Деяние XII

Класс разочарованно стух — кина не будет, Руся понесло… Сникла и Швабра, до которой дошло, что её призывают исполнить педагогический долг, и от того, что она ответит, зависит, быть может, вся дальнейшая жизнь этого паршивца — так её, вроде бы, учили в институте. Но в голове у неё всё смешалось, и она решительно не могла найти походящих слов, всё больше злясь на выскочку.

— Ну, видишь ли… Странно, что Пал Палыч не рассказал вам, что у Наполеона были классовые интересы… и у его генералов тоже… — она понимала, что несет чушь. — Но, кроме этого, они ещё помнили революционные идеалы и думали, что сражаются за них… — ей показалось, что она нащупала твердую почву. — Революция раскрепощает человека и он радостно выполняет долг перед трудовым народом… Вот мы, мы все, если социалистическая родина будет в опасности, пойдем её защищать… Это и есть наш долг…

Она уже думала, что выкрутилась из трудного положения. Но Руслан спросил:

— А кто не захочет его выполнять?..

Швабра вновь впала в неистовство:

— Значит, он враг и его рас-стреляют, — почти прокричала она и так зыркнула на ученика, будто и впрямь намеревалась пустить ему пулю в лоб.

Руслан молча сел. Ему только что открылась истина: те, кто выполняет долг под дулом пистолета или под любым другим принуждением — никакие не герои. Они рабы. Они лишены свободы. А значит — понимание этого ослепило его — те, кто добровольно исполняет долг… свободны!

Есть люди, у которых долг в крови и их невозможно принудить к его исполнению, потому что они принуждают себя сами. И сами решают, что такое их долг.

Это было так просто… Он не мог понять, почему не знал этого раньше. Именно это и имела в виду лежащая дома книга про игру в бисер.

Ассоциации сделали свое дело: его долгом была Игра. Осознание это словно кто-то вдул в его мозг. Но на самом деле он дошел до него сам, сейчас, здесь, в этом ветхом унылом классе.

И он понял, что исполнит долг, чего бы ему это ни стоило.

До конца урока просидел за партой с отсутствующей улыбкой. Лицо его было так странно, что даже Швабра не решалась прикрикнуть на него, хотя ей очень хотелось.

Вчера же, в пятницу, окончательно осознал, что для него Игра началась.

Палыч никак не проявлялся. И не было Инги. В классе шептались, что из Афганистана пришла похоронка на её брата. На самом деле командир погибшего Юрия — старый друг его отставника-отца — дал телеграмму родителям. Руслану было тоскливо и тошно, но на время перестал думать об Инге и её брате, когда его вызывал в кабинет Шеф. Гадая, что за взбучка предстоит (за другим учеников сюда не вызывали), Руслан с удивлением увидел сидящего рядом с директором мужчину средних лет, чисто выбритого, в неброском костюме и с внимательными глазами.

— Михаил Андреевич, — обратился он к Шефу, — нельзя ли нам с мальчиком поговорить наедине?

Шеф моментально вскочил и, угодливо изогнувшись, выскочил из кабинета.

— Садись, Руслан, — пригласил мужчина. — Ты догадываешься, кто я?

— Милиция? — неуверенно предположил мальчик.

— КГБ, — коротко сообщил пришелец. — Майор Иванов.

"Никакой он не майор, и никакой не Иванов", — мелькнуло, будто само собой, в голове у Руслана, но он не выпустил эту мысль на лицо и доверчиво кивнул.

— Я тут по поводу твоего учителя истории.

— Пал Палыча?

— Да. Видишь ли, он исчез, и мы подозреваем, что его могли похитить враги.

— Какие?

— Ты не спрашиваешь, почему, и чем их так заинтересовал школьный учитель, — глядя в упор, проговорил чекист. — На твоем месте я бы думал, прежде чем отвечать на вопросы…

Руслан удивленно вскинул голову. Майор продолжал пристально его разглядывать.

