Карл Маркс: Мировой дух

Аттали Жак

КАРЛ МАРКС:

Мировой дух

Итак, чтобы понимать Писание, нужно уметь находить тот основной смысл, при котором все противоречивые тексты согласуются между собой. Недостаточно смысла, подходящего лишь к нескольким согласующимся текстам; следует искать такой смысл, в котором снимались бы все мнимые противоречия.

Блез Паскаль. Мысли. Моему отцу

СВОЕВРЕМЕННАЯ КНИГА

Издание в серии «Жизнь замечательных людей» биографии Карла Маркса, сконструированной Жаком Аттали, без сомнения, является важным событием. Любая биография такого человека, как Маркс, есть значимый манифест, полный явных и скрытых смыслов, актуальных сегодня. Тем более это справедливо для книги Аттали, который является не только знатоком, но и идеологом важных цивилизационных и геополитических доктрин современности. Биографию Маркса он писал не ради гонорара и не для кружков политграмоты поредевших марксистов. Ему нужно было высказать несколько идей той огромной общности людей, которые осмысливают современность вместе с ее корнями, уходящими в марксизм.

Потребность разобраться в тех импульсах, которые Маркс задал бурным процессам XX века, велика независимо от того, какую позицию занимает человек, размышляющий об идейных, политических и социальных столкновениях. Много ошибок мы делаем просто потому, что не понимаем и даже просто не знаем, как мыслит человек по другую сторону баррикады. Написал о Марксе Жак Аттали? Надо его прочитать.

Это правильно. Аттали — умный человек, в его суждениях много смысла. Он к тому же хороший писатель, и читать его интересно. Он, как сам признается, не марксист, но прильнул к Марксу, читает его и сверяет с ним свои мысли. Аттали пишет о Марксе: «Сегодня, хоть я и осознаю его неоднозначность и почти никогда не разделяю выводов его эпигонов, нет такой темы, в которую я бы углубился, не спросив себя, что об этом думал он, и не испытав огромного удовлетворения, найдя его высказывания на эти темы».

Это признание, сделанное в самом начале книги, мне кажется очень важным и мудрым. Именно так! Размышляя о проблемах общественного бытия, очень полезно «проиграть в уме» тот анализ этих проблем, который проделал бы Маркс. Для этого вовсе не надо быть приверженцем Маркса — следует лишь освоить суть его метода и применять его как инструмент. Это очень хороший инструмент, и если ты знаешь его возможности и ограничения, то он тебе поможет и не заведет тебя в ловушку. Разумеется, одним этим инструментом обойтись нельзя, вопреки мнению многих марксистов. Книга Аттали поможет усвоить и эту мудрую мысль.

Нужно ли предисловие к такой книге? Нужно, и как раз потому, что Аттали — умный человек и умелый писатель. Предисловие — совет человека, уже испытавшего книгу на себе. Совет необязательный, но он может быть полезным. При чтении таких книг надо не забывать включать в своей голове аппаратик здорового скептицизма. Мы очень часто забываем об этом и поддаемся внушению мыслей писателя или обаянию его стиля. Конечно, читать при включенном контроле не так приятно, но в подобных случаях надо.

Выше сказано, что Аттали сконструировал биографию Маркса. Это не упрек — иначе и быть не может. Жизнь Маркса (как и всех людей) — огромное множество событий и отношений со множеством людей. Это — сырой материал, из которого автор строит свою конструкцию. Он отбирает из этого материала ничтожную долю крупиц и соединяет их по собственному плану, заданному согласно целям и мотивам, которых не сообщают. Конечно, тупо подгонять богатство всего множества событий и мыслей под заданную схему нельзя — никто читать не будет. Надо делать хорошую оболочку, и качество ее зависит от мастерства.

Аттали — мастер. Раскручивая нить жизни Маркса согласно своему плану, он облекает ее в прекрасно сотканный контекст, сообщая читателю множество ценных подробностей об эпохе, быте, воззрениях, типе человеческих отношений. Быстрыми, короткими мазками он создает богатую, насыщенную красками картину, обладающую собственными достоинствами. Правда, нередко контекст «принижает» Маркса, уводит от него мысль. Иногда даже сожалеешь — бросил бы он Маркса и развил вот эту тему, так интересно он ее поставил!

Вот мелкий эпизод: отец Маркса, председатель коллегии адвокатов Трира, один из самых богатых жителей города, владелец виноградников, в письме выговаривает сыну-студенту: «Сейчас четвертый месяц учебного года, а ты уже просадил 20 талеров». Отец болен, при смерти, но велит сыну остаться в Берлине и не тратиться на поездку домой на Пасху. Так юный Карл не простился с любимым отцом да и на похороны не приехал, а мать за это не выплатила его долю наследства. «Так начались в высшей степени сложные отношения Карла с деньгами, состоящие из поклонения и ненависти, которые вскоре доведут его практически до болезни», — пишет Аттали. Тему денег он делает одной из центральных в книге, давая ее в непривычном для нас фрейдистском ключе.

Вообще, эта биография представляет внутренний мир Маркса необычно для российского читателя — смело, даже жестоко, и в то же время с глубочайшим уважением к своему великому герою. Эти пассажи, конечно, окрашены сугубо личным восприятием самого Аттали; написанный им духовный портрет Маркса никак нельзя принимать за фотографию, но книге это придает дополнительное очарование.

В 1993 году вышла другая биография Маркса («Сага о семействе Маркс»), испанского писателя Хуана Гойтисоло, — книга высокохудожественная, написанная с большой страстью и горечью от исторического поражения коммунистического проекта. Интересно сравнить ее с книгой Аттали — те же эпизоды той же жизни, но освещенные светом разных мировоззрений и разных этических систем. Аттали — певец глобализации и буржуазного духа, Гойтисоло отвергает вестернизацию и власть денежного мешка. Оба находят у Маркса духовную и интеллектуальную опору. И оба в этом правы. С таким же правом черпали в Марксе свою силу и Ленин, и Сталин, и Троцкий. Понять это нам сегодня было бы очень полезно. Тут не о Марксе речь, а о способности осваивать сложную реальность, умея отделять ценность знания и идей от идеологических упаковок.

После этих общих вводных слов скажу о некоторых узловых моментах книги, о которых я хотел бы предупредить читателя, опираясь на собственные впечатления. Предисловие — не рецензия и не критическая статья. Это «пометки на полях», без аргументов и систематического анализа.

Аттали сопровождает биографию Маркса как описание его жизни параллельным изложением идей, выводов и установок своего героя, соответствующих каждому моменту. Это «эманация» Маркса, развивающийся во времени образ, который и делает Маркса подлинным героем книги. По словам автора, «ни один человек не оказал на мир бóльшего влияния, чем Карл Маркс в XX веке». Но влияние Маркса определялось именно идеями. Как видно из книги, остальные виды деятельности Маркса (как редактора газеты, политического организатора, пастыря единомышленников или отца семейства) не были успешными. Слишком часто они вели к явному провалу, нередко трагическому.

Маркс, без сомнения, был человеком гениальным, но обладал многими аномальными чертами, которые делали сотрудничество с ним для многих нормальных людей просто невыносимым. Книга полна такими примерами, которые Аттали приводит с большим тактом и сочувствием, но все же называя вещи своими именами. Не раз в книге повторяются выражения такого типа: «Маркс разрушает то, чему поклонялся еще несколько дней назад, выказывая крайнюю жестокость и бесконечную неискренность…» Удивительно то, что Маркс выказывал это отношение и к врагам, и к единомышленникам, и к самым близким и любимым людям. Он разрушал не только то, чему поклонялся, но и то, что создавал своим титаническим трудом.

Здесь, кстати, Аттали вступает в противоречие с изложенными им же фактами. Он причисляет Маркса к «таким вот редчайшим людям, которые предпочли удел обездоленных отщепенцев, чтобы сохранить свое право мечтать о лучшем мире, тогда как все дороги „во власть“ им были открыты». Никак нет — всякая дорога «во власть» Марксу была закрыта именно той «крайней жестокостью и бесконечной неискренностью», с которой он относился к людям. Преодолевать или изживать это свойство Маркс не собирался. Как и многим другим гениям, ему был уготован удел обездоленных отщепенцев, и он этот удел принял с полным осознанием своей гениальности.

Аттали холодно, как будто производя психологический эксперимент над читателями, описывает эпизод из жизни Маркса, который обычно опускался благожелательными биографами. Речь идет о том, что у Маркса был сын. Он родился в 1851 году у служанки Хелен Демут (Ленхен). Она была абсолютно предана семье Маркса и прожила в ней до его смерти. Лучший друг Маркса Фридрих Энгельс признал мальчика своим ребенком и только перед смертью признался, что отцом его был Маркс. Маркс ничего не сделал для Фредерика, Энгельс не желал его видеть, а дочери Маркса после смерти отца считали его своим сводным братом. Сам он был рабочим, социалистом. По сведениям Аттали, он так ничего и не узнал о своем происхождении, хотя подружился с дочерью Маркса Элеонорой. В 1877 году Маркс встретился с ним и попросил просочиться на собрание сторонников Бакунина, выведать их планы. Это печальная история, и Аттали возвращается к ней неоднократно, добавляя подробностей, которые нагоняют тоску. Кстати, Гойтисоло тоже обсуждает этот эпизод, но удивительно человечно. В любом случае от этой истории исходит какой-то страшный холод.

Плодами созидательного труда Маркса были не его дела среди людей, а идеи, заключенные в статьях и книгах. При этом он чрезвычайно трудно расставался со своими текстами, которые были для него как дети — он их «выращивал», непрерывно что-то добавляя. Для него большой проблемой было выпустить их из рук, отдать в печать. В ряде мест Аттали утверждает даже, что вся концепция отчуждения, которую многие считают важнейшим достижением в философии Маркса, родилась из того страдания, которое ему причиняла необходимость отдать свой текст, расстаться с ним. По словам Аттали, Маркс переживал неизбежность «позволить отнять у себя произведение. Из этого Маркс заключит, что любой труд — отчуждение… Он, с величайшим трудом решавшийся отдать рукопись издателю, как раз и увидел основу отчуждения в разлучении человека с плодами своего труда».

В связи с этим Аттали подмечает очень важную особенность Маркса как мыслителя — устойчивость его идей. Мы привыкли, после наших курсов марксизма, различать «раннего» Маркса, «зрелого», «позднего». Мол, изменялась общественная реальность, накапливалось знание, новые воззрения вытесняли прежние — так обычно бывает (примером такого развития взглядов был для нас Ленин). Сейчас, когда из-за нашего кризиса возникла необходимость проследить развитие некоторых представлений Маркса в «сплошном» порядке Полного собрания сочинений, думаю, многие наши исследователи были поражены этой совершенно уникальной особенностью. Некая совокупность «ядерных» идей была как будто свыше запечатлена в разум молодого Маркса и прошла через всю его жизнь, не меняясь в своей сущности. Эти идеи со временем проступали резче, он их дорабатывал, менял форму изложения, расширял аргументацию. Но это были те же идеи, он их лелеял. Он действительно был пророком и не изменил той вести, которую должен был нести человечеству.

Аттали, на мой взгляд, не дал верного образа этого «ядра» идей Маркса — он смотрит на эту структуру под своим углом зрения, как идеолог современного западного капитализма и глобализации. Да и книга эта — не научная монография, многие вещи автор упрощает, многие сложные проблемы, которые не втискиваются в его конструкцию, просто отбрасывает. Аттали, правда, пишет: «Сегодня, когда коммунизм, похоже, навсегда стерт с лица земли, а идеи Маркса — уже не ставка в борьбе за власть, становится, наконец, возможно поговорить о нем спокойно, серьезно и, стало быть, объективно». Но содержание книги, скорее, опровергает это обещание. Даже наоборот, кажется, что на Западе гораздо больше, чем в России, опасаются нового появления Призрака коммунизма, уже с новым идейным арсеналом, но все же связанного с Марксом нитями, которые пока что не позволяют говорить о его идеях «спокойно и, стало быть, объективно»[1].

Объективное представление Маркса требует взгляда на него не только с Запада (это, конечно, необходимо), но и из тех культур и цивилизаций, где Маркс, согласно его учению, не должен был бы быть принят, но где он как раз был принят и на целый исторический период стал знаменем. Что же такого было в учении Маркса, чего сам Маркс не понял (точнее, не принял), но что приняли и использовали сотни миллионов человек в России, Китае, Индии — и далее по всему миру, по всем крестьянским странам. Чтобы объективно представить Маркса, надо было «спокойно и серьезно» объяснить, что из него взял, а что отверг русский коммунизм на всех его этапах — Ленина, Сталина и т. д., вплоть до Горбачева. Что взял и что отверг китайский социализм — и на этапе Сунь Ятсена, и на этапах Мао Цзэдуна и Дэн Сяопина.

Все это случаи очень разные, но есть в них и нечто общее, что можно было бы вычленить. Весь марксизм XX века («после Маркса») Аттали изложил скороговоркой в последнем разделе книги, и этот текст сильно уступает основным разделам, посвященным собственно Марксу. Представление революций в России и Китае и последующего развития этих стран носит чисто формальный, местами даже карикатурный характер. Оно составлено из старых «антитоталитарных» штампов, которые российскому читателю, пережившему перестройку и антикоммунизм 1990-х годов, покажутся довольно-таки пресными.

Но авторов надо не упрекать за то, чего они не сделали, а благодарить за сделанное. Аттали сделал, насколько позволяло место и его угол зрения, выборку из идей Маркса, и сделал хорошо. Это не формальный обзор, а продуманное и краткое изложение сути. Есть некоторый дисбаланс в пользу политэкономии и, на мой взгляд, ненужная попытка кратко пересказать «Капитал». Она мало поможет тому, кто «Капитала» совсем не читал, и ничего не даст тому, кто прочел. Но это несущественно в сравнении с той ценностью, какой обладают данные Аттали четкие формулировки тех положений Маркса, которые были отвергнуты «социалистическими» революциями в незападных странах, а затем «спрятаны в спецхран» в официальном марксизме, который для этого был подвергнут «вульгаризации».

Сегодня в России прятать их не нужно и вредно. Они послужили важным идеологическим оружием перестройки, и если бы раньше их подвергли осмыслению и спокойному обсуждению, то этого оружия разрушители СССР были бы лишены. Аттали прекрасно сформулировал главные положения «антисоветского марксизма». Стоит их процитировать, хотя сам Маркс изложил их гораздо мощнее, эмоциональнее и с большой художественной силой.

Вот некоторые формулировки Аттали, без комментариев:

Маркс «никогда и не мечтал об агонии капитализма и не мог предполагать, что социализм возможен в одной отдельно взятой стране, наоборот: он отстаивал свободную торговлю, приветствовал глобализацию и предвидел, что если революция и произойдет, то лишь как выход за рамки капитализма, утвердившегося повсеместно…

В нем сошлось воедино всё то, что составляет сущность современного западного человека…

Участь его трудов показывает, как, стремясь к самой лучшей мечте, можно стать основоположником самого худшего варварства…

Капитализм — обязательное предварительное условие коммунизма… Мировой капитализм — необходимое предварительное условие для коммунизма, который станет возможным лишь благодаря восстанию против господствующей идеологии в завершающей фазе капитализма, ставшего мировым. Он установится как общепланетная система и будет претерпевать постоянные перемены, стремясь к бóльшей индивидуальной свободе…

Он [Маркс] пишет самые яркие страницы, когда-либо опубликованные во славу буржуазии, которые и сегодня еще стоит читать и перечитывать… Маркс воспевает пророческую хвалу грядущей глобализации… Мировой дух [Маркс], в очередной раз размышляя о глобализации, уже подталкивает к ней Азию, позиционируя капитализм как освободителя народов… Следовательно, нужно ускорить повсеместное распространение капитализма, способствовать глобализации и свободной торговле…

Наконец, коммунизм может быть только всемирным… Маркс решительно против всякой революции в странах, где капитализм и демократия еще недостаточно развиты; он полагает, что революционное сознание рабочего класса может зародиться только в рамках парламентской демократии. Читая эти строки, можно понять, почему он никогда не поверит в успех коммунистической революции в России…

В глубине души Карл всегда ненавидел труд и не скрывал этого, с самого начала своих исследований назвав его главной причиной отчуждения, выходящего далеко за рамки капитализма. Он никогда не отстаивал право на труд, на полную занятость, — и борьба трудящихся за эти ценности казалась ему лишь способом увеличивать отчуждение».

В этих формулах — главная идеологическая весть книги Аттали. Он не исказил установки своего героя, скорее даже смягчил их. Так, Маркс не просто «не верил в успех коммунистической революции в России», а считал такую революцию реакционной, поскольку она привела бы к «казарменному коммунизму» и повернула назад колесо истории.

Аттали призывает следовать составленному им катехизису марксизма и обещает за это наступление того светлого будущего, которое пророчил Маркс. Вот что он пишет в заключительных строках книги: «Исчерпав возможности товарного преобразования социальных отношений и использовав все свои ресурсы, капитализм, если он к тому времени не уничтожит человечество, сможет перейти в мировой социализм. Иначе говоря, рынок сможет уступить место братству… что произойдет не через осуществление власти во всемирном масштабе, а через перемену в умах — „революционную эволюцию“, столь дорогую Марксу. Через переход к ответственности и бескорыстности. Каждый человек станет гражданином мира, и мир, наконец-то, окажется созданным для человека» (выделенная мной оговорка очень существенна. — С. К.-М.).

Надо заметить, что, говоря о марксизме XX века, Аттали умалчивает о том, что центральная догма классического марксизма о «мировом капитализме как общепланетной системе» была признана нереализуемой уже в самом начале этого века. К тому времени стало очевидным, что капитализм развивается как система, построенная по принципу «центр — периферия». При этом периферия в целом (сначала колонии, потом «третий мир») не может повторить путь, пройденный метрополией. Ее ресурсы как раз и становятся материалом для строительства метрополии. Невозможность выполнения этого пункта в модели Маркса лишают силы и все остальные. Скорее всего, численность людей, не согласных дожидаться, пока капитализм уничтожит человечество, будет расти. А значит, будет сокращаться численность тех, кто поверит Аттали — даже при всем уважении к Марксу.

Пожалуй, стоит отметить два-три момента в книге, которые вызывают несогласие. Аттали представляет Маркса крайним рационалистом. Он пишет о молодом Марксе: «Знание предшествует этике. Социальный анализ должен быть в первую голову рациональным и объективным, а уж после — нравственным. Карл не забудет этого наставления».

О такой установке можно говорить лишь как об иллюзии рационального мышления. Знание (но не социальное) может быть в какой-то мере отделено от этики, но не может ей предшествовать, человек — существо общественное, а общество собирается этикой, и человек не может «стереть» ее из сознания. Социальный анализ, предметом которого является человеческое общество, по определению не может быть вполне объективным, поскольку любое представление о человеке включает в себя моральные ценности, иррациональные и не формализуемые на языке знания.

Если же говорить конкретно о Марксе, то в его учении с самого начала были сильны, по выражению С. Н. Булгакова, «крипторелигиозные мотивы». Именно эта идеальная (иррациональная) сторона учения Маркса и определила столь широкий отклик, который оно получило в традиционных обществах, прежде всего в России. Именно эта сторона органично сочеталась, как выражался Макс Вебер, с русским крестьянским общинным коммунизмом. «Капитала» русские рабочие и крестьяне не читали, он больше интересовал буржуазию и западников (либералов и меньшевиков).

Второй момент — то преувеличенное значение, которое Аттали придает еврейской теме в жизни Маркса. Видимо, эта тема важна для автора и той аудитории, к которой он обращается в первую очередь. Большинство читателей в России, думаю, специфического интереса к этой теме не имеют, и придаваемый ей особый вес их может дезориентировать. Если взять труд Маркса в целом, то видно, что Маркс действительно ощущал себя, выражаясь словами Аттали, «мировым духом». Его очень мало волновала исходная детская принадлежность к еврейству. Вряд ли он придавал значение событию, которое Аттали отмечает как важное: «В 1827 году скончался Самуил Маркс Леви, трирский раввин, брат Генриха и дядя Карла. Впервые за несколько веков городской раввин уже не будет членом их семьи».

Сам же Аттали признает: «Иудаизм для Карла — возможность ввести рациональное в христианское государство. Впервые он отваживается заявить о том, что ненавидит иудаизм; вскоре он объяснит, почему… Покончив с иудейством, можно будет обрушить одновременно христианство и капитализм, основу которых составляет еврейство. Ведь поскольку основой всего является еврейское самосознание, избавившись от него, можно будет избавиться от вытекающего из него христианства и пришедшего на его плечах капитализма».

Думаю, в познавательном плане не принесет пользы осовременивание той научной картины мира, на которой строил свою концепцию Маркс. Аттали пишет: «Как много общего у теории естественного отбора (приводящей к мутации видов живых существ), теории классовой борьбы (приводящей к изменению социальной структуры общества) и еще одной великой теории XIX века — теории термодинамики (приводящей к изменению состояний материи)! Во всех трех говорится о ничтожных вариациях и мощных скачках; о времени, утекающем необратимо — к хаосу, как говорил Карно; к свободе, как говорит Маркс; к приспособлению наилучшим образом, как говорит Дарвин. Приспособиться к хаосу свободы — вот что объединяет Карно, Маркса и Дарвина, трех гигантов этого века».

Здесь исторический материализм Маркса предстает почти как синергетика с ее бифуркациями, хаосом и аттракторами. Это для темы книги — не более чем смелая метафора, способная толкнуть поверившего в нее читателя на ошибочный путь. Исторический материализм Маркса имеет своим основанием механистический детерминизм, что и сделало его неадекватным с наступлением кризиса ньютоновской картины мира в начале XX века.

Маркс не принял второго начала термодинамики — взяв у Карно идею цикла идеальной тепловой машины для разработки концепции цикла воспроизводства, он, как и Карно, не включил в свою модель «топку и трубу». Он сознательно отказался связать свою политэкономию с экологией, что предлагал ему С. А. Подолинский. Механицизм исторического материализма затруднил для Маркса понимание политэкономии крестьянского двора, что в конце жизни его очень беспокоило. Аттали пишет: «Маркса всю жизнь будет преследовать крестьянский вопрос, столь важный из-за количества сельского населения и столь сложный для включения его в модель капитализма из-за крестьянского мировоззрения и самой природы сельского труда».

В этом — гносеологическая причина поразительно непримиримого конфликта Маркса с русскими народниками и отрицание будущей революции в России, образ которой он предвидел с удивительной прозорливостью. Для книги Аттали все это неважно, а для понимания роли Маркса в драме русских революций XX века имеет первостепенную важность.

Размышления Маркса в связи с Россией представлены в книге Аттали неполно (думается, и с точки зрения западного читателя). Эти размышления — важный этап в жизни самого Маркса, этап сомнений на пороге смерти. Его выбор сыграл большую роль в расколе марксистов тех стран, где произошли революции, — прежде всего в фатальном расколе русских социалистов, который толкнул к Гражданской войне.

Аттали вскользь касается последней стадии конфликта Маркса с народниками, представив первую его стадию (конфликт с Бакуниным) как тривиальную интригу. Он пишет: «В важном, чрезвычайно обдуманном (сохранилось три черновика), письме, написанном в это время [1881 год] русской революционерке Вере Засулич, Маркс пришел-таки к выводу о возможности в России прийти к социализму, минуя стадию капитализма… Именно за это письмо — и только за это письмо — уцепятся те, кто вознамерится построить коммунизм „в одной отдельно взятой стране“ вместо капитализма, а не после него. Мы увидим, что два года спустя Маркс внесет уточнение, как бы предвидя такое толкование: революция в России может иметь успех только в рамках мировой революции».

И фактологически, и тем более по сути представление Аттали ошибочно. На просьбу Засулич высказаться о судьбе русской крестьянской общины Маркс написал четыре (!) варианта ответного письма (не считая короткого предварительного ответа 8 марта 1881 года). Все они очень важны, в них отражены глубокие раздумья и сомнения Маркса и он действительно склоняется к признанию правоты народников. Три наброска — целые научные труды (первый составляет пятнадцать машинописных страниц).

Но дело в том, что ни один вариант ответа Маркс Вере Засулич не отослал! Слишком в большое противоречие с его теорией входили эти ответы. Они настолько противоречили доктрине Маркса, что он и сам не решился их обнародовать. Черновики этого письма были большевикам неизвестны и никакого влияния на «намерение построить коммунизм в одной отдельно взятой стране» оказать не могли. Тут Аттали дал маху — совсем не такие вещи определяли ход русской революции.

Какой же революции ожидал Маркс от России? Ограниченной революции «направленного действия» как средства ослабления, а лучше разрушения Российской империи, которая в глазах Маркса была «империей зла». Если взять всю совокупность суждений Маркса о русской революции, начиная со спора с Бакуниным, то его отношение к ней сводилось к следующему: он поддерживал революцию, не выходящую за рамки буржуазно-либеральных требований, свергающую царизм и уничтожающую Российскую империю; он категорически отвергал рабоче-крестьянскую народную революцию, укрепляющую Россию и открывающую простор для ее модернизации на собственных цивилизационных основаниях, без механического повторения пройденного Западом пути. Грубо говоря, взглядам Маркса отвечала Февральская революция 1917 года и противоречила Октябрьская.

Книга Жака Аттали, будучи интересной, талантливо написанной биографией Маркса, есть в то же время крайне своевременный шаг к спокойному и серьезному разговору о влиянии идей Маркса на ход исторического развития в XX веке и сегодня. Надо надеяться, что она побудит нас сделать и следующие шаги вперед.

Сергей Кара-Мурза, профессор, член Союза писателей России.

ВСТУПЛЕНИЕ

Ни один писатель не имел бóльшей аудитории, ни один революционер не вселил бóльших надежд, ни один идеолог не спровоцировал бóльшего количества толкований, и, если не считать основателей некоторых религий, ни один человек не оказал на мир бóльшего влияния, чем Карл Маркс в XX веке.

Однако перед самым наступлением нынешнего, XXI, столетия теории и мировоззрение Маркса были повсеместно отвергнуты; политическую практику, выстроенную вокруг его имени, отправили на задворки истории. Сегодня почти никто больше его не изучает и считается хорошим тоном утверждать, что он заблуждался, считая капитализм загнивающим, а социализм — неизбежным. Многие считают его главным виновником ряда величайших трагедий и одновременно самых чудовищных режимов, отметивших собой конец минувшего тысячелетия.

Но если вчитаться в его произведения, становится очевидным, что он задолго до всех прочих разглядел в капитализме освобождение от прежних оков. Выясняется, что он никогда и не мечтал об агонии капитализма и не мог даже предполагать, что социализм возможен в одной отдельно взятой стране. Напротив, он отстаивал свободную торговлю, приветствовал глобализацию и предвидел, что если революция и произойдет, то лишь как выход за рамки капитализма, утвердившегося повсеместно.

Пересматривая его биографию, осознаешь и острую драматичность судьбы этой необычайной личности, исполненной противоречий. Она достойна внимания, во-первых, потому, что век Маркса удивительно похож на наш. Как и сегодня, в мире тогда демографически господствовала Азия, а экономически — англосаксонский мир. Как и сегодня, демократия и рынок пытались завоевать планету. Как и сегодня, новые технологии производили переворот в производстве энергоносителей и потреблении энергии, в сферах коммуникации, искусства, идеологии и предвещали существенное сокращение трудозатрат. Как и сегодня, никто не знал, стоят ли рынки на пороге беспрецедентного подъема или находятся на пике своего развития и готовы к спаду. Как и сегодня, между богатыми и бедными существовал значительный разрыв. Как и сегодня, группы влияния неистово, порой даже отчаянно противились глобализации рынков, росту демократии и секуляризации. Как и сегодня, люди мечтали о лучшей жизни, о братстве, которое освободит людей от нищеты, притеснений и страданий. Как и сегодня, многие писатели и политики оспаривали друг у друга честь открытия единственного пути к такой жизни, чтобы вести по нему людей — силой или добровольно. Как и сегодня, смелые мужчины и женщины, в особенности журналисты, умирали за свободу слова, печати, мысли. Наконец, как и сегодня, капитализм царствовал безраздельно, оказывая воздействие на рынок труда и переустраивая весь мир по образцу европейских стран.

Во-вторых, деятельность Маркса стала нашим «сегодня»: в рамках основанной им организации — Интернационала — зародилась социал-демократия; а на основе искажения его идеалов взросли некоторые из худших диктатур минувшего века, воздействие которых в полной мере ощутили на себе несколько континентов. Именно благодаря социологической науке, одним из столпов которой он, несомненно, является, сформировалась та концепция, которая обусловила нынешнее соотношение Государства и Истории. Именно благодаря публицистике, блестящие образцы которой он дал, излагая свои теории, мир постоянно познает себя, а потому преобразуется.

Наконец, в нем сошлось воедино всё то, что составляет сущность современного западного человека. Основатель политэкономии почерпнул в иудаизме мысль о том, что бедность нестерпима, а жизнь может иметь ценность только в том случае, если она призвана улучшить удел человечества. Вместе с христианством он принял мечту о будущем всеобщем освобождении, когда люди возлюбят друг друга. Он почерпнул в эпохе Возрождения стремление к рациональному осмыслению мира. Впитал в себя немецкую уверенность в том, что философия — первейшая из наук, а государство — грозное сердце всякой исторической эпохи. Взял у французских революционеров идею освобождения народов и способ ее осуществления. Заразился от Англии пристрастием к демократии, эмпиризму и политэкономии. Наконец, унаследовал от Европы стремление к свободе и глобализму.

Благодаря этому наследству, которое он поочередно принимал и отвергал, он сделался поборником политической силы и защитником слабых. Даже если многие философы до него дали целостное осмысление человека, он первым охватил разумом мир как единство одновременно политическое, экономическое, научное и философское. Вслед за Гегелем, своим главным учителем, он намеревался дать глобальное прочтение истории, однако, в отличие от Гегеля, рассматривал действительность только в обществе людей, а не в царстве духа, и совершенство видел не в настоящем, а в будущем. Проявив невероятную ненасытность к знаниям во всех областях, на всех языках, он всеми силами старался охватить мир во всей его целостности, найти все движущие силы, ведущие человека к свободе. Его по праву можно назвать «мировым духом»[2].

В целом необычайная судьба этого изгоя, основателя единственной за последние века новой религии, помогает понять, что наше настоящее было воздвигнуто такими вот редчайшими людьми, которые предпочли удел обездоленных отщепенцев, чтобы сохранить свое право мечтать о лучшем мире, в то время как им были открыты все дороги «во власть». Мы перед ними в долгу. В то же время участь его трудов показывает, как, стремясь к самой лучшей мечте, можно стать основоположником самого худшего варварства.

Я говорю это без пафоса и без упрека. Я никогда не был и не являюсь «марксистом» ни в одном из смыслов этого слова. Труды Маркса не окружали меня в юности; как невероятно это ни звучит, я даже почти не слышал его имени, обучаясь естественным наукам, праву, экономике или истории. Впервые я серьезно соприкоснулся с ним, запоздало читая его книги и переписываясь с Луи Альтюссером[3], автором книги «За Маркса». С тех пор я не расставался с предметом своего исследования, все больше и больше проникаясь его творчеством. Маркс обворожил меня четкостью своей мысли, силой своей диалектики, мощью своих рассуждений, прозрачностью своего анализа, беспощадностью своей критики, остроумием своих выпадов, ясностью своих концепций. В процессе изысканий я все чаще и чаще испытывал потребность узнать его мнение о рынке, о ценах, о производстве, о торговле, о власти, о несправедливости, о притеснении, о товаре, об антропологии, о музыке, о времени, о медицине, о физике, о собственности, об иудаизме и об истории. Сегодня, хотя я в полной мере осознаю его неоднозначность и почти никогда не разделяю выводов его эпигонов, нет такой темы, в которую я бы углубился, не спросив себя предварительно, что об этом думал он, и не испытав огромного удовлетворения, найдя его высказывания на эти темы.

Об этом величайшем уме были написаны десятки тысяч исследований, десятки биографий — всегда либо хвалебных, либо враждебных и почти никогда — объективных. Нет ни одной написанной им строчки, на которую человечество не откликнулось бы сотнями страниц яростных или восторженных комментариев. Одни пытались выставить его политическим авантюристом, финансовым карьеристом, семейным тираном и социальным паразитом. Другие разглядели в нем пророка, инопланетянина, первого из великих экономистов, отца общественных наук, новой истории, антропологии и даже психоанализа. Наконец, третьи дошли до того, что увидели в нем последнего христианского философа. Сегодня, когда коммунизм, похоже, навсегда стерт с лица земли, а идеи Маркса уже не являются ставкой в борьбе за власть, становится, наконец, возможно поговорить о нем спокойно, серьезно и, стало быть, объективно.

Настал момент рассказать без уловок, современным языком, о его невероятной судьбе и его исключительном интеллектуальном и политическом пути. Понять, как он смог, не достигнув тридцати лет, создать самое читаемое политическое произведение за всю историю человечества; обнажить неординарное отношение к деньгам, труду, женщинам; явить миру исключительного памфлетиста, каковым Маркс, собственно, и был. А заодно дать новую трактовку XIX веку (прямыми наследниками которого мы являемся), состоящему из насилия и борьбы, бедствий и избиений, диктатуры и угнетения, нищеты и эпидемий, веку, столь чуждому блеску романтизма, аппетитности буржуазного романа, позолоте театра «Опера» и декорациям «прекрасной эпохи».

Глава первая

НЕМЕЦКИЙ ФИЛОСОФ (1818–1843)

Углубляясь в родословную Карла Маркса, как по отцовской, так и по материнской линии, мы встречаем там раввинов. В начале XV века некто Галеви Минц покинул Германию, спасаясь от преследований. Его сын Авраам Галеви Минц, родившийся около 1408 года, стал раввином в Падуе. Среди его потомков были Меир Каценеленбоген, ректор талмудического университета в Падуе, умерший в 1565 году, и Иосиф бен Гершон га-Коэн, скончавшийся в 1591 году в Кракове. В начале XVII века это семейство под фамилией Минц вернулось на землю своих предков и обосновалось в Трире, в Рейнской области.

Трир был тогда маленьким городком, самым древним в Германии. Он был основан императором Августом на стыке будущих немецкой и французской культур. Изначально это была резиденция императора и одна из четырех столиц Римской империи при Диоклетиане, затем город отошел к королевству франков по Верденскому договору 843 года, потом снова стал германским и остался католическим, в то время когда многие немецкие государства были обращены в протестантство Лютером и его последователями.

Поселившись в Трире в XVII веке, семейство Минц там и осталось. Мальчики становились раввинами — эстафета передавалась от отца к сыну; девочки выходили замуж за раввинов, сыновья которых тоже становились раввинами — чаще всего в Трире и уж обязательно в Рейнской области. А поскольку прожить священством было нелегко, они были также портными, столярами или ростовщиками. В начале XVIII века в документах встречается некий Арон Львов, раввин из Трира, перебравшийся затем в Вестхоффен в Эльзасе. Его сын Йошуа Гершель Львов тоже стал раввином в Трире, а в 1733 году был назначен областным раввином в Ансбах. Его сын, Моисей Львов, сменил его в должности трирского раввина, а дочь Моисея Ева Львов вышла замуж за другого городского раввина, некоего Мордехая Маркса Леви, раввина с 1788 года, который сам был сыном городского раввина — Мейера Маркса Леви, приехавшего из Саарлуи — городка на реке Саар, где он носил имя Авраам Марк Галеви. Таким образом, превращение «Марка» в «Маркса» вызвано только опиской при составлении документов.

Трир был тогда настолько католическим, что, если верить побывавшему там Гёте, «внутри своих стен он загроможден — нет, задавлен — церквями, часовнями, монастырями, коллегиями, владениями религиозных и рыцарских орденов или монашеских общин; снаружи его обступают — нет, осаждают — аббатства, религиозные учреждения, картезианские монастыри».

Область Трира в то время по-прежнему была предметом спора между Французским королевством и некоторыми немецкими государствами. Иудеев там было мало, они жили в крайней бедности; почти все профессии, включая земледелие, оказались для них под запретом. Многие отдавали деньги в рост — это было единственное ремесло, к которому у них имелся открытый доступ и которым они были вынуждены заниматься.

В то время как Франция уже была в то время по-настоящему единой, Священная Римская империя германской нации всё еще являла собой конфедерацию независимых княжеств, расчлененную соперничеством между двумя самыми сильными государствами — Пруссией и Австрией. Ни неграмотный народ, который никто не стремился просвещать, ни князья, озабоченные лишь сохранением своей династии, не интересовались национальной идеей. Только купцы, философы и некоторые поэты мечтали об объединении Германии.

Когда во Франции началась революция, Трир предоставил убежище аристократам — форпосту реакции, авангарду Кобленцской эмиграции. Армия принца Конде соединилась там с белыми батальонами; эмигранты плели бесчисленные заговоры. Однако в 1794 году армии Конвента, молниеносной контратакой разбившие роялистские войска, встретили в городе восторженный прием. Молодежь, покоренная идеалами демократии, плясала вокруг дерева Свободы. Трир стал центром французского Саарского департамента, из Парижа прибыли чиновники, чтобы им управлять, нотабли создали клуб якобинцев.

Местных евреев было тогда около трехсот. С приходом французов у них появилась надежда получить политические свободы, которыми их французские соплеменники пользовались со времен Учредительного собрания. В 1801 году Франция подтвердила свою власть над городом, когда Австрия уступила Первому консулу Бонапарту левобережье Рейна. Немецкие княжества рушились одно за другим под напором наполеоновской армии. В 1806 году, победив и оккупировав как Пруссию, так и Австрию, Наполеон расформировал Священную Римскую империю.

Пока происходили все эти события, один из двух сыновей Мордехая Маркса Леви, Самуил, собирался сменить отца в должности трирского раввина. Мейер Маркс умер в 1798 году. Второй сын Мордехая, Гершель, родившийся в 1777 году (его отец был тогда раввином в Саарлуи), вовсе не стремился принять этот сан, поскольку был очень далек от религии. Французская революция оказала сильное влияние на этого юношу. В 1799 году, с трудом получив согласие отца, он одним из первых евреев Рейнской области уехал изучать право на французском языке в Страсбургском университете и там проникся духом революции. Он хотел стать адвокатом, в частности, чтобы защищать евреев от всяческих нападок.

Все евреи наполеоновской империи, включая жителей Трира, должны были избрать делегатов ассамблеи, созванной в Париже 26 июля 1806 года министром исповеданий Порталисом, чтобы определить статус евреев и отношение еврейского культа к государству. Еще обучаясь в Страсбурге, Гершель Маркс Леви был, как и большинство его единоверцев, безграничным почитателем Наполеона. Тогда же, в сентябре 1806 года, австрийский посол в Париже Меттерних писал министру иностранных дел в Вене графу Штадиону: «Все евреи видят в Наполеоне Мессию».

В 1807 году, пока в Париже Давид заканчивал «Коронацию Наполеона», а в Берлине Гегель готовил к печати «Феноменологию духа», в Рейнской области был введен французский Гражданский кодекс. После целого года дискуссий 17 марта и 20 июля 1808 года были опубликованы документы о статусе иудеев: компетенция суда раввинов была ограничена религиозными вопросами, иудеи стали такими же гражданами, как и все прочие: они должны были носить фамилию, могли покупать земли, свободно вступать в брак, а главное (величайшая вольность, касающаяся Гершеля в первую голову) — заниматься любым ремеслом по своему выбору. Но им было запрещено покидать страну, в которой они жили, а иноземным иудеям запрещалось селиться на территории империи, разве что в случае приобретения там поместья или для работы в нем. Говоря точнее, ни один иудей, не проживающий в Верхне- или Нижне-Рейнской областях, не мог там поселиться, поскольку их и так было слишком много. Зато — катастрофа для трирских евреев! — ростовщичество, единственное ремесло, позволявшее им выходить за пределы своей общины, оказалось под запретом: отныне эта деятельность была закреплена за банками. Иначе говоря, Гершель мог заниматься всем, чем хочет, но только в Трире, и больше нигде. Гершель Маркс Леви также отметил, что, запретив евреям давать деньги в рост, а значит, лишив их привычных средств к существованию, власти рискуют пробудить в них дух реваншизма и недоверие в отношении своих новых гражданских прав.

Кое-кто из рейнских раввинов, в том числе Мордехай Маркс Леви с сыном Самуилом, попытался помешать членам своей общины передавать спорные вопросы на рассмотрение имперских судов. Все тщетно: возможность выбирать профессию и учиться в университетах, общение с христианами перетряхнули все правила и привычки. Увлеченные новой эрой, очарованные наукой, демократией, философией и свободой, молодые люди больше всего боялись поражения Империи, которое лишило бы их только что обретенных прав.

У Гершеля Маркса Леви появилась надежда заняться ремеслом, о котором он мечтал. Вероятно, он стал атеистом и не скрывал этого. Во всяком случае, он слыл знатоком Гражданского кодекса Наполеона, который понемногу в полном объеме вступил в действие в Рейнской области, как и во всей Империи. В 1810 году (Гершелю тогда было тридцать три года) он, наконец, явился адвокатом в Трир, где его брат Самуил стал раввином после смерти их отца Мордехая. Гершель стал первым евреем-юристом, поселившимся в этом городе. Были другие — в Кёльне, главном городе Рейнской области, где евреи были многочисленнее, богаче и где к ним относились терпимее, чем в Трире. Рейнские евреи тоже начали заниматься новыми профессиями: они становились журналистами, чиновниками, офицерами, инженерами, химиками, промышленниками, художниками, музыкантами, романистами или поэтами. Чем новее ремесло, тем оно привлекательнее, и тем больше вероятности, что никакая власть, никакая каста еще не успела закрыть к нему доступ. Некоторым, несмотря на запреты, удалось уехать из Рейнской области в Париж, где эти новые профессии были еще доступнее.

В ноябре 1812 года, когда наполеоновская армия тонула в Березине, народы Империи уже громко роптали против налогового бремени и воинской повинности. Крестьяне с Мозеля и сыновья трирских ремесленников, как и многие другие, в большом количестве гибли в составе имперских войск. Пламя революции угасало, бонапартистский дух ослаб, безразличие сменилось враждебностью. Евреи же оставались одной из последних опор Империи, и порой их даже обвиняли в шпионаже в пользу Наполеона. Фактически некоторые из них прикрывали беспорядочное бегство императора и его войск, отступавших из России.

И у них были на то причины: падение Наполеона возвращало иудеев всей Европы в прежние времена. Пока еще прусский король Фридрих Вильгельм III сохранял в силе положение, по которому евреи, проживающие в его стране, были обязаны обратиться в христианство, чтобы заниматься свободной профессией или исполнять государственную должность. Что касается прусского декрета, который отменил некоторое количество дискриминационных положений, открыв иудеям, в частности, доступ в школы и университеты, то он так и не вступил в силу. То же самое было в Австрии, а в России ограничения для лиц иудейского вероисповедания были еще строже.

Двадцать второго ноября 1814 года, когда Наполеон находился в изгнании на острове Эльба и Венский конгресс был уже открыт, адвокат Гершель Маркс Леви, которому тогда было тридцать семь лет, сочетался браком в синагоге Трира, еще находившегося под французской властью, с двадцатишестилетней голландской еврейкой Генриеттой Прессбург. Она была из семьи венгерского происхождения, уже давно обосновавшейся в Соединенных провинциях, где после ухода испанцев евреи пользовались религиозной и экономической свободой, не имевшей аналога в Европе. Ее дед по материнской линии был раввином в Нимвегене; отец вел там процветающую торговлю; одна из сестер вышла замуж за еврея-банкира из того же города Лиона Филипса — предка основателя знаменитой компании «Филипс». Генриетта умела читать и писать по-голландски, что в те времена было необычно для женщины; она плохо владела немецким, который выучила, отталкиваясь от идиша, — на нем она тоже говорила, как и все евреи с Востока. На свадьбу Генриетта получила приданое в 4536 талеров — это было приличное жалованье за пятнадцать лет. Молодожены поселились в Трире в красивом доме по адресу Брюккенштрассе, 664 (сегодня это дом 10 по той же улице).

В январе 1815 года все 11 тысяч жителей Трира, в свое время бурно рукоплескавшие приходу французов, встречали союзников как освободителей. Город отошел к Пруссии. Больше всех повезло трем сотням городских лютеран, которые исповедовали ту же религию, что и новый господин. Пруссаки вели себя осмотрительно. В Рейнскую область послали высокопоставленных чиновников, дав им напутствие управлять с соблюдением местных традиций. В результате конфискация церковного имущества не подверглась пересмотру; кодекс Наполеона остался в силе; слушания в судах по-прежнему были открытыми и гласными. В июне 1815 года, по завершении Венского конгресса, победители создали не национальное государство, как ожидалось, а Германскую конфедерацию — аморфный союз княжеств, пришедший на смену почившей в бозе Священной Римской империи. Единственным общим органом был лишенный всяких полномочий Союзный сейм, заседавший во Франкфурте-на-Майне под председательством австрийских представителей, уполномоченных тридцатью девятью князьями и правителями сотен мелких немецких государств.

Священный союз повсюду отменял положения, касающиеся эмансипации иудеев: во Флоренции и Франкфурте их вновь заперли в гетто, в Рейнской области, снова ставшей прусской, им было запрещено покупать земли, свободно вступать в брак, менять место жительства, заниматься ремеслом по своему выбору. Те редкие иудеи, которые заняли при французах официальные должности, должны были оставить государственную службу. В Трире эта мера ударила по трем евреям, в том числе по Гершелю Марксу Леви.

Новоиспеченный адвокат был к этому готов: как только Французская империя зашаталась, он уже знал, что иллюзии скоро развеются и он лишится с трудом завоеванного права заниматься единственным делом, которое знал и любил. Он не мог этого допустить, искал поддержки, хотел добиться для себя исключения из правил, стучался во все двери. После Ватерлоо, в конце июня 1815 года, Гершель Маркс обратился в комиссию, которой пруссаки поручили организовать в Трире передачу власти от старых хозяев новым. В докладной записке он объяснял, что является лояльным гражданином и будет всецело предан королю; говорил о том, что верит в дух справедливости Пруссии, и просил сделать для него исключение. Председатель комиссии передал его прошение в Берлин и посоветовал оккупационным властям удовлетворить просьбу, представив Гершеля «очень образованным человеком, исполненным усердия и совершенно лояльным». Ответ долго не приходил, затем грянул, как гром среди ясного неба: отказ. Никаких послаблений! Все иудеи всех немецких провинций должны быть отстранены от свободных профессий.

Как и всем прочим евреям бывшей Французской империи, Гершелю Марксу Леви пришлось делать выбор между профессией и конфессией. Многие из рейнских евреев, столкнувшись с той же дилеммой, предпочли сменить веру. Гершель колебался: он не так давно женился, жена только что родила дочку и уже снова ждет ребенка. Он не видит для себя возможности заниматься иной профессией из тех, что разрешены иудеям. Хотя, казалось бы, проблем нет — достаточно сменить религию и все пути открыты. Тем более что в сердце Гершеля нет особой привязанности к иудаизму. Он верит, но не в иудейского Бога со всеми его особенностями, а в абстрактное Божество, которое говорит скорее с учеными, чем со священниками. С некоторых пор он лишь эпизодически появляется на службах своего брата в синагоге, считая проводимый там ритуал архаичным. Ему ближе позиция иудеев из Гамбурга, читающих молитвы по-немецки и уже не заводящих речи ни о возвращении в Сион, ни о приходе Мессии, ни о восстановлении Храма. Даже еженедельная служба у них ведется не по субботам, а по воскресеньям. Его брат, городской раввин, умолял его не предавать их народ, не причинять такого горя их больной матери.

Гершель поколебался, а потом принял решение: он не отречется от веры своих предков. Он вышел в отставку и жил на помощь от своей семьи. Его друзья-христиане продолжали с ним общаться. Он всё еще надеялся, интриговал, суетился. Познакомился с новыми чиновниками, прибывшими из Берлина для организации передачи власти; старший из них, барон Людвиг фон Вестфален, попытался ему помочь — всё тщетно. Этот барон был нетипичным аристократом: его отец служил адъютантом герцога Брауншвейгского в Семилетнюю войну, а вторая жена была дочерью шотландского пастора из знатного рода Аргайлов. Образованный, но не имеющий личного состояния, этот отец семерых детей от двух браков получал самое высокое жалованье в городе: 1800 талеров в год.

Материальное положение Гершеля пошатнулось. Его дочка умерла как раз перед рождением своей сестренки Софии, 13 ноября 1816 года, то есть через несколько недель после первого заседания Союзного сейма во Франкфурте. Какое-то время он подумывал уехать во Францию, где евреи хотя бы внешне сохраняли свои права, но ему не позволили. Он не видел возможности заниматься своим ремеслом, но и не представлял, как сможет уехать из этого города, с которым его связывало столько уз. С другой стороны, не мог же он бесконечно находиться на содержании у семьи!

На следующий год после смерти матери Гершель не выдержал. Он отрекся от иудаизма и сменил имя Гершель Маркс Леви на Генрих Маркс. Однако не порвал со своей общиной, в особенности с братом. Чтобы показать ему, что его обращение носит чисто тактический и, возможно, временный характер, он перешел не в католичество, главенствующую религию в городе, а в лютеранство — религию берлинских господ, которую исповедовали только 300 человек из 11400 жителей, то есть лютеран было не больше, чем евреев. Гершель снова сделался адвокатом. Всю свою жизнь он будет защищать рейнских евреев и протестовать против несправедливости, жертвой которой считал как самого себя, так и всех остальных немецких евреев.

Первый его сын родился в Трире 5 мая 1818 года. Его не обрезали, но и не крестили по лютеранскому обряду. При этом он получил по еврейской традиции имена отца и деда, бывшего городского раввина. Полностью его звали Карл Генрих Мордехай, но в истории осталось сокращенное имя — Карл Маркс.

В тот год Шопенгауэр опубликовал «Мир как воля и представление», а Мэри Шелли — своего «Франкенштейна», который двадцать пять лет спустя произвел сильное впечатление на молодого Карла. В том году канцлер Гарденберг, стоявший во главе правительства, реорганизовал Пруссию, разделив ее на восемь провинций, и установил новые таможенные тарифы, позволившие виноградарству процветать в Рейнской области. С другой стороны, Берлин поощрял интерес к прошлому и выделил крупные субсидии на археологические раскопки, которыми занимались в свободное время жители Трира — врачи, адвокаты и учителя: это не давало им полностью отдаваться борьбе за гражданские свободы. Эта борьба продолжалась в других местах: в следующем году состоялся первый переход через Атлантику парового судна «Саванна», занявший двадцать восемь дней, а под Манчестером прошла демонстрация за реформы и гражданские права, собравшая 60 тысяч участников; при ее разгоне шесть человек погибли.

Гершель стал процветающим адвокатом; в его семью вернулся достаток, и в октябре она переехала в удобный дом по адресу Симеонштрассе, 1070 (сегодня дом 8), у ворот Порта-Нигра. В 1820 году (когда вышел роман «Айвенго» Вальтера Скотта — одна из любимых книг Карла) родилась третья девочка — Генриетта. Тогда же Генрих Маркс стал адвокатом апелляционного суда, только что учрежденного в Трире. Принимая близко к сердцу общественные интересы, страстный поборник демократии в Германии, где полиция была вездесуща, а любое неосторожное слово могло стать приговором, Генрих с несколькими друзьями (среди них был Гуго Витгенбах, учитель философии, директор гимназии имени Фридриха Вильгельма Трирского) основали клуб «Казино» — кружок, где собиралась просвещенная городская буржуазия. Там Маркс сошелся с бароном Людвигом фон Вестфаленом и с самыми крупными купцами-католиками в городе. Все они стали его клиентами. Осторожно рассуждали о философии, литературе и даже политике. Говорили об изготовлении первой термоэлектрической батареи немецким физиком Томасом Зеебеком, а в следующем, 1821 году — о создании в Манчестере первого завода непромокаемых тканей неким Макинтошем.

В семье появились на свет еще двое детей: мальчик Герман в 1821 году и девочка Эмилия в 1822-м. На следующий год Генрих вел в клубе «Казино» беседы о мощном общественном движении в Англии, которое только что добилось принятия закона, разрешающего создание союзов или коалиций трудящихся и проведение забастовок.

Два года спустя (в 1824 году, когда в Лондоне был изготовлен первый электромотор) Генрих, несмотря на возражения своей жены, решился на непростой шаг — окрестить всех четырех детей в городском лютеранском храме. Разрыв с иудаизмом отныне стал полным: Генрих уже не верил в возможность возвращения к религии предков ни для себя самого, ни для своих детей. Он полагал, что абсолютизм установился надолго.

Страстно увлекаясь литературой, философией, наукой, он старался воспользоваться редкими просветами свободы, когда те возникали перед ним. В 1825 году он пришел в восторг, узнав о сооружении в Англии первой железной дороги. В своем клубе он оживленно обсуждал создание под Нью-Йорком первой так называемой «социалистической» общины (это слово было выдумано тремя годами раньше неким Эдвардом Оппеном в письме Роберту Оуэну, основателю этой самой общины). Родившийся в Уэльсе Оуэн, уехав в 1824 году в США, приобрел имение «Гармония» и создал в нем коммуну, основанную на принципах равенства и автономии, под названием «Новая Гармония».

Генрих также вел споры о творчестве французского графа Анри де Сен-Симона, который умер в том же 1825 году. Отец будущего великого экономиста находился под обаянием теории «общественных классов», противопоставляющей большинству эксплуатируемых трудящихся меньшинство эксплуататоров — праздных людей, собственников-рантье и вообще всех, кто ничего не делает. Он восхищался идеей Сен-Симона о «Совете просветителей», состоящем из ученых, художников, мастеров и глав предприятий. Он даже говорил об этом с сыном Карлом, которому тогда было семь лет, но отец уже тогда держался с ним как со взрослым, будучи сильно к нему привязан. Карл казался наделенным исключительным интеллектом; это поражало и его сестер, которые впоследствии скажут, что восхищались его талантом рассказчика. Дочь Карла Элеонора потом будет рассказывать, что ее тетки описывали Карла в детстве настоящим тираном, который заставлял их сбегать с холма Маркусберг, сидя на них верхом, и есть «пирожки», слепленные им грязными руками из соответствующего теста, и они вынуждены были подчиняться — так им хотелось послушать те истории, что он им рассказывал. Обладавший неброской внешностью, матово-бледным цветом лица и довольно хрупким здоровьем, Карл нежно любил свою мать. Зажиточная дружная семья пока что вела спокойную жизнь без особых происшествий…

В 1826 году во всей Европе разразился серьезный финансовый кризис, вызванный сельскохозяйственным перепроизводством. В ту же эпоху Нисефор Ньепс сделал первую в мире фотографию — вид своего родного дома. Жизнь в Трире чинно текла день за днем. Марксы и Вестфалены ходили друг к другу в гости. Женни фон Вестфален, дочь барона, стала подругой Софии Маркс. Брат Софии Карл учился в одном классе с братом Женни Эдгаром. Карлу было восемь лет, Женни — двенадцать.

В 1827 году, через месяц после смерти Бетховена и за год до смерти Гойи, Генрих рукоплескал открытию первой линии французской железной дороги между Сент-Этьеном и Андрезье[4]. В том же году скончался Самуил Маркс Леви, трирский раввин, брат Генриха и дядя Карла. Впервые за несколько веков городской раввин уже не будет членом их семьи. Генрих теперь — открытый деист, отступник в глазах правоверных иудеев.

В следующем году в клубе «Казино» велись споры об отмене рабства в штате Нью-Йорк и о развале американской социалистической коммуны Оуэна из-за внутренних противоречий. Генрих, восхищавшийся Францией и следивший за всем, что в ней происходит, возрадовался ее возвращению на международную арену: при Карле X десять французских военных кораблей пересекли Средиземное море, чтобы поддержать восставших греков; в союзе с Англией и Россией Франция одержала победу над османским флотом в морском сражении при Наварине.

В 1829 году Генрих приветствовал изготовление Джорджем Стефенсоном «Ракеты» — локомотива, одержавшего победу в Рэйнхильских испытаниях и успешно прокатившего пассажиров. Как и все члены клуба «Казино», Генрих догадывался, что железные дороги произведут революцию в Европе. Он увлеченно выискивал малейшие факты, свидетельствующие о том, что ветер свободы вновь подул над континентом: рукоплескал созданию рабочими фарфорового завода в Лиможе первого общества взаимопомощи и с радостью узнал об основании (которое должно было остаться тайным) Огюстом Бланки и Эженом Кавеньяком «Общества друзей народа», осмелившегося бороться за установление республики. В том же году вышел роман «Шуаны» — первый успех Оноре де Бальзака, который впоследствии станет любимым французским писателем Карла: тот даже захочет написать о нем книгу.