Неизвестное сельское хозяйство, или Зачем нужна корова?

Источник: Тиллак 2002.

В большинстве стран произошла реституция сельхозугодий, т. е. их возвращение прежним владельцам, хотя применялись и иные пути приватизации земель. Но, так или иначе, люди получали не бумажку о земельной доле, а реальный участок земли. Поэтому сама процедура выхода из предприятия и прочие трансакционные издержки их не пугали так, как они пугают людей в России.

Например, в восточных землях Германии к моменту воссоединения страны было 4,6 тыс. кооперативов, а в западных – 630 тыс. частных фермерских хозяйств (Кнаппе, Питерский 2004). Правительство стимулировало раздел кооперативов на мелкие частные хозяйства, отчасти под давлением западных фермеров, которые опасались конкуренции сравнительно успешных восточногерманских кооперативов. Но кооперативы выжили. Сократив число занятых в среднем в 4 раза и модернизируя производство, они добились конкурентоспособности и на капиталистическом рынке. Правда, крупные животноводческие комплексы не выжили, и поголовье скота сократилось более чем вдвое – как в России. Многие кооперативы разделились, их теперь 32 тыс. Но 93 % всех сельскохозяйственных земель используют предприятия с площадью более 100 га. Получив по реституции землю, большинство собственников (среди них немало горожан) сдали их в аренду тем же кооперативам. Продать земельный участок можно только с разрешения местных властей и в том случае, если это не сильно уменьшит площадь кооператива и не приведет к потере его жизнеспособности. Некоторые все же забрали свои земли, продали их или стали фермерами. Едешь от Лейпцига на северо-запад, и вдруг у Бад-Дюбена вместо огромных полей видишь узкие полоски земли. Здесь местная власть усиленно насаждала фермерство. К своим полям фермеры ездят на машинах и, как правило, работают где-то еще – от доходов с небольших участков выжить трудно. Даже при значительной помощи государства мелкие хозяйства все равно разоряются, происходит ротация семейных хозяйств и их укрупнение.

В сельской местности Германии живет гораздо меньшая доля населения, чем в России (12 %, а не 27 %). Здесь гораздо больше развита сфера услуг, связанная с лучшим обустройством сельской местности. Это стимулируется высокой автомобилизацией не только городского, но и сельского населения и быстрой субурбанизацией. На Западе она началась гораздо раньше, а в восточных землях набирает темпы с 1989 года. Вокруг всех крупных городов население деревень растет за счет переезжающих сюда на постоянное место жительства (а не на дачи) горожан. Хотя плотность городов в Германии намного выше российской, здесь тоже есть своя периферия с умирающими поселениями. Их выживание многие связывают с развитием экологического туризма.

С коллегами из Института страноведения Лейбница (Лейпциг) мы посетили пригородные деревни и сельскохозяйственный кооператив Fuchshain. Он занимает 1300 га, причем собственно кооперативу принадлежит только 25 га, а остальные земли – еще 85 собственникам, которые сдали их в аренду кооперативу до 2015 года. Раньше на этих землях работало 100 человек, теперь – 18. Из них только у четверых тут земельный пай, остальные – наемные работники, в среднем получающие 7,5 евро в час. Вот и все современное сельское хозяйство деревни, в которой живет 1000 человек. Большинство из них работают в Лейпциге (15 км), немало горожан сюда переехали именно оттуда. И ни у кого, включая коренных жителей, нет приусадебного хозяйства, хотя следы былой аграрное™ налицо. Каменные коровники заброшены или перестроены и порой еще пахнут навозом. До 1990-х годов здесь многие держали скот, имели огороды. Сейчас скота совсем нет. Небольшие палисадники городских «челночников» и местных селян превращены в газоны, засажены цветами и декоративными кустарниками. Лишь в соседней деревне есть один фермер, продающий свежее мясо тем, кому не нравится магазинное. С началом реформ некоторые подались в фермеры, но вскоре убедились, что с 15–20 га земельного пая не выжить. Проще отдать его кооперативу и получать примерно 3000 евро годовой арендной платы. Кооперативу тоже нелегко. Хотя он сумел поднять надои молока от одной коровы с 3300 до 9000 кг в год, животноводство не дает прибыли. А дотаций на него в Германии нет, так как молока и мяса в избытке. Зато половина прибыли растениеводства – это именно дотации, особенно если производится экологически чистая продукция, без удобрений, пестицидов и т. п. По словам руководителя кооператива, сельское хозяйство даже в благополучной Германии – это постоянная борьба.

Таким образом, личное подсобное хозяйство, столь важное для современной России, в Германии явно отмирает. Правда, в более удаленных северных местностях бывшей ГДР сокращение кадров в кооперативах лишило работы множество людей, а найти ее там труднее.

И поэтому там огороды все еще важны для населения, хотя скот почти никто не держит. Кроме того, в Германии, как и в других европейских странах, остались любители делать собственное вино, выращивать ароматическую зелень и т. д. Такие хозяйства-хобби можно встретить повсюду, но они совсем не связаны с выживанием.

Венгрия – более сельскохозяйственная страна. Здесь 35 % населения проживает в деревне. В начале 1990-х годов здесь было около 1,4 тыс. кооперативов со средней площадью 4000 га. Их земля и имущество были распределены между членами в зависимости от стажа работы и трудового вклада. Как и в России, крестьяне получили имущественный пай и 4–5 га земли. Но вышло из кооперативов только 12 % их членов, которые, как правило, создавали хозяйственные общества, оставаясь подразделением своего бывшего кооператива (Кресникова 2002). Увеличилось число фермеров и мелких единоличных хозяйств, но почти половина из них работают, по существу, как подрядные подразделения тех же кооперативов. Этот тип отношений частников и коллективных хозяйств, который никак не прививается в России, возник в Венгрии еще задолго до 1990-х годов – ведь отдельные элементы рыночных реформ проникли туда гораздо раньше. Производительность труда в кооперативах Венгрии за последние га лет резко возросла, а число работников сократилось в 3 раза. Здесь не было реституции земель, как в Германии, но прежние владельцы национализированной земли получили компенсацию в виде ценных бумаг – бонов. На эти боны можно было купить землю, магазин, ресторан, можно было заложить их в банк и т. п. Около 40 % получивших боны купили землю, часть из них сдали ее в аренду кооперативам и имеют от этого доход. Земельный рынок расширяется, хотя есть определенные ограничения: площадь частного владения не может превышать 300 га (Там же).

Итак, рыночные преобразования в северной группе стран Центральной Европы привели к модернизации сельского хозяйства, причем не всегда разрушали кооперативы в пользу фермерства. Наиболее успешно, с ростом производительности труда, прошла модернизация в Чехии, Словакии, Венгрии и в восточных землях Германии. Но и там не обошлось без негативных последствий. Общие объемы агропроизводства снизились. Жесткая селекция привела к закрытию недееспособных предприятий. Вместе с подъемом производительности труда на выживших предприятиях это резко увеличило безработицу в деревне. Поскольку те же процессы санирования предприятий происходили в промышленности, города не только не смогли принять освобождавшуюся рабочую силу, но в ходе активной субурбанизации сами выталкивали людей в сельскую местность. Однако не следует забывать о том, что в ряде стран люди имеют гораздо большую, чем у нас, социальную поддержку. Например, в Германии безработные в течение двух лет получают 65 % прежней зарплаты, а потом еще долго – по 340 евро в месяц, причем государство покрывает им и квартирную плату.

Иные процессы происходили на юго-востоке Европы. Некоторые страны, такие как Албания, Румыния и отчасти Болгария, сразу встали на путь развития мелких крестьянских хозяйств взамен разрушившихся кооперативов (см. табл. 6.4.2). Однако сильная инфляция резко уменьшила доходы населения и возможность сбыта продукции, многие перешли на полунатуральное и натуральное хозяйство. Отсутствие опыта, средств, возможностей сбыта продукции быстро вызвали сегрегацию мелких хозяйств на более успешные, развивающиеся и укрупняющиеся и оставшуюся массу, во многом напоминающую наши хозяйства населения.

Таблица 6.4.3. Некоторые характеристики сельского хозяйства и населения бывших социалистических стран, 2002–2003

Источник: Россия и страны мира 2004.

Таблица 6.4.3 дает некоторые статистические характеристики сельской местности и сельского хозяйства России и других постсоциалистических стран. Доля сельского населения в России меньше, чем в других восточноевропейских странах, за исключением Чехии и восточных земель Германии. Гораздо меньше и его плотность. Несмотря на значительные сокращения пахотных земель в годы кризиса, в России и Казахстане пахотных земель на одного сельского жителя больше всего, правда, за счет крупных и средних предприятий. Землеобилие, а следовательно, и гораздо меньшая ценность земли – одно из существенных отличий России от центральноевропейских стран. Здесь сказались и готовность европейского населения к фермерскому частному хозяйству, и лучшие рамочные условия для его развития: быстрое восстановление некоторых старых и создание новых рыночных институтов. Координация деятельности крупных и мелких хозяйств в центральноевропейских странах отличается от таковой на востоке Европы.

У нас, так же, как и на Украине, бывшие колхозы и совхозы – это ресурсы для сохранения индивидуальных хозяйств, необходимые в кризисный период, но тормозящие частную инициативу и поддерживающие бедность населения в период выхода из кризиса. Во многих центральноевропейских странах активно формируется реальная кооперация мелких и крупных хозяйств.

Чему учит Россию аграрный Китай

Китай – аграрная страна и по занятости, и по образу жизни, и по менталитету. Успехи китайских реформ крепятся на мощном и даже избыточном сельском демографическом потенциале, регламентированности отношений в деревне и силе государства. Именно это Россия потеряла.

Таблица 6.4.3 наглядно показывает, что Китай – это совсем другой мир. Средняя плотность сельского населения там в 40 раз превышает российскую. При этом 94 % населения сосредоточено на 46 % территории (Китайская деревня 2003:131), где плотность еще выше. Пахотной земли не хватает. В расчете на одного сельского жителя продукции меньше, чем в России.

Суммируя ряд исследований, А.В. Гордон выделяет три стадии (фазы) изменений в китайской деревне: 1) коллективизация 1957–1978 годов, 2) утверждение системы семейного подряда в 1978–1985 годах и з) подъем коммерческой активности сельских предприятий, который продолжается с середины 80-х годов по настоящее время (Там же, 78). Экономические успехи деколлективизации были налицо, особенно в начале реформ в 1980-х годах. Но и в последующие годы производство продолжало расти: только за 1990–2002 годы – в 1,8 раза (см. табл. 6.4.1). В связи с успехами Китая взоры наших политиков и экономистов все чаще обращаются на него, как на пример триумфа мелкого частного хозяйства. Однако при сравнении России с Китаем надо быть очень осторожным.

Прежде всего, китайское общество по преимуществу сельское, более 60 % населения Китая живет в деревне, а непосредственно в сельском хозяйстве занято 70 % трудоспособного китайского населения.

Аграрная рабочая сила достигает там 460 млн. человек при экономической потребности в 280 млн. (Там же, 130). Излишки сельской рабочей силы вдвое больше, чем все население России вместе с ее городами.

Только армия трудовых мигрантов оценивается в 70 млн. человек (Салицкий 2005). И этим Китай принципиально отличается от России.

При земельном дефиците в большинстве аграрных районов выделение в пользование и аренду (но не в собственность) земельных участков, площадь которых зависела от числа членов домохозяйства, нашло широкий отклик у населения, которое и так кормилось с земли. К тому же сказалась и его высокая трудоспособность. Выращивание риса – основной культуры в Китае – всегда требовало больших индивидуальных затрат ручного труда. Получив землю, крестьяне продолжали, как и прежде, выращивать на ней рис, в их образе жизни мало что изменилось. В китайских коммунах не была создана столь мощная и неделимая инфраструктура в виде животноводческих комплексов, хранилищ, техники, ремонтной базы и т. п., как в российских колхозах, что облегчило раздачу земли. Более короткий период социализма не успел превратить китайских крестьян в наемных рабочих, как это произошло в России. Китай – аграрная страна и по занятости, и по образу жизни, и по менталитету. Хотя мы и писали, что по реальной занятости в сельском хозяйстве, превышающей занятость в промышленности, современная Россия также может считаться аграрной (см. раздел 1.4), до Китая ей очень далеко. Аграрным перенаселением Китай скорее напоминает Россию столетней давности, чем современную. Это подтверждается не только данными о населении и его занятости, но и о валовом продукте на душу населения, который в 1980-м году в Китае был близок к показателям СССР конца 1920-х годов. Китай к началу своей модернизации отставал от России примерно на полвека.

В то же время годы социализма не могли не сказаться на сельской экономике Китая и психологии его населения. Жестокость «большого скачка», превратившего деревню в бесправную трудармию с жесткими пайками и приведшего к гибели по разным оценкам от 15 до 30 млн. человек, еще свежи в памяти китайцев. Экономические результаты коллективизации также оставляли желать лучшего. Хотя сельскохозяйственное производство в 1950-1980-х годах росло, производительность труда постоянно падала. Как и в годы нашей индустриализации, шла мощная перекачка средств из сельского хозяйства в промышленность, которая привела к сильному обнищанию китайской деревни. Такой нищей, но все еще перенаселенной она и подошла к реформам. В России, в отличие от Китая, после сильной депопуляции деревни, нескольких попыток подъема (спасения) села доходы населения в городе и деревне к 1990 году выровнялись. При этом сельская экономика, уже находящаяся в глубоком кризисе, держалась на огромных дотациях. Российской деревне было что терять, в то время как китайская от реформ могла только что-то приобрести. Вместе с сохранившимся в Китае сельским менталитетом это было очень важным фактором, обусловившим отношение к реформам.

Китайские рыночные реформы проводятся под строгим руководством коммунистической партии. Решения пленумов ЦК КПК, как считают в Китае, не противоречат ни развитию рынка, ни усилению роли государства в его регулировании. Пленум октября 2003 года признал семейный подряд ядром хозяйственной системы на селе (Салицкий 2005). Владельцем земли де-юре является государство, а де-факто – деревенская администрация. 85 % обрабатываемой земли – это так называемая «дворовая ответственность», когда крестьяне получают землю в пользование под производственное задание, обязуясь предоставить государству по низким фиксированным ценам определенную часть продукции. Только 8–9% земли занято под продовольственные наделы для собственного потребления. И лишь 6 % находится в частной собственности, но продать участок нельзя (Китайская деревня 2003: 48). На основании состава домохозяйств и требований эффективности постоянно идут переделы земель «дворовой ответственности». Поскольку переделы происходят по инициативе местной сельской администрации, они только укрепляют ее позиции, заменяя рынок земли. Кроме того, существуют трудовые повинности – отработка 10–20 дней в году в рамках местных и государственных программ, главным образом на строительстве ирригационных сооружений, – которые могут быть заменены денежным взносом. В общем, «азиатский способ производства» по К. Марксу жив! Государство сохранило и полную монополию на поставку в деревню оборудования, удобрений и т. п. В этом плане Россия, хотя и сохранила кооперативы, ушла гораздо дальше по пути внедрения рыночных отношений, чем Китай. Но, несмотря на все меры регулирования, разрешение продавать излишки зерна по рыночным ценам за 10 лет привело почти к удвоению его производства в Китае.

В результате китайских реформ произошло сильное расслоение сельского населения по доходам, которое убыстряется курсом поддержки «образцов для подражания», т. е. сильных индивидуальных хозяйств. Степень социального расслоения в Китае и в России – самая высокая из всех рассматриваемых стран, но в Китае она больше (см. табл. 6.4.3).

Как и в России, в Китае принадлежность к местной власти означала гораздо лучшие стартовые условия для частного хозяйствования. Слой разбогатевших составляет 16 % жителей китайской деревни, из них 54 % – представители местной элиты (Там же, 25). Социальное расслоение общества сопровождается концентрацией успешных хозяйств в определенных местах. Деревни, ориентированные на самообепечение населения, и деревни «рыночные» резко различаются. При этом доля теневой экономики, в том числе скрытых доходов крестьян, гораздо меньше. Свои сбережения крестьяне хранят в сельских кредитных кооперативах или в Сельскохозяйственном банке Китая (Салицкий 2005).

Рыночность в китайских условиях, как правило, означает совмещение аграрных и промышленных функций (28 % крестьян заняты в сельской промышленности), тогда как в России последние узурпированы городами. По мнению А.В. Гордона, широкое развитие промышленности в китайской деревне – главное различие между Россией и Китаем (Китайская деревня 2003:19). Доля сельской промышленности в валовом индустриальном продукте только за 1980-е годы выросла там с 10 % до 32 % (Там же, 13). А в самой сельской экономике доля доходов от промышленности возросла с четверти до половины. Она стала магнитом для инвестиций, особенно иностранных. Промышленность сыграла решающую роль в экспортной переориентации сельской экономики. Поэтому в Китае выделяются по степени внедрения реформ и по доходам не только домохозяйства и деревни, но и целые провинции (например, восток и юго-восток страны). И дело не столько в лучших природных условиях, сколько в благоприятном положении (например, выход на мировые рынки).

Значительная часть китайских промышленных предприятий – это кооперативы или собственность деревни. Но в отличие от России, где промышленность идет из города в деревню, в Китае сельская промышленность начинает проникать в города, формируя там филиалы. Наибольший упор делается на ее развитие в малых городах, в частности за счет сбережений населения (Салицкий 2005). Промышленность поглотила значительную часть излишней рабочей силы в деревне. Но эта раздробленная сельская промышленность при ограниченных возможностях повышения квалификации и замкнутости сельских сообществ уже стала тормозить развитие страны. Одну из своих главных задач китайское руководство видело в удержании хотя бы части избыточного сельского населения в деревне, иначе оно наводнило бы крупные города, сделав их просто чудовищными (учитывая китайские масштабы) и неуправляемыми. Однако статистика не в состоянии учесть реальные масштабы роста городов. Ведь многие крестьяне всю жизнь работают в городах, формально сохраняя свой крестьянский статус, при этом возвращаются домой в период наиболее напряженных сельскохозяйственных работ, приезжают в деревню на все праздники – точно так же, как это было в России начала XX века.

Таким образом, успехи китайских реформ во многом крепятся на мощном сельском демографическом потенциале, регламентированности отношений в деревне и силе государства. Именно это современная Россия и потеряла. Подобные реформы на современной российской почве не могут дать результатов, которых достиг Китай. Помимо этих различий, многие усматривают преимущества Китая в постепенности его реформ и стабильности государства. Однако в соседнем Вьетнаме, тоже постсоциалистическом, на 9 месяцев раньше, чем в Польше, были проведены шоковые рыночные реформы. А результаты – почти те же, что и в Китае. Не следует забывать и о «преимуществах отсталости»: с низкого уровня рост всегда быстрее. Недаром в последние годы китайский рост замедляется, а производство зерна не увеличивается.

Таким образом, Восточная Азия пока еще остается загадкой. Попытки разгадать ее приводят экономистов к выводам, что, зациклившись на споре «„шокотерапия" vs. „градуализм"», они упустили иные факторы, влияющие на результаты реформ (Попов 2001). Помимо исторического наследия (степени и длительности деформированности рыночных институтов в социалистический период) и способности государств создавать успешно работающие институты, это определенная, стимулирующая рост макроэкономическая и промышленная политика. Китай сразу взял курс на агрессивный экспорт, а Россия и другие страны СНГ выбрали импортзамещение, пытаясь хотя бы частично отвоевать внутренние товарные рынки. Главная беда России, в отличие от Китая, – несостоятельность не столько рынка, сколько государственных институтов, обеспечивающих его функционирование (Там же).

Решить эту главную проблему в рамках несчастного сельского хозяйства вряд ли удастся. Однако некоторые элементы китайских реформ могли бы быть полезны и для России. Это, прежде всего, уход от аграрной монозанятости в тех районах, где еще сохранился трудовой потенциал населения. Это поддержка именно сильных хозяйств всех типов специальными кредитами, налоговыми льготами и т. п. Это альянс сельских предпринимателей и сельской администрации, приведший к формированию новой сельской элиты. О социально-экономической же политике, в том числе и с учетом опыта других стран, речь пойдет в следующем разделе.

6.5 Социально-экономическая политика в сельской местности

Похоже, что современное сельское хозяйство впитало в себя худшее от социалистической и капиталистической систем.

В России и странах Центральной Европы реформы, одинаково начавшись с отрицания социалистических форм и институтов, со временем стали двигаться по разным траекториям. В сельском хозяйстве Восточной Германии, Чехии, Венгрии, Словении все активнее внедряются западные идеалы и институты. Сочетаясь с сохранившейся от социалистических времен кооперативной формой, они после непродолжительного кризиса вызвали подъем сельской экономики. То есть эти страны умудрились сохранить лучшее от социалистической системы и взять полезное от западной капиталистической формы хозяйствования. Россия, полуразрушив социалистическую организацию, пока не смогла адаптировать западные идеалы капитализма, погрузившись в болото полунатурального хозяйства. Похоже, что наше современное сельское хозяйство впитало в себя худшее от социалистической и капиталистической систем – отсюда его затянувшийся кризис и бедность сельского населения.

Это касается не только сельского хозяйства, но и всего общества.

Социологи подтверждают, что Россия застряла между исчерпавшей себя советской системой и тем либерально-демократическим идеалом, который смутно виделся ее реформаторам (Заславская 2003:15).

В стране происходит процесс по существу стихийной трансформации общественного устройства, ни генеральное направление, ни конечные результаты которого не являются предрешенными (Там же, 98).

Тем не менее рядом авторов отмечается, что социальная депрессия села – уже в прошлом (см., например: Зубаревич 2003:149). Почти повсеместно наблюдается адаптация населения, которая, правда, ведет к усилению поляризации его доходов и образа жизни.

Что нужно хозяйствам населения?

Две задачи являются основными для хозяйств населения: 1) чтобы у людей появились деньги, а следовательно, начал развиваться рынок в деревне, и 2) чтобы они убедились, что своим трудом можно чего-то добиться. Социальная политика в деревне должна быть географически дифференцирована в зависимости от социально-демографического потенциала местностей, и там, где есть трудовые ресурсы, строиться не на расширении государственной благотворительности, а на создании условий для более активной деятельности и сбыта продукции.

В то же время проблема учета и налогообложения хозяйств населения может рассматриваться только как стратегическое направление, но не как тактическое действие.

Главным достижением социалистического периода были «уверенность в завтрашнем дне» и надежда на государство, гарантировавшее занятость, зарплаты, пенсии и льготы определенным категориям граждан.

При переходе к новым условиям именно эти гарантии были утрачены.

И хотя с конца 1990-х годов пенсии регулярно выплачиваются, люди все равно недовольны. А ведь пенсионеры сегодня обладают наибольшими социальными гарантиями и зачастую (если у них нет детей-тунеядцев и алкоголиков) при дешевизне жизни в деревне и наличии собственного огорода являются сравнительно обеспеченной частью сельского населения. Трудоспособным порой приходится труднее. Многие потеряли работу. Те, кто числится в колхозах, часто не имеют гарантированного заработка. Да и сами заработки низки и нередко выдаются не деньгами, так что приработки необходимы. Число тех, кто извлек реальные выгоды из изменившихся условий и, главное, осознает это, мало. В целом, учитывая не только объективные реалии, но и консерватизм сельских жителей и долгий отрицательный отбор при миграциях из деревни в города, сложившаяся система не устраивает подавляющее большинство сельских жителей. Большое число неудовлетворенных экономической системой означает, что социальные издержки произошедших изменений слишком велики (Смирнов, Сидорина 2004:251). Однако новая социальная политика все же имеет некоторые положительные стороны: появились пособия по безработице (хотя ими охвачена малая толика нуждающихся в них) и специальные фонды занятости, созданы Пенсионный фонд и Фонд медицинского страхования.

Экономика и социальная сфера тесно взаимосвязаны. Процессы, которые происходят в этих областях в последнее десятилетие, нельзя однозначно расценивать как «ухудшение». Укрепление товарности индивидуальных хозяйств и появление фермеров – несомненное достижение современной эпохи. Тем не менее будущее агропроизводства России – все же за модернизацией технологий, которая по силам лишь специализированным предприятиям. Это не значит, что мелкое индивидуальное хозяйство вскоре исчезнет, – механизмы вписывания тех, кто хочет производить товарную продукцию на своем участке, в общую систему взаимодействия разных укладов несомненно возникнут.

Однако на нынешнем этапе подавляющему большинству сельских, а то и городских жителей свое сельское хозяйство необходимо. Рассмотрим, в чем же сейчас нуждаются эти люди и как им можно помочь. Главное – ограничить власть чиновников и создать такие условия, при которых те, кто может и желает хозяйствовать на земле, могли бы реализовать свои возможности, а те, кто ведет хозяйство вынужденно, могли найти иные заработки. При этом излишки помощи также опасны, как и ее отсутствие. Иждивенчество (и в общественной, и в производственной сферах) закрепляется очень быстро, лишая людей воли.

Не надо раздавать людям, которые еще могут работать, рыбу, дайте им удочки. Они уже доказали, что смогут поймать ее сами.

Что же, на наш взгляд, нужно делать властным и общественным структурам разных уровней для улучшения уровня жизни населения и стимулирования его трудовой активности в частном секторе?

I. Признать труд в своем хозяйстве равноправным с другими видами занятости. Прежде к хозяйствам населения относились как к пережиткам капитализма, сейчас – как к временному и кризисному явлению. Важно признание, что самозанятость населения в сельском хозяйстве – это равноправный с другими вид занятости, сопряженный с определенными социальными гарантиями. Тем не менее все 1990-е годы даже в статистике существовала парадоксальная ситуация: чем больше была товарность хозяйств населения, тем больше официальная статистика игнорировала самозанятость и тем ниже показывала уровень жизни населения.

2.  Не ограничивать землепользование мелких хозяйств. Как показывает опыт предыдущих десятилетий и даже кризисного периода, хозяйствам населения не надо много земли. Они используют ее очень рационально. Поэтому не следует опасаться, что они начнут «загребать» земли, а напротив, следует предоставлять им столько земли, сколько они захотят и способны будут обработать. Тем более что за исключением некоторых районов землеобилие России позволяет это делать.

3.  Не вводить налогообложения индивидуальных хозяйств. Проблема учета и налогообложения хозяйств населения не может быть решена в ближайшее время. Введение контроля и налогов, кроме небольшого земельного, отпугнет население. Во-первых, потому что здесь нельзя выделить объект налогообложения: ни один формальный критерий работать не будет. Искусственная дифференциация хозяйств населения в целях налогообложения практически невозможна и только откроет дорогу чиновничьему разбою. Как было показано в разделе 5.5, ни площадь земельных участков, ни количество скота не определяют товарность хозяйства. Как отделить старушку, периодически продающую пучок морковки и козье молоко, от семьи с плантационным огуречным хозяйством, если размер участка у них одинаков, а старушка к тому же имеет скот? Во вторых, хозяйства населения, быть может, самый яркий пример отделения человека от государства. Очередное вмешательство государства с его бюрократией, налогами, запретами, ворохами бумаг может убить то, что не удалось искоренить ни Сталину, ни Хрущеву.

Это может показаться несправедливым по отношению к другим производителям. Это вызовет неравенство. Но сейчас следует преследовать две главные цели: 1) чтобы у людей появились деньги, а следовательно, начал развиваться рынок в деревне, и 2) чтобы они убедились, что своим трудом можно чего-то добиться. Налоги нужны, но не с хозяйства, а с проданной продукции, учет которой сейчас невозможен. Отсюда – следующий пункт.

4.  Способствовать созданию инфраструктуры сбыта частной продукции. Только возникновение развитой сети оптовых рынков, аукционов и организаций, занимающихся скупкой продовольствия и доступных любому производителю, даст хозяйствам населения возможность выйти из тени неформальной экономики и перейти к нормальному функционированию в агросистеме с налогообложением и т. п. А это долгий и сложный процесс, который требует участия региональных властей. До тех пор пока люди продают свой товар на ящиках в городах или сдают частным перекупщикам, до тех пор пока власти не создают нормальные условия сбыта, ни о каких налогах не может быть и речи.

Инфраструктура сбыта важна не только и не столько для налогообложения, сколько для развития индивидуального предпринимательства. Именно сбыт сейчас является одним из основных тормозов развития любых производителей агропродукции – и крупных предприятий, и фермеров, и хозяйств населения. Поэтому местным властям следовало бы приложить максимум усилий, чтобы облегчить и предприятиям, и населению реализацию товарной продукции, создавая оптовые рынки, ярмарки, в том числе и временные, аукционы по продаже скота, обеспечивая доступ на местные и крупногородские рынки и стимулируя малые предприятия по переработке сельхозпродукции.

Все это не означает, что спонтанные системы сбыта, в том числе и основанные на перекупщиках, плохи. Наоборот, чем их больше, тем лучше населению: такая конкуренция влечет за собой повышение закупочных цен. Эта система, скорее всего, сохранится. Но население нельзя ставить в зависимость от перекупщиков, у него должен быть выбор: сдать продукцию на рынок дороже и заплатить налоги, получив и социальные гарантии (а порой и дотации – см. ниже), или продать по низким ценам перекупщику – без налогов.

5.  Стимулировать рост производительности труда и зарплат на тех крупных и средних предприятиях , которые смогли вписаться в новые условия. Это приведет к уменьшению вынужденного индивидуального хозяйствования на земле (страты малотоварных хозяйств). Тем самым увеличится доля тех, для кого товарное хозяйство стало основным занятием и источником доходов, и тех, для кого это жизненная необходимость, развлечение, отдых и т. п.

6.  Способствовать постепенному повышению доли денежных выплат и совершенствовать систему взаимодействия крупных и мелких предприятий. Выход из кризиса крупных и средних предприятий означает постепенное восстановление денежной оплаты труда. Однако, как мы показали, происходит это неравномерно, и натуральная оплата в большей или меньшей степени будет сохраняться, поскольку носит взаимовыгодный характер. На данном этапе она спасает предприятия и поддерживает не только работников, но и их индивидуальные хозяйства. Однако натуроплата имеет и ряд недостатков. Помощь предприятий сильно зависит от их состояния и личности руководителя. А ведь если люди готовы держать скот, готовы расширять посадки овощей, это надо всячески поощрять, помогая им с кормами, с техникой и т. п. Нельзя ставить все это в зависимость от личных отношений с колхозным начальством. Даже при относительно сильных предприятиях тут необходимы некоторые социально-экономические гарантии сельских администраций. По существу, спорные вопросы взаимоотношений населения с предприятиями должны решать общественные органы, в том числе и органы самоуправления. Но их на селе что-то не видно, и в ближайшее время они вряд ли появятся. Вернее, в результате предстоящей реформы появятся, скорее всего, формально. Но и прежде и теперь организующим началом в сельской местности выступают не только колхозы, но и сельская администрация (см. раздел 6.2), и именно ей необходимы дополнительные функции контроля.

Однако дело не только в помощи и контроле. Самая главная неудача реформ – это разделение крупных и мелких хозяйств, неумение крупных предприятий сотрудничать с фермерами и хозяйствами населения, неумение местных властей увидеть в хозяйствах населения потенциал, который может обогатить коллективный сектор. Мелкие хозяйства могут быть органично вписаны в общую систему производства агропродукции, работая в качестве мелких звеньев производственной цепи, как это происходит в некоторых странах Центральной Европы. Однако это в любом случае должен быть выбор самих людей – работать ли им самостоятельно или в кооперации с предприятием. Сейчас производственные стратегии коллективных предприятий и хозяйств населения можно условно определить как «параллельные», а стратегии коллективных предприятий и фермеров – как взаимоотталкивающие. Но они могут быть взаимодополняющими и даже совпадающими.

7.  Стимулировать частное животноводство. Опыт 90-х годов показал, что индивидуальные животноводческие хозяйства – по сравнению с коллективными – обладают огромными адаптационными возможностями. И если население готово держать скот, это следует всячески стимулировать. Уже сейчас при продолжающемся падении общественного поголовья скота его восстановление идет благодаря небольшим хозяйствам. Особенно это касается свиноводства.

8.  Дотировать мелких производителей на региональном и районном уровнях. Дотировать можно необходимые хозяйствам ресурсы, например, удобрения или корма в тех районах, где нет больших объемов натуроплаты зерном. Но перспективнее дотировать продукцию. Если дотации вводятся, они не должны быть избирательными, и тем более их распределение не должно зависеть от чиновников. Дотации могут представлять собой, например, гарантированные средние цены на ключевые продукты в данном регионе. Такого рода система предполагает некоторую инфраструктуру сбыта (см. пункт 4) и широко применяется, например, в США, независимо от размеров производства. Хозяйства населения с их колоссальной трудоинтенсивностью и малыми издержками должны при такой системе сильно выиграть. Пока же дотации даются чаще коллективным предприятиям. Но почему только им?

9.  Оказывать общегосударственную помощь. Помощь хозяйствам населения может оказываться и на общегосударственном уровне – в виде экономического стимулирования выпуска доступной по ценам малогабаритной техники, мелкорасфасованных удобрений и т. п.

10.  Кредитовать население. Для тех, кто хочет работать самостоятельно, важно развитие системы кредитования населения. Для села это самый больной вопрос. Банки и предприятиям-то не доверяют, куда уж мужику… Но сейчас у населения появилась недвижимость, и проблема состоит только в том, что сельские жители с их поголовной финансовой и юридической неграмотностью не могут противостоять «акулам» бизнеса в тех районах, где земля имеет высокую цену. Это следует не только предвидеть, но и постараться создать некоторые гарантии для мелких владельцев земельной собственности.

11.  Улучшать информационное обслуживание и обучение новым технологиям. Традиционные технологии хозяйств населения – это и гарантия их устойчивости, и тормоз развития. Информация о новых сортах и технологиях, о новых видах удобрений способствовала бы уменьшению зависимости результатов сельской работы от капризов природы.

12.  Стимулировать экономическое развитие частных хозяйств через точки и ареалы роста. К концу 90-х годов стало очевидно, что растет экономическая поляризация агросектора. Ключевые, опорные предприятия и целые районы так или иначе адаптировались к новым условиям и расширяют производство, в то время как депрессивные районы все больше погружаются на дно (Нефедова 20036:135–141). Именно в определенных ареалах сельское хозяйство постепенно выходит из кризиса и становится вполне конкурентоспособным. Это относится не только к крупным предприятиям, но и к товарным хозяйствам населения, которые чаще всего находятся вне поля зрения региональных властей. А ведь это точки роста всего агросектора, обладающие большим экономическим потенциалом. Они могут создавать бренды района, а это и известность, и инвестиционная привлекательность. Например, когда мы были в луховицкой «огуречной стране», мы спросили редактора районной газеты, почему они не используют свою и российскую прессу для раскрутки «огуречного бренда», на что получили ответ: «О чем здесь писать, это же скучная обыденность». В результате «Праздник огурца» уже не первый год проходит в Суздале. Эта упущенная возможность – следствие отсутствия адекватной политики властей и внимания к рекламе собственной продукции.

13.  Использовать политику приоритетов и поощрения лучших хозяйств. Хотя деревня постепенно привыкает к сегрегации населения, она еще не отошла далеко и от поголовной уравниловки. Правда, как мы уже говорили, здесь уже нет такого противодействия фермерам и товарным индивидуальным хозяйствам и их отторжения, какое наблюдалось в начале 1990-х годов. Многие поняли, что свое хозяйство может давать доход. Однако изменения в психологии – процесс длительный, и ему надо помогать. Люди долгие годы боялись иметь развитое хозяйство, ведь поощрялись «передовики» колхозного производства, а успешные «частники» подвергались жестокой критике. Надо всячески поддерживать именно хороших хозяев, вплоть до устройства конкурсов на лучший участок, на самый высокий урожай, на лучший скот и т. п.

14.  Способствовать низовой кооперации частных хозяйств друг с другом, с фермерами, с местными предпринимателями, что по существу может стать своего рода возвращением к тем росткам кооперации, о которых писал в начале XX века А.В. Чаянов (Чаянов 1991) и которые сейчас можно встретить довольно редко. Особенно важна для хозяйств населения сбытовая, снабженческая и кредитная кооперация.

15.  Внедрять переработку продукции, помогать в поисках инвесторов. Необходима помощь государства в поиске инвесторов, которые могут вложить деньги в переработку продукции хозяйств населения в тех районах, где есть ее большие излишки. Как было показано в разделе 5.3, частное предпринимательство, в сферу интересов которого входит и переработка сельхозпродукции, у нас еще в самом зачаточном состоянии. А ведь наличие эффективного перерабатывающего производства, местное сырье – мощный стимул развития индивидуальных хозяйств. Поэтому поощрение начинаний в этой области, включая дешевые кредиты и т. п., должно стать важной задачей местных властей.

16.  Улучшать культуру и гигиену производства в мелких хозяйствах. Одной из важных проблем села является разнородность продукции хозяйств населения и несоблюдение санитарных норм производства. В каждом регионе необходимы специальные программы улучшения гигиены при производстве и хранении продукции, конкурсы на качество молока, овощей и т. п., стимулирование культуры производства через систему материальных поощрений.

17.  Развивать несельскохозяйственные виды деятельности в сельской местности. Эта деятельность в сознании людей, выросших в индустриальном обществе, обычно связывается с размещением в сельской местности тех или иных промышленных предприятий. Однако главное для современной деревни – переход от моноаграрной занятости к социально-инфраструктурной (Зубаревич 2003:150), т. е. развитие сферы разного рода услуг. Именно по такому пути идут многие деревни в западных странах, где при сильной диверсификации деятельности собственно сельское хозяйство занимает в занятости местного населения очень скромное место [19] .

18.  Улучшать условия жизни в деревне, строить дороги.

Не надо объяснять, насколько важны магазины, дороги, водопровод или хотя бы колонки в деревне. А ведь обустроенность местности и развитость ее связей с городом – главное условие не только для удержания в ней населения, но и привлечения в деревню активных молодых работников.

Степень товарности хозяйств населения при наличии предприятия или даже без него также напрямую связана с качеством дорог и степенью включенности района в общую систему связей. Даже там, где остались одни хозяйства населения, при наличии дорог и транспортной доступности деревень к ним начинают добираться перекупщики.

А это – «живые» деньги и полутоварное мелкое производство, причем не только сельскохозяйственное: едут за грибами, ягодами – лишь бы можно было добраться.

19.  Помогать сельскому населению в решении жилищных проблем. В ряде областей, например в Белгородской, это делается с помощью специальной программы, в основе которой лежат кредиты на индивидуальное жилищное строительство, которые могут постепенно погашаться продукцией собственного производства. Но и без специальных программ именно строительство, ремонт, обустройство дома является одним из главных стимулов увеличения доходов, в том числе и с помощью своего товарного сельского хозяйства.

20.  Не мешать городским дачникам , желающим жить в деревне, будь то в пригородах или в глубинке. И хотя они порой ускоряют социальную деградацию местной сельской среды, она произошла бы и без них, чуть позже, только тогда у умирающих деревень не было бы шансов даже остаться на карте. Если думать о сохранении обжитого пространства России, то дачники – эта та ниточка, за которую можно ухватиться, чтобы не оказаться в бескрайней тайге. Тем не менее взаимодействие дачников с местным населением весьма разнообразно и порой принимает форму конфликта. А ведь они чрезвычайно нуждаются друг в друге. Дачники дают местным людям работу и деньги, привносят иной образ жизни, расширяют их кругозор, увеличивают их экономические и социальные возможности. Деревенские снабжают горожан продуктами со своего огорода, помогают в строительстве, в познании местности. Однако часто их действия не согласованы и ограничиваются взаимодействием на соседском уровне. А ведь могли бы существовать временные пункты сбыта продукции индивидуальных хозяйств, пункты сбора сведений о строительных или ремонтных бригадах и т. п. Горожане, скучающие на своих дачах, не всегда способны самоорганизоваться, им тоже требуется помощь общественных структур или администраций для «внедрения» в местную жизнь, организации культурных программ, местных музеев и т. д.

Поддержка хозяйств населения в депрессивных районах

Главным лимитирующим фактором во всех экономических и инвестиционных программах остается человеческий капитал.

Все предыдущие пункты касались экономических или социально-экономических форм поддержки хозяйств населения. Но в ряде случаев они нуждаются и в чисто социальной поддержке. Ведь главным лимитирующим фактором во всех экономических и инвестиционных программах остается человеческий капитал. Об этом постоянно забывают. Ведь только на стройки коммунизма можно было завезти столько молодых и активных людей, сколько нужно.

Что же нужно для улучшения социально-демографической обстановки в деревне?

1.  Разработка механизмов учета человеческого потенциала, демографическая политика и политика закрепления мигрантов в деревне. Неправильная оценка человеческих ресурсов стала главной проблемой сельского хозяйства всей второй половины XX века, особенно функционирования крупных и средних агропредприятий. В настоящее время именно от человеческого потенциала зависит будущность тех или иных территорий, включая и находящиеся на них хозяйства населения. Тем не менее демографическая политика в нашей стране отсутствует полностью. Нет даже попыток стимулирования рождаемости, не принимается никаких мер, способствующих уменьшению смертности от неестественных причин, не ведется борьба с алкоголизмом, наркоманией. Если что-то и делается, то лишь в самом крупном масштабе, по личной инициативе руководителей предприятий.

Для последних лет главным явлением в этой сфере стало возвращение прежних трендов оттока местных жителей из деревни. Однако механизмы этого оттока теперь несколько изменились. Во многих районах почти полностью из деревни уезжает молодежь. Стремление к обучению в городе, всячески поощряемое родителями, в том числе и деньгами, заработанными с помощью своего индивидуального хозяйства, стало очень распространенным. Поэтому здесь чрезвычайно важно создание условий для возвращения молодых специалистов в деревню и содействие их адаптации. Очень сложно удержать приехавших в деревню из других регионов и бывших республик СССР. Ведь в подавляющем большинстве это выходцы из городов. Необходимо расширение сфер приложения труда, поощрение строительства жилья, предоставление кредитов и т. п. То есть решение социально-демографических проблем также лежит в экономической сфере и должно осуществляться на самых разных уровнях: федеральном, региональном и местном.

2.  Поддержка в депрессивных районах в качестве социальных гарантов хозяйств населения даже нетоварных и малотоварных предприятий. Усиление уже давно идущей поляризации всего сельского пространства означает, что необходимо признать существование экономически депрессивных сельских районов и начать оказывать им специальную поддержку. Закрытие безнадежно убыточных предприятий может стать катастрофой для индивидуальных хозяйств (см. пример Каргопольского района в разделе 2.4). Такие предприятия могут быть переведены из категории экономических товаропроизводителей в категорию социальных гарантов индивидуальных хозяйств и должны работать только на свое население. Это и так происходит – но спонтанно: власти или махнули на такие предприятия рукой, или по-прежнему пытаются их спасти. Так не надо делать вид, что эти предприятия являются товарными производителями, тем более что долго это продолжаться не может. Для закрепления их нового социального статуса необходимы специальные решения на федеральном и региональном уровнях, в том числе списание долгов и дотации предприятию из региональных бюджетов. Если предприятию, в том числе и с помощью продукции частных хозяйств, удастся вернуться в состояние рыночного товаропроизводителя, это должно всячески поощряться. Там, где уже нет предприятий, координацию производства в хозяйствах населения частично берут на себя сельские администрации. Это тоже должно поощряться и поддерживаться материально на региональном уровне, т. е. сельские администрации при отсутствии предприятия должны получать те же дотации на содержание общей техники или лошадей, организацию ветеринарных услуг, сбыта и т. п.

3.  Улучшение социальной защиты нетрудоспособных в деревне.

Не все способны к самообеспечению и ведению доходного хозяйства. Деревенские старики и инвалиды обладают всеми правами и льготами, которые гарантируют им федеральный и региональные бюджеты. Однако в деревне есть своя специфика, которая не учитывается в системе этих льгот. Это, прежде всего, малодоступность многих поселений и оторванность людей от элементарных благ. О какой социальной защите может идти речь, если в деревне осталось три старухи, не желающие перебираться в город? Ведь нет ни магазина, ни врача, ни сберкассы для получения пенсии. А ведь такие деревни – самые дешевые дома престарелых. Эти старухи при всей своей немощи, еще и часть продовольствия для себя вырастят, и выкормят кур. Необходимо специальное обслуживание нетрудоспособных стариков, включая медицинскую помощь и т. п. Проблемы эти могут быть решены на районном уровне. Это, кстати, создаст дополнительные рабочие места и в райцентрах.

4.  Дотации населению за сельскохозяйственную деятельность в целях сохранения культурных ландшафтов в историко-культурных районах России. Пример Каргопольского района (раздел 2.4) показывает, что впечатление от деревянных церквей намного сильнее, когда они вписаны в типичные северные села, окруженные лугами, а не заросли непроходимым лесом. Поэтому охранять в таких районах надо не только архитектурные памятники, но и освоенный и измененный человеком ландшафт (Веденин, Кулешова 2004). Там, где сохранились памятники культуры, государство должно платить людям только за то, что они косят луга вокруг, содержат свой скот, спасая тем самым землю от запустения.

Безусловно, сильная дифференциация еще долго будет сказываться на условиях сельской жизни. Эти различия зависят от степени освоенности территории, ее экономики, состояния ее человеческого капитала. Поэтому они велики между северными и южными районами, а в Нечерноземье – между пригородами и периферией. Пути решения экономических и социальных проблем у разных районов тоже разные.

В пригородах и обустройство территории намного лучше, и дачное население порой превышает местное. Однако есть там и свои проблемы. Вблизи крупных городов приметы нового времени (коттеджи, автозаправки, склады и т. п.) столь агрессивны и напористы, что от них пора уже спасать и сельское население, и классических дачников. Очень часто зоны концентрации населения и торгово-деловой инновационной активности в пригородах не совпадают. Население и новый бизнес живут своей жизнью, мало пересекаясь. А если и пересекаются, то по инициативе бизнеса и с целью правдами и неправдами отобрать у населения кусок земли, о реальной цене которого оно часто и не догадывается. Элитные и полуэлитные торговля и услуги ориентированы здесь не на сельскую местность, а на крупные города и располагаются в пригородах часто из-за более низкой стоимости земельной аренды, налоговых льгот и т. п. Более того, они задают специализацию и высокий уровень цен, которые сильно осложняют жизнь местного населения. Тем самым они усиливают сегрегацию пространства. Поэтому местные власти должны быть ответственны за то, чтобы не исчезали обычные магазины с доступными местному населению ценами, чтобы не растаскивались неконтролируемо земли сельских жителей, дачников и тех немногих агропредприятий, которые еще способны кормить города.

Совсем иной должна быть социальная политика на периферии регионов. Здесь главной заботой местных властей должна стать падающая занятость населения и помощь индивидуальному хозяйству, особенно там, где умирает колхоз. Как уже говорилось, прекращение привычной для индивидуальных хозяйств населения колхозной поддержки может стать гораздо большим дестабилизирующим фактором в деревне, чем потеря работы.

И конечно, главная задача социальной политики состоит в превращении образованных, но привыкших ощущать себя винтиками в государственной машине людей в самостоятельных и инициативных работников, готовых отвечать за результаты своего труда. Именно хозяйства населения являются важной ступенью на пути развития навыков самостоятельного труда и улучшения человеческого капитала в сельской России.

Подводя итог, можно сказать, что весь настоящий раздел – очередная утопия. Все эти предложения, даже с учетом их географической дифференциации, никогда не будут реализованы. Но если люди, имеющие то или иное отношение к принятию и выполнению решений, хотя бы задумаются над этим, значит, он написан не зря.

Пока от перемен в деревне выиграли наиболее сильные – и агропредприятия, и индивидуальные хозяйства. С экономической точки зрения эту тенденцию и, в частности, очаги товарного частного хозяйства надо поддерживать. Именно эти точки роста могут стать флагманами всего сельского хозяйства. Однако резкое падение уровня жизни и усиление дифференциации в сельской местности ставит задачу расширения числа середняков за счет уменьшения слоя бедных, т. е. за счет создания сельского среднего класса, в том числе путем укрепления хозяйств тех, кто к этому способен и склонен. Учитывая традицию и специфику хозяйств населения, социальную политику в деревне следовало бы строить не на расширении государственной благотворительности, а на создании условий для более активной деятельности трудоспособного населения. Если обратиться к теориям и опыту прошлого, то весьма полезен мог бы оказаться подход Л. Эрхарда, «вылечившего» разрушенную послевоенную экономику Германии. Эрхард считал, что существует «неразрывная связь между хозяйственной и социальной политикой» (Эрхард 1991:231). Главная социальная задача экономической политики состоит не в раздаче благ, а в обеспечении условий для свободной самодеятельности индивидов, способных создавать эти блага и самостоятельно позаботиться о себе и своих близких (Смирнов, Сидорина 2004:194).

«Лечение болезней» современного села должно быть связно, с одной стороны, с реальным избирательным подъемом экономики в тех районах, где это возможно, причем экономики всех укладов: и крупных предприятий, и фермеров, и индивидуальных хозяйств, и, с другой стороны, с государственной поддержкой населения в депрессивных районах и поощрением его самозанятости с учетом депопуляции и качества трудовых ресурсов. Производители начали приспосабливаться к новым условиям, зарождаются новые структуры, производство растет.

Не надо этому мешать. А если помогать, то все время помнить, что страна наша – велика и крайне разнообразна, и то, что хорошо в одном месте, будет смертельно для другого.

Заключение

Что же дальше?

Представленная книга, впитавшая в себя совместные и личные наблюдения авторов в разных местах России, попытки разобраться в статистике и вписаться в структуру современных «сельских» исследований, окажется незавершенной без заключительных соображений по поводу самого феномена российского частного сельского хозяйства. Эти соображения авторский тандем, с учетом своего «международного» состава, излагает раздельно, как взгляд «извне» (Джудит Пэллот) и взгляд «изнутри» (Татьяна Нефедова).

Взгляд «извне»

Очевидно, что иностранец, каким бы глубоким ни было его понимание истории России и ее общества, подходит к их анализу с ценностями и концепциями, отличными от ценностей и концепций русских ученых. Выявление проблем, связанных с разным миропониманием, делает межкультурные исследования очень важными – обе стороны узнают больше, если пытаются понять незнакомую (но нельзя сказать, что «чужую») точку зрения. Советский период, когда необходимость вести любое обсуждение в рамках марксистской теории не позволяла ученым осуществлять реальный обмен мнениями о том, как и почему мы видим мир столь по-разному, остался позади. Я рада, что имею возможность сделать это сейчас, и надеюсь, что мое мнение о постсоветском развитии России будет воспринято как одно из возможных, а не как единственно верное.

В ходе своих путешествий по России я всегда поражалась тому, как сильно отличается эта страна от Западной Европы. И именно в сельской местности эти отличия были особенно очевидны. Сочетание огромных, уходящих за горизонт полей с крошечными участками вокруг поселений или бабушки, сидящие у дороги и продающие свои овощи и грибы, – все это совершенно непредставимо в западноевропейском пейзаже. Впрочем, приглядевшись, я, к своему собственному удивлению, обнаружила, что эти различия носят поверхностный характер и касаются только формы, внешних условий, скрывающих довольно схожее содержание. Несмотря на всю экзотику (для иностранного наблюдателя вроде меня), хозяйства населения в России – феномен, весьма похожий на индивидуальное сельское хозяйство Европы. Точнее, ряд феноменов: хозяйства населения настолько разнообразны, что говорить о них, как о какой-то единой категории, не имеет никакого смысла.

В 1970-х годах, когда я начинала изучать СССР, западных ученых очень интересовало то, что мы называем private plot (буквально – «частный участок»), – наглядный пример частного предпринимательства, существовавшего в Советском Союзе. Уже тогда было ясно, что урожайность на таких участках выше, чем в социалистическом секторе, и что частный сектор дает значительную часть фруктов, овощей и мяса, производимого в СССР. Такие факты использовались как явное доказательство преимуществ частного сектора над плановым, социалистическим. Мы не понимали, что эта продукция производится с помощью общественного сектора. Но на чем можно было твердо настаивать, так это на том, что подсобное хозяйство представляло собой неотъемлемую часть советской сельскохозяйственной экономики. Было ясно, почему советские власти упорно держались за миф, что, дескать, личные подсобные хозяйства существуют лишь для самообеспечения и являются дополнением к любой другой деятельности населения. Удивительным было другое открытие: постсоветские власти делают то же самое. Вновь и вновь чиновники от сельского хозяйства на местах говорят, что личное подсобное хозяйство их мало интересует, точно так же не считают личное подсобное хозяйство частью сельской экономики России ее центральные власти. Для них это какой-то культурный, социальный феномен – и ни в коем случае не экономический. Такая слепота меня поразила: ведь в некоторых сельских районах хозяйства населения, безусловно, являются очагами инноваций и предпринимательских импульсов.

Я упомянула выше о разнообразии хозяйств населения. Эта книга обозревает весь имеющийся спектр таких хозяйств, от натуральных на одном его конце, где такие участки необходимы для удовлетворения насущных потребностей их хозяев, до коммерческих – на другом, где активное использование участка (и других ресурсов) явно ориентировано на извлечение максимального дохода. Внутри этого спектра можно обнаружить множество видов хозяйств населения, очень похожих на небольшие фермы в Европе, и их многочисленность заставляет думать, что это не уникальный феномен, не нечто сугубо российское. Впрочем, такая точка зрения, поддерживаемая некоторыми учеными в России и на Западе, не бесспорна: в мире найдется мало индустриальных и урбанизированных стран, где большинство населения вовлечено в производство продовольствия и где большая часть овощей и картофеля производится на участках размером менее 1 га.

Видимо, что-то «свое» у России есть. Однако, чтобы говорить об «уникальном феномене», таких отличий недостаточно. Разве многие горожане, выращивающие цветы, ягоды и овощи на своих загородных участках, не руководствуются теми же соображениями, что и немецкие hobby farmers или английские владельцы небольших участков земли? Точно так же, как и в России, маленькие фермы в сельской Европе – особенно много их на побережье Средиземного моря – вовлечены в производство как для собственного потребления, так и для продажи.

Я не уверена, что увиденное мною во время путешествий в самых разных районах России не может быть воспринято как восточный вариант европейской системы мелкого хозяйства, пусть и имеющий отчетливо русскую специфику. Как и их европейские сельские «коллеги», российские мелкие хозяева располагают большим или меньшим капиталом, их связи бывают прямыми или опосредованными другими институтами. Они занимают то же положение в иерархической структуре рабочей силы, что и в Европе, и так же находятся в сильной зависимости от политики государства.

По моему мнению, для практики неважно, как мы называем эти небольшие хозяйства – крестьянскими, хозяйствами населения или личными подсобными, это существенно лишь для теории, для ученых. На самом деле проблема состоит в том, что государство отделяет эти хозяйства от других в отдельный класс и придумывает для него специфические законы и правила. Этот подход не только напоминает мне Советский Союз, когда такие классификации были важны для поддержки порядка, но и дореволюционную Россию, где крестьянство и частный аграрный сектор имели разные права и возможности использования земель. Современное законодательство, касающееся хозяйств населения, конечно, намного лучше прежнего. Но для основной массы хозяев это не так важно, поскольку оно и сегодня препятствует развитию тех из 35 млн. держателей маленьких участков, у кого хватает энергии и пред-принимательной активности для товарного производства. Действия этих мелких хозяев в таких условиях могут быть охарактеризованы как «инволюция», т. е. усложнение деятельности и системы в целом, препятствующее ее развитию. Примером могут служить луховицкие огуречные участки с их высокой трудоинтенсивностью и отсутствием технологического развития. С другой стороны, доказательством того, что хозяйства населения в России не могут считаться чем-то диаметрально противоположным хозяйствам западным, является то, что все эти разные типы деятельности обладают и совершенно разной сущностью, объединяемой лишь общим именем. Это легко подтвердить, сравнивая, например, сельское население северной России, которое не могло бы жить без собственного производства натуральных продуктов и использования лесов для сбора грибов и ягод, и хозяйства крестьян, которые выращивают овощи для продажи в крупных городах, а также горожан, которые растят свои овощи на крошечных пригородных участках – естественно, для своего собственного стола.

Если же мы говорим, что не все мелкие хозяйства в России похожи на мелкие европейские фермы, то должны доказать, что явления, наблюдаемые в России, уже исчезли в Европе или могли там быть, но из-за иных физико-географических условий никогда не существовали.

Так, в Европе исчезло самообеспечение населения продуктами как таковое. Уже целое поколение в Англии потеряло навыки наших матерей и бабушек варить джемы и консервировать фрукты. Когда-то и наши зерновые фермеры выращивали овощи для себя, вместо того чтобы, как сейчас, покупать их в магазине. И всего 50 лет назад огород и свинарник являлись неотъемлемой частью любого шахтерского поселка.

Были распространены, но практически исчезли в Европе хозяйства, подобные российским малым натуральным хозяйствам, расположенным на периферии нечерноземных земель и таежных лесов. Будущее таких хозяйств зависит от того, останется ли на периферии экономически активное население. Без социальной поддержки малых хозяйств процессы депопуляции в российской периферии не остановить, и многие традиционные формы хозяйствования исчезнут. В Европейском Союзе поддержка малых хозяйств в маргинальных районах осуществляется, скорее, по социально-культурным, «эстетическим» мотивам, как, например, в случаях с крофтами в Шотландии и отгонным животноводством в Альпах.

Рыночная ориентация экономики в Европе, хотя и с большой долей государственного регулирования, все же привела к исчезновению натуральных растениеводческих хозяйств. То же самое можно сказать об отгонном животноводстве. В России, наоборот, наиболее яркие формы личных подсобных хозяйств мы встречали в сухих периферийных районах в бассейне Волги и на северных склонах Кавказа, где воссоздается частное экстенсивное животноводство, которое к тому же зависит от этнического состава населения. Но пока не ясно, может ли активизация частного скотоводства на кошарах Саратовской области и Ставропольского края восприниматься как возрождение местного традиционного животноводства или оно пойдет по пути американских или австралийских ранчо.

Возможно, я преувеличиваю значение некоторых общих закономерностей развития сельского хозяйства России и Западной Европы.

В любом случае, такие черты мелких хозяйств в России, которые придают им специфический характер, существуют, а параллели с Западом нисколько не помогают судить о будущем российского села. Оно слишком сильно зависит от того, как будет развиваться российская экономика в целом, какие законы будут приняты в отношении сельского хозяйства, насколько энергично они буду внедряться, а главное, как люди отреагируют на политические, социальные и экономические изменения, которые мы так любим называть словом transition (переход).

Хотя наши исследования касались экономической активности мелких домохозяйств, пытаясь понять мотивацию людей, мы вынуждены были рассматривать их и как социальный феномен. Некоторые результаты их интервьюирования подтвердили наши ожидания. Удивительно, например, как мало заботит людей будущее хозяйства после их смерти (почти все русские респонденты отвечали, что их дети скорее всего не будут держать коров или свиней и выращивать овощи для рынка, в то время как среди мусульманских семей гораздо чаще встречались противоположные ожидания). Существует и массовое недоверие людей к государству. Поэтому наиболее распространенное пожелание сельчан заключалось в том, чтобы их «оставили в покое». А некоторые суждения тех, кто сумел включиться в рыночную экономику, были вполне логичны, но для западного исследователя непонятны.

В первую очередь это, конечно, вопрос, связанный с земельной собственностью. Довольно быстро, не без влияния Тани Нефедовой, я пришла к заключению, что количество земли у населения в настоящий момент не является каким-то существенным фактором, который может ограничивать деятельность мелких сельских производителей. Очевидно, что сегодня в России, если речь не идет о горожанах в окрестностях крупных центров и мигрантах с Северного Кавказа, получение земли не является проблемой. Использование земель зависит от наличия и комбинации ресурсов, в которых нуждаются люди, и отнюдь не связано с правом собственности. Пашня, на которой они выращивают картофель, может принадлежать колхозу, естественные кормовые угодья могут арендоваться, и даже пастбища, которых не хватает, обычно в конце концов находятся.

Но есть проблема, значение которой недооценивается. Это крайняя ненадежность доступа к ресурсам, нужным для мелких хозяйств, доступа, который зависит лишь от доброй воли директора колхоза или сельской администрации, их равнодушия к нуждам людей и неспособности разумно использовать такие ресурсы. Там, где малые производители теряли землю (из-за продажи местной властью общественных пастбищ под дачи или неожиданного решения директора предприятия вернуться к распашке полей, отданных населению под сенокосы и пастбища), местные жители возмущались, но не верили, что у них есть реальные возможности с этим бороться. В настоящее время владельцы участков страдают от неясности и запутанности прав собственности именно на локальном уровне; и в дальней перспективе, если в России будет развиваться рынок земли, именно сельские жители окажутся основной потерпевшей стороной. Они все еще считают, что в России так много ресурсов, что им всегда хватит – «все вокруг колхозное, все вокруг мое».

Это хотя бы частично объясняет, почему так мало людей воспользовались возможностью, которую дала им земельная реформа. Я вспоминаю, как пыталась убедить работника предприятия в удаленном северном районе Пермской области взять в собственность свою земельную долю. Мне казалось, что у него должно быть достаточно хитрости и практической сметки, чтобы взять землю хотя бы на всякий случай – на ней через 50 лет может быть обнаружена нефть, или она будет изъята для строительства дороги или создания заповедника с большой компенсацией, которую получит владелец.

Наверное, моя настойчивость хорошо показывает, как мало понимают иностранцы в российской жизни. Но, если бы европейцу представилась возможность бесплатно получить 4 га земли даже в самом удаленном и заброшенном углу, он рассматривал бы это как настоящий подарок, своеобразную инвестицию – в надежде, что когда-то в будущем этот участок пригодится ему или его семье. Временной горизонт владельцев небольших хозяйств в России очень короток. История убедила россиян, что планировать что-то далеко вперед – безрассудство, и в этом аспекте их менталитет, конечно, отличается от современного западноевропейского.

Я не верю, что хозяйства населения исчезнут из российской деревни в ближайшем будущем, но их перспективы для меня не ясны. Основной вопрос, который должен быть решен государством, надо ли и, если «да», то каким путем интегрировать мелкие хозяйства в агроэкономику в целом. Однако я не считаю себя вправе давать советы российскому правительству. За исключением, пожалуй, одного – не пренебрегать уроками прошлого.

Взгляд «изнутри»

Известно, что российские ученые более склонны ругать последствия перемен 1990-х годов, чем их зарубежные коллеги. Может быть, это связно с несбывшимися ожиданиями, с тем, что «хотели как лучше, а вышло как всегда». Но задача ученых в том и состоит, чтобы попытаться понять, почему же в России опять получилось «как всегда»?

То, что испытало наше общество в 90-х годах, можно назвать культурным шоком. И хотя социальная психология применяет понятие «культурного шока» к столкновению разных национальных культур (например, при миграциях), многие его аспекты налицо и здесь. Это напряжение от изменившейся и непредсказуемой среды, материальных лишений, утраты старых ролей и ценностей, чувства тревоги, отверженности, неполноценности, трудностей психологической адаптации. В той или иной мере все это пережили самые разные слои российского общества.

И все же в 90-е годы российское общество заметно сдвинулось в сторону западных идеалов и моделей. Особенно горожане, особенно молодые. Конечно, рынок – это огромная сила, но главную роль играют сами люди. А у них есть свои модели поведения, сложившиеся за последние десятилетия. Например, мое поколение только и делало, что училось всеми способами обходить законы, потому что их «система», вернее, полная бессистемность была бесчеловечна и бесперспективна. Советское общество жило в условиях множества ограничений, но их отчасти компенсировали социальные гарантии. Сейчас гарантии исчезли, а старые ограничения остались или сменились новыми, непривычными. Старшее и среднее поколение не было к ним готово. Смена давно знакомого барьера «это запрещено» западным «я не могу себе этого позволить по финансовым или иным соображениям» дается очень тяжело. Как и переход к действию по принципу «это выгодно, это перспективно». Люди, особенно в деревне, привыкли к ограниченному выбору и суженному горизонту, в том числе пространственному и временному.

Вот почему, потеряв гарантированные заработки в колхозах и вынужденно сосредоточившись на своем хозяйстве, они считают себя несчастными, даже если в итоге зарабатывают не меньше, чем прежде.

Но чаще – меньше. И не потому, что у них нет возможностей, а потому что они их часто не видят или не хотят видеть.

Важнейшим внутренним ограничителем индивидуальных хозяйств, на мой взгляд, служит «зазаборное» («внутризаборное») пространство мышления хозяев. Психологически зажатый сельский житель обычно не смотрит дальше своих соток, даже если имеет от них изрядный доход. Между своим огородом и чужим внешним миром – пропасть. Община и натуральная сельская экономика, а потом труд в колхозе или совхозе, где от работника мало что зависело, не могли привить ему делового размаха, ограничили кругозор приусадебным пространством. Отсюда боязнь взять на себя ответственность и пониженные стимулы, которые долго превозносились как крестьянская непритязательность. Добавим сюда не менее традиционные внешние чиновничьи преграды, труднопреодолимые для простого человека даже при самых лучших законах.

Классики большевизма и политические лидеры СССР, считавшие крестьян полусобственниками-полутружениками, мечтали сделать из них стопроцентных пролетариев аграрного труда. Ради этого Н.С. Хрущев пытался просто выдавить личное подсобное хозяйство, так как оно, по его мнению, отвлекало людей от «настоящей работы» и было совершенно излишне при наличии продуктов в магазинах. Но вот именно «при наличии»… Наемным работником крестьянин стал лишь там, где мог не только заработать, но и потратить деньги в дефицитное советское время, – чаще всего вблизи городов. В российской глубинке, куда не всегда доедет автолавка, советский проект просто провалился. Правда, оттуда и уезжали все, кто хотел чего-то добиться.

Вот и возник парадокс: обширность пространства России, довольно высокая миграционная мобильность ее населения сочетаются с явной узостью пространства индивидуальной сельскохозяйственной деятельности. Многие еще думают, что для развития товарных частных (фермерских) хозяйств не хватает законов, земли, стартового капитала. Не хватает, спору нет. Но реформы, по-моему, показали, что не хватает в первую очередь человеческого потенциала – в нынешнем поколении, а может быть, и в следующем.

И все-таки итогом 1990-х годов стало расширение возможностей заработка и хозяйственной самостоятельности населения. Индивидуальные хозяйства в деревне (как и малые предприятия в городе) оказались тем фокусом, который высветил как проблемы, так и относительные успехи нашего общества. Так, самозанятость населения в целом явно выросла, причем сельскохозяйственная деятельность сыграла здесь основную роль. Более того, она послужила главным амортизатором при потере денежных доходов и росте цен в 1990-х годах не только в деревне, но в и городах. Трудно себе представить, в какую пропасть нищеты и голода погрузилось бы население, если бы не было этих маленьких участков, возможностей сельскохозяйственного производства на них и продажи излишков. Социальный взрыв был бы тогда неизбежен и по-русски «беспощаден».

Крошечные огороды можно встретить у нас всюду. Это кажется абсурдным – в стране, где половина населения живет в больших городах. Конечно, по мере выхода крупных хозяйств из кризиса доля населения в агропроизводстве будет падать. Но есть села и целые районы, где хозяйства жителей – не подсобный, а основной источник их доходов. В 1990-е годы они сыграли огромную положительную роль, и не только чисто экономическую. Достаток в сознании крестьянина стал прочнее связываться с его собственными трудовыми усилиями, расчетом, талантом.

Неизвестное сельское хозяйство России – это, помимо всего прочего, его неизвестная география: зоны и ареалы частного, неформального, но при этом специализированного хозяйства. Вообще-то они известны в регионах, у соседей, а то и по всей стране. Но вы не найдете их на картах сельского хозяйства, в планах и программах его развития.

Эти ареалы редко соответствуют административным единицам. А вот на местности их трудно не заметить. Внимательному путнику бросятся в глаза монокультура огурца или лука на огородах, помидорные теплицы, плантации картофеля, необычно большие стада у деревни. В англоязычной географии такие районы называются вернакулярными – обыденными, «низовыми» и неофициальными, не «придуманными» ни чиновниками, ни учеными-экспертами. Их можно только обнаружить, высмотреть на местности. Правда, чаще всего так называют культурные районы (термин «вернакулярный» изначально относился к местным диалектам и формам народной архитектуры). В данном же случае речь идет о районах экономических.

Как это ни странно, но именно сектор хозяйств населения – повсеместный и пока ключевой в нашей деревне – становится порой самым надежным гарантом сохранения коллективных предприятий. Но он же первым подписывает им приговор, если может выжить без колхоза. Впрочем, колхозы, в том числе и нерентабельные, оказались гораздо устойчивей, чем ожидали экономисты-реформаторы. За этим стоит прочность социального уклада жизни в деревне, ее неизбывный и далеко не бессмысленный консерватизм.

Тем не менее рынок делает свое дело. Социальная и пространственная поляризация налицо. Резко обострилась и этническая сегрегация населения. Это, с одной стороны, усиливает напряжение в обществе, но с другой – обозначает страты и ареалы роста.

Все устали от перемен. И крупные предприятия, и фермеры, и хозяйства населения нуждаются в стабильности и в посильной помощи.

Прежде всего, учитывая нашу бедность, помощь нужна в организации кредитной системы и инфраструктуры, которые помогли бы инкорпорировать хозяйства населения в экономику страны. Сколько же можно делать вид, что их просто нет! Именно инфраструктура, в том числе инфраструктура сбыта продукции – а не земля, по поводу которой так долго разгорались политические битвы, – является главной проблемой села. Создание инфраструктуры сбыта подтолкнуло бы тех, кто может и хочет что-то производить. Те, кто не может, все равно будут выполнять свою программу подработки на бутылку. Важно, чтобы следующее поколение, еще меньшая часть которого останется в деревне, имело образцы, показывающие, что и на земле можно многого добиться.

Говоря о будущем сельского хозяйства страны, и в том числе хозяйств населения, мы должны иметь в виду, что, во-первых, население России будет уменьшаться [20] , но, во-вторых, производительность труда на крупных и средних предприятиях будет расти. Она растет уже теперь, несмотря на сложные условия. Модернизация сельского хозяйства неизбежна и в первую очередь коснется крупных и средних предприятий, а также фермеров. Есть даже надежда, что если к середине XXI века они выйдут на показатели урожайности