— Скажи-ка, — спросил он, наконец, — в последнее время ты не замечал каких-либо странностей, связанных с Пал Палычем? Может быть, какая-нибудь история или ещё что?..

— Нет, ничего не было, — сразу ответил Руслан.

— Вот теперь молодец, — одобрительно кивнул майор. — Вообще, очень советую тебе меньше говорить в ближайшие дни и поменьше встречаться с людьми.

Чекист глядел с возрастающим интересом.

— А что с носом? — спросил вдруг быстро.

— Упал на лестнице, — так же быстро ответил Руслан.

— Молодец… Молодец… Теперь вот что. Могут ещё прийти, может быть, и из моего ведомства. Не имеет значения — молчи. Противник везде, и ты ещё не способен его идентифицировать.

Юноша кивнул.

— Сейчас сразу иди домой, но незаметно. Я договорюсь с директором, чтобы тебя освободили от уроков. Сиди дома выходные и следующую неделю, пока не появится человек, который скажет: "Есть возможность устроить тебя на курсы арабского языка. Недорого". Повтори.

— Есть возможность устроить тебя на курсы арабского языка. Недорого.

— Запомни. Ты ответишь: "У папы хватит денег только на турецкий". Повтори.

— У папы хватит денег только на турецкий.

— Зазубри это. Фразы должны быть точно такие, без малейших изменений. Это будет наш человек, он скажет, что делать дальше.

Руслан снова кивнул. Ему всё было ясно. Майор смотрел уже с удивлением, но высказываться не стал, лишь крепко пожал юноше руку и подтолкнул к двери.

— Позови там вашего директора — ходит взад-вперед мимо двери, а подслушать никак не решается… Да, ещё — тебе привет от Палыча…

Руслан в первый и последний раз увидел, как улыбается "майор Иванов".

Но сразу уйти не удалось. В рекреации его поймала Ирка Гинзбург, про которую все знали, что она бегает с доносами в кабинет Шефа. Уныло шмыгая носом, пыталась навязать своё общество. Он спасся от неё в туалете для мальчиков, стены которого были расписаны наивными непристойностями, львиная доля которых касалась любимого директора. Самой популярной была надпись, возвещавшая граду и миру, что Шеф предпочитает содомический оральный секс пассивного характера. Графитти регулярно стирались подневольными младшеклассниками, но вскоре в изобилии возникали вновь.

Из окна туалета очень удобно было сигануть на зады школы, в густо заросший дворик. Что Руслан и сделал.

За глухим торцом школы стояла Инга — там, где над узкой асфальтовой дорожкой нависали большие тополя, покрытые редеющей ярко-желтой листвой. Девушка беззвучно рыдала. Наверное, мелькнуло у него, шла в школу, да завернула сюда, не может сейчас встречаться с одноклассниками.

Он нерешительно остановился. Но сила, которая уже проявилась в нём и повела по тропе Игры, заставила сделать шаг…другой… Он стоял за её вздрагивающими плечами, почти вплотную, сознание её близости уносило куда-то… совсем в другую сторону, чем указал строгий майор. Она почувствовала его дыхание, обернулась и его взгляд заворожил её. А он с восторгом разглядывал лицо, впервые столь близкое — заплаканные карие глаза, дорожки слез и потёкшей туши на сияющей юной коже, несколько неумело скрытых прыщиков, припухшие пунцовые губы.

— Инга…

Он тут же понял, что говорить не может. Какая-то сила бросила его лицо вперед. Он почувствовал мокрую мякоть и твердь зубов, и что-то двигающееся в такт его поцелуям, в чём ликующе опознал язык. В ноздри его ударил незнакомый упоительный запах, он не знал ещё, что так пахнет любящая женщина. Но запах добавлял восторга в копилку его безумия.

Им казалось, что прошло очень много времени, хотя неуклюжие подростковые поцелуи заняли всего минуты три. Когда его освобожденная ото всех табу рука прошлась по её плечу и сжала тугую грудь, она опомнилась, отстранила.

— Русь, ты чё, с дуба рухнул? — голосок был слаб, а глаза все ещё подергивала теплая поволока.

Он попытался снова обнять её, но она отстранилась уже тверже — приходила в себя, хотя ничего ещё не понимала. Его новая сила тоже была при нём и настойчиво требовала уходить.

— Инга, — сказал он прерывающимся голосом, — мне очень жалко Юрку.

Она опустила голову — действительность вновь вошла в неё. Он понял, что допустил ошибку.

— Послушай, — сказал торопливо, — мне сейчас надо уйти. Ты слушай… ты меня дождись, ладно?.. Я буду про тебя думать и скоро приду. Только дождись меня, пожалуйста, Инга!

— Русь, ты о чём? — она резко вскинула голову, в глазах плескалася страх.

— Ни о чём. Просто дождись.

Он оторвался от неё и быстро пошел к проломленной ограде — самому короткому пути со школьной территории. Перед дырой оглянулся. Она беспомощно смотрела ему вслед.

— Дождись, — повторил он шёпотом, но она поняла движения губ.

— Русь! — крикнула, но он уже бегом бежал по тропинке, ведущей к дому.

   We don't need no education    We don't need no thought control    No dark sarcasm in the classroom    Teacher leave them kids alone    Hey teacher, leave the kids alone    All in all it's just another brick in the wall!    All in all you're just another brick… [6]

Отец давно затих. Руслан, не глядя, отключил взволнованный детский хор, прерываемый злобным речитативом учителя, и отправился на кухню.

Воскресным вечером объявился Рудик. Руслан едва не сел на пол от удивления, увидев его за дверью. Рудик Бородавкин был тот ещё мен. С мамой он познакомился в библиотеке — почитал себя интеллектуалом и регулярно посещал такого рода заведения. Общительная и склонная к богеме Асия заинтересовалась неприкаянным парнем, выглядевшим гораздо младше своего возраста. Её образование зиждилось на идеях перевоспитания, и в лице Рудика, она, похоже, нашла подходящий объект приложения невостребованных педагогических талантов.

Но этот почти тридцатилетний длинноволосый оболтус напоминал макаренковского беспризорника только разногласиями с законом. Отсидев три года по хулиганке, считал себя жертвой режима и всячески его поносил, что, честно говоря, Асие тоже нравилось. Кроме того, занимался фарцовкой в классическом варианте — всем западным, от жвачки до тряпок, и от ярких полиэтиленовых пакетов до дисков. Между прочим, запись "The Wall" Руслан получил от него, и одно время рассчитывал приобрести со скидкой настоящие штатовские штаны, привезенные Рудиком из Прибалтики, куда он регулярно мотался за товаром. Но вожделенные джинсы Руслану оказались не суждены, он так и остался жертвой советского легпрома. Потому что вскоре Рудик был изгнан с позором.

Руслан, вообще-то, с самого начала удивлялся, как мать не видит, что этого чувака, который был на десять лет её младше, привлекают вовсе не интеллектуальные беседы, а она сама. Но это сразу почуял отец, который раз навсегда велел жене отлучить подозрительного типа от дома. Однако та не послушала и продолжала принимать и кормить его, пока муж был на работе. Не сказать, что Руслан это одобрял, но язвительный и начитанный Рудик ему тоже нравился. На фоне простоватых ровесников выглядел вообще неким графом Монте-Кристо, мстящим коммунистам за загубленную жизнь. Он вёл революционные разговоры, все время западая, правда, на революцию сексуальную, и почти не скрывал "голубизну". К этой теме Руслан испытывал лёгкое отвращение, но одновременно какое-то болезненное любопытство. Конечно, понимал, что является для приятеля "объектом", но с юношеской самоуверенностью считал, что всегда может окоротить его.

В общем, несчастный Рудик (в зоне-малолетке — "петух" по кличке Агафья) в поте лица старался соблазнить одновременно маму и сына, наполняя свои ночи умопомрачительными картинами свального греха, а те эту тему просто игнорировали. Наконец, отчаявшись, как-то вечером впился в Асию губами и руками, получил по морде и был выставлен без права возвращения.

С Русланом какое-то время ещё поддерживал отношения — встречался в городе и водил во всякие интересные места: окраинные кинотеатры на полузапретные фильмы, ночное кладбище, где они пили водку на чьей-то могиле, или на пасхальный крестный ход в единственную в городе действующую церквушку. Но Руслану, наконец, наскучило отбиваться от суетливых лап, тем более, это приходилось делать всё чаще. Он назвал приятеля правильным словом и тоже прекратил отношения. Хотя иногда и скучал по их разговорам.

— Привет, — растерянно сказал он Рудику, как всегда, с ног до головы облаченному в "фирму" — немецкая кожаная куртка и кожаная же венгерская кепочка, кокетливо сдвинутая на лоб, штаны "Ли", жилетка "Левис", батник "Вранглер", "адидасы" на копытах… Рудик любил повторять, что, за исключением трусов и носков, на нем нет ничего советского.

— Привет, Русик, — блеснул он тремя золотыми фиксами, улыбаясь, как сам считал, обворожительно, на самом же деле довольно ехидно. — Пустишь?

— Заходи, — вяло пригласил Руслан.

Он не был в восторге от визита, но тот обещал несколько развеять неприятные мысли. Конечно, не пустил бы гостя, будь отец на ногах, но тот чересчур усердно налегал целый день на пиво, к вечеру вонзил в него "чекушку" и теперь в бессознательном состоянии пребывал в своей комнате, что сулило крайне неприятное понедельничное утро.

— А ты всё такой же засранец, — констатировал Рудик, оглядывая беспорядок в комнате Руслана: наваленные горой на полу книги и журналы, грязная посуда на письменном столе, смятая постель.

— Неси закусь, — он привычно устроился в старом кресле и поставил на стол пузатую бутылку виски "Белая лошадь", почитая его верхом изысканной роскоши.

— У тебя же день рождения недавно был, да?

— Ага, в понедельник.

— И как отметил?

— Да никак, — отмахнулся Руслан. — Что там отмечать…

— Ну, вот сейчас и отметим!

Руслан принес из холодильника сморщенные яблоки, несколько варёных яиц и плавленый сырок. Возвращаясь, заметил, что Рудик внимательно разглядывает книжную полку, и вспомнил, что тот всегда так делал, когда приходил к нему.

— Помянем твою мамку сначала…

Молча выпили по стопке, закусили. Разговор Руслану начинать не хотелось.

— Ну, как жизнь? — закуривая, спросил снисходительно Рудик. Тон его подразумевал, что ничего интересного за это время с Русланом произойти не могло. Пачку "Кента" бросил на стол, небрежным жестом предложив угощаться.

— Так. Всяко, — выдавил Руслан и взял сигарету.

— Неприятности? — быстро спросил Рудик.

Руслан вздрогнул — приятель этот никогда не отличался особым чутьем на его состояния. Тут было другое: он что-то знал. Хотя… Откуда бы?..

Рудик вновь наполнил стопки.

— Теперь — за тебя! Расти красивый и с большим!

Руслан несколько раз заметил, как Рудик бросал взгляд на портрет матери над письменным столом. Отец сфотографировал смеющуюся Асию где-то на летней природе, босой, в легком платьице повыше круглых коленей. Глаза Рудика при взгляде на неё маслились, мягкие губы увлажнялись. Руслана передергивало от отвращения. Не выдержав, ушёл в туалет.

Когда вернулся, стопки были опять наполнены, а Рудик, развалясь в кресле, жевал яблоко. Вид его Руслану чем-то очень не понравился — тот всё время отводил взгляд. Повеяло чем-то нехорошим… Садясь, Руслан в первый раз по-настоящему задумался, кто этот человек, так ловко втёршийся в его жизнь.

Но виски действовало. В ушах приятно шумело, и, в общем, Рудик представал не таким уж одиозным персонажем. Ну, пидор, ну, стукач… А как же ему не быть стукачом, раз он пидор?.. И если стукач, значит, пидор и есть… Под эти успокоительные силлогизмы Руслан опрокинул последнюю стопку, в процессе поймав на себе колючий, но при этом почему-то испуганный взгляд Рудика.

Эффект ударил сразу — у Руслана появилось ощущение, что его стремительно раскручивают. Почувствовал жуткую тошноту и попытался выбросить из себя принятую стопку. Но тошнота никак не переходила во рвоту.

"Б…дь! Подсыпал! — хаотично вспыхивали мысли. — Сейчас отрублюсь, а он вы…т! Сука!"

Он хотел вскочить с кресла и ударить неподвижного Рудика, но понял, что тело ему не повинуется.

…Уже очень давно, от самого детства, не посещал его этот томительный кошмар. Среди ночи он вскакивал с постели от безликого ужаса с воплем, в котором не было ничего детского и вообще мало человеческого: "Не переворачивайте! Переверните назад! Пожалуйста!" Он знал, что висит вниз головой в пустоте, и что помимо этой пустоты нет ничего. Мог делать что угодно: вскочить с кровати, кричать, бегать, хвататься за людей и предметы, но всё это было бессмысленно — завис где-то, где отсутствовало время и пространство. Самое страшное, что сам состоял из пустоты. Более того — был ещё ничтожнее пустоты, всего лишь её безымянным видением, трижды несуществующим. Невозможность подвергнуть небытие хоть какому-то изменению была безнадежнее биения мошки о крепостную стену. Отчаяние накрывало его погибельной волной, в которой он мог лишь беспомощно вопить.

Но где-то рождался свет. Постепенно понимал, что свет идет сверху. Значит, есть верх. Сразу после этого ощущал под ногами твердь и осознавал, что уже не висит в нигде. Свет был спокойный и добрый, как у ночника, только куда сильнее. Значит, есть покой и добро. Это немного успокаивало, он даже вспоминал своё имя. И тогда рядом с ним оказывался некто, кого он называл Прекрасным человеком. Руслан никак не мог запомнить его беспредельно красивое лицо, помнил лишь одежды — длинные, трепещущие, яркие, как огонь. И зелёную ветку в руке. Человек поднимал её, и они оказывались в роскошном саду, среди цветов и добрых зверей, человек говорил что-то важное и приятное, но что — Руслан всегда забывал. Здесь засыпал, спокойно и крепко, как надлежит ребенку.

А сейчас от ласкового и печального взгляда Прекрасного человека проснулся.

Рот был сведен гнусной сладковатой сухостью, голова продолжала замедленно, но тошнотворно вращаться, тело было неподъемно. Не раскрывая глаз, попытался сообразить, каким образом достиг такого состояния. Вспомнил Рудика. "Нажрались", — простонал мысленно. Возникло отвращение от перспективы идти с такого бодуна в школу, но тут ударила жгучая мысль, что всё куда хуже, очень, очень плохо. Вспомнил, как отключился, в панике прислушался к своему телу, ища признаки насилия. Какие они должны быть, толком не знал. Единственное, что понял — полностью одет, что немного успокоило. Он всё ещё, похоже, был в кресле. Слегка пошевелился. Вспыхнувшая в голове боль расползлась по всему существу.

С трудом сглотнул, чтобы разлепить рот. Открыл глаза. Полутемная комната предстала в затейливом ракурсе — как-то наперекосяк. Привычный беспорядок при этом приобрел черты апокалиптически зловещие. В лиловых тенях пол почти сливался с потолком, из окна сочился гнойный свет уличного фонаря. Все ещё стояла ночь.

Голову чуть отпустило. Он схватился за край стола, попытался встать. Но тут же сел назад при виде темного липкого следа, оставленного ладонью на столешнице.