел такого бесстрашия и презрения к смерти, с какими бросались на обнаженные мечи иудеи. Фанатики, думал он, вспоминая, как под градом камней и стрел их священники продолжали с тщанием и во всех подробностях отправлять обычные для такого времени суток богослужения. Они умирали тут же, у огромного, построенного рядом с подножием лестницы жертвенником, обагряя его собственной кровью. И это при том, с недоумением отмечал про себя Помпей, что сами же иудеи перебили больше собственных соплеменников, чем осаждавшие Иерусалим римляне. Даже имея у стен общего могущественного врага, они до последнего продолжали бороться за власть и, как результат, без боя открыли нападавшим ворота. Город пал, но на штурм его цитадели, в которую был превращен храмовый комплекс, ушло три долгих месяца. От воспоминания об этом Помпей нахмурился. Такая задержка была непозволительной роскошью. Его ждал Рим, только там по-настоящему решались судьбы мира. Там в борьбе за единоличную власть сталкивались противоборствующие силы, в то время как он прозябал в забытой Богом Иудее… Забытой Богом! Помпей усмехнулся. А ведь, действительно, выходило так, что иудейский Бог забыл свой народ, предал его в руки римлян. В любом случае, возвращался мыслями в Рим полководец: если он хочет добиться господствующего положения, если придется подавлять упорство взбалмошного Сената, положиться он может лишь на собственную силу, какую составляют его прославленные в боях легионы. Помпей знал, что считать так у него есть все основания: солдаты его любили, и было за что. Воюя в далеких провинциях, он всегда во главу угла ставил безопасность своих легионов и часто готов был отказаться от скорой победы, если она доставалась ему слишком дорогой ценой. И по Иудее он шел расчетливо и планомерно, с убийственной неотвратимостью сметая все на своем пути, и, если уж приходилось осаждать город, не спешил очертя голову посылать легионеров на штурм его хорошо укрепленных стен. Опыт полководца и умение прислушиваться к мнению своих советников позволяли Помпею обходиться малой кровью… малой кровью римских легионов, потому что кровь местного населения в расчет никто не принимал. Жестокость иудеев друг к другу зачастую была настолько велика, что население принимало иностранных завоевателей как собственных спасителей. Эта удивлявшая Помпея жестокость орудовавших в осажденных городах банд, помноженная на голод, предательство и увещевания перебежчиков, и приносили римлянам легкую победу. Впрочем, ценили легионеры и личное мужество, и храбрость своего полководца, сражавшегося с ними на равных, плечом к плечу. Обычно несколько медлительный, в бою Помпей преображался: фехтовал на удивление ловко, с чрезвычайной быстротой и эффективностью, но действовал при этом осмотрительно, решения принимал выверенные, холодной головой. Близость полководца придавала солдатам необъяснимые восторг и упоение, так что многие из них почли бы за высокую честь погибнуть на глазах Помпея, совершая геройский поступок. Не последнюю роль во всеобщей любви играла и та щедрость, с которой он награждал отличившихся, хотя случалось ему и наказывать за трусость целые манипулы, посылая провинившихся под топор палача.

Славен был Помпей Великий и в столице, где триумфатор пользовался репутацией спасителя отечества. Не кто иной, как он подавил восстание Сертория в Испании, этой, как считалось, могиле легионов. Помпей же утопил в крови сподвижников Спартака и — что принесло ему особую славу — всего за сорок дней очистил Средиземное море от терроризировавших прибрежные города пиратов. Для проведения кампании Сенат предоставил ему исключительное право единолично распоряжаться огромным флотом на просторах от Геркулесовых столбов до Сирии. Под его водительство было поставлено более ста двадцати тысяч солдат отборной пехоты. Если к этому прибавить учиненный Помпеем разгром понтийского царя Митридата Евпатора и успешную попытку поставить на колени перед Римом армянского правителя Тиграна Второго, то у многих в столице были все основания бояться снискавшего себе славу полководца и его претензий на единоличную власть. Правда, злые языки поговаривали, что Серторий был предательски убит, Спартака разбил Красс, а Митридата — Лукулл, но стоит ли повторять, что у тех, кому сопутствует удача, всегда находятся завистники?.. Тем не менее, слухи эти и пересуды не могли не доходить до ушей Помпея, и всем своим существом он чувствовал, что наступило время срочно вернуться в Рим. Да, хмурился полководец, потраченные на осаду храма три месяца — роскошь непозволительная, и наверстать упущенное ему еще только предстоит!

Лавируя между телами убитых, Помпей пересек двор храма. Следом за ним по пятам шли два гиганта-телохранителя в полном тяжелом вооружении. С тем же недовольным выражением лица полководец осмотрел залитый кровью жертвенник. От остальной площади его отгораживал невысокий ажурный забор из цветного камня, за который во время церемоний запрещалось заходить молящимся. Теперь же, как бы переломившись в поясе пополам, на нем в неестественных позах повисли тела двух священнослужителей — лица их потемнели от крови и были страшны. Помпей перевел взгляд на возвышавшееся над ним величественное здание храма. Покрытое белым мрамором и обильно украшенное золотом, издали, в солнечную погоду, оно казалось сложенным из чистого снега, на его купол было невозможно смотреть. От жертвенника к передним, главным воротам храма из бесценной каринфской меди вела лестница в двенадцать ступеней. Поскольку ворота эти не имели дверей, снизу, с того места, где стоял полководец, казалось что они поднимаются прямо в небо. Впечатление было сильным и, очевидно, хорошо продуманным. Тут же, на столбе, он прочел начертанную по-гречески надпись, гласившую, что никто, кроме священников, не имеет права вступать в приделы святилища. Она вызвала у Помпея подобие улыбки. Уж кто-кто, а Гней Помпей Великий точно знал, что победитель имеет право на все, чего только пожелает. И тут же, как если бы он пристально следил за выражением лица полководца, из-за спины одного из легионеров вывернулся, засеменил к Помпею маленький сутулый человечек. Мелко переставляя ножками, он приблизился, задрал к небу лицо. Некрасивое, если не сказать уродливое, оно было удивительно подвижным. В жизни встречаются люди, чья внешность вызывает у окружающих жалость, но лишь немногие из них заставляют тут же забыть об этом чувстве, стоит им заговорить. Неизвестно как, лица несчастных преображаются, и уже не изощренная неправильность черт, а их окрашенная чувством гармоничность и светящийся в глазах глубокий ум заставляют забыть о первом, явно превратном впечатлении. Впрочем, как и задуматься о том, что есть красота. Именно таким был Захария Версавий, иудей из Иерусалима, по своей воле пошедший служить завоевателям и, в подражание римским вольноотпущенникам, принявший имя одного из аристократов далекой метрополии. Постепенно и незаметно, но на удивление быстро Версавий занял место в ближайшем окружении полководца, стал кем-то вроде советника и переводчика главнокомандующего римской армией, и если не другом, то тем человеком, с кем Помпей охотнее всего беседовал на темы, далекие от военных. Впрочем, должность Захарии никак не называлась, что не умаляло ее статус и значение.

Однако, на этот раз советник Помпея, видимо, допустил ошибку, неправильно истолковав коснувшуюся губ военачальника улыбку. Он стоял, заглядывая снизу вверх в лицо римлянина своими большими, по-иудейски печальными глазами, всем видом показывая, что готов к любым услугам.

— Мой господин хочет что-то узнать?..

Помпей не ответил, даже не взглянул в сторону Захарии. Его круглое, несколько одутловатое лицо сохраняло привычное спокойствие, и даже тень былого неудовольствия покинула знакомые каждому легионеру черты. Со стороны вообще могло показаться, что разглядывавший храм человек, скорее всего, покладист и добр, хотя, пожалуй, и не слишком далек умом и уж наверняка обделен сильным характером, о чем говорили маленький рот и небольшой подбородок. Впечатление это, впрочем насквозь ложное, мгновенно рассеивалось, стоило встретиться с Помпеем взглядом. В его холодных глазах даже несведущие люди без труда различали непререкаемую целеустремленность и железную волю, какими обладал этот с виду сдержанный, неторопливый мужчина. И еще в желтоватых глазах полководца было нечто волчье, невольно заставлявшее вспомнить о легендарных Ромуле и Реме и тут же предположить, что Помпей был третьим, кто приникал к соскам римской волчицы.

Время шло, и не видимое за низкими облаками солнце уже клонилось к закату. Из-за возвышавшейся за северной стеной угрюмой крепости Варис донеслись отрывистые звуки команд, прозвучал сигнал грубы. Там, как знал Помпей, строились походным порядком манипулы второй когорты принимавшего участие в штурме храма легиона. Он сам отдал приказ вывести основные силы из города до наступления темноты, поскольку опыт подсказывал, что ночью закончившаяся было резня возобновится с удвоенной силой, сея среди населения ужас и проливая невинную кровь. Не то чтобы Помпей боялся этого нового кровопролития или стремился уберечь от него мирных жителей, — сам факт неконтролируемого разбоя пагубно сказывался на дисциплине легионов, а этого следовало избегать любым путем. Кроме того, как успел сообщить ему Версавий, открылись неприятные обстоятельства, требовавшие от Помпея немедленного вмешательства. Источники Захарии в городе сообщали, что с началом штурма кое-кто из оказавшихся в районе храма иудеев, дабы сохранить свои накопления, глотал имевшиеся золотые монеты, и это, на беду, не осталось незамеченным. Некоторые из жителей уже поплатились за свою жадность, умирая с распоротыми животами под забором, и у Помпея были все основания полагать, что с наступлением темноты столь экзотический способ поиска сокровищ приобретет массовый характер. До сих пор такими вещами занимались лишь солдаты вспомогательных войск, поставляемые в армию царьками-союзниками Рима, но полководец боялся, что эпидемия примет массовый характер и его собственных разгоряченных боем легионеров будет уже не удержать. Простить им откровенные убийства и, таким образом, заслужить славу главаря бандитов и разбойников Помпей не мог, кара же за преступление, согласно закону, была одна — смерть, и этого он допустить не хотел…

— Мой господин! — прервал ход мыслей полководца Версавий. Вкрадчивый, тихий голос доносился откуда-то сбоку. На этот раз Помпей повернул голову, посмотрел сверху вниз на переминавшегося с ноги на ногу иудея. Взгляд устремленных на него глаз был как всегда печален. Такими глазами смотрели на мир седые иудейские пророки, в глазах Захарии светилась мудрость Моисея, положившего больше чем жизнь на создание из сброда диких племен единого богобоязненного народа.

— Что тебе, мой Версавий? — голос полководца был ровен, но сдержать улыбку Гней не смог — так не вязалось с образом кривоносого, лысого человечка традиционное обращение патрициев.

— Мой господин! — повторил Версавий в третий раз. — Ты имеешь счастье лицезреть одно из чудес света, величайшую святыню мира…

— Ты, наверное, думаешь, я ослеп, а, Версавий? — усмехнулся Помпей, но слова полководца не остановили иудея, тот продолжал:

— Этот храм построен на том самом месте, где стоял храм Соломона, разрушенный проклятым в веках Навуходоносором из Вавилона.

Брови Помпея медленно поползли вверх, на дне желтоватых глаз вспыхнули искорки. Какое-то время он молчал, внимательно рассматривая стоявшее перед ним существо, как если бы видел его впервые.

— Ах вот оно что… — протянул Помпей, наконец, почти лениво. — Ты меня предупреждаешь… Или, может быть, пугаешь? А, Версавий?

— Кто я такой, чтобы на это решиться? — Подвижное лицо Захарии исказила маска страха, никак не отразившегося во взгляде больших, печальных глаз, которые он не отвел и не опустил. — Я пыль у ног твоих, раб, живущий из милости.

Тыльной стороной ладони Помпей провел по лицу, отер выступивший пот. Парило. Грудь тяжело вздымалась под обнимающим ее кованым панцирем.

— Хорошо, — полководец отвернулся от Версавия, остановился взглядом на уходившей в небо громаде храма. — Что там наверху?

Через огромные ворота он мог видеть лишь часть внутреннего убранства. Как и снаружи, стены храма были украшены изысканной золоченой резьбой, изображавшей херувимов вперемешку с цветами и массивными плодами. Над самими воротами висели две искусно выполненные золотые виноградные лозы с кистями в человеческий рост.

Захария медлил лишь мгновение.

— Святилище, мой господин, — голос его потерял всякую окраску, звучал плоско и безжизненно.

— Святилище?..

Не говоря более ни слова, Помпей прошел между жертвенником и большим медным водоемом, в котором священники совершали омовение, и начал подниматься по ступеням белой, выложенной мрамором лестницы. Стараясь не отставать, Захария Версавий семенил за ним. Он избегал смотреть по сторонам, чтобы ненароком не увидеть тела свисавших с забора священников в праздничных голубых одеждах и головную повязку, кидарь, одного из них, плавающую тут же в луже крови. Легионеры-телохранители взбирались по ступеням бок о бок с полководцем, чиркали по белоснежному мрамору подкованными медью сапогами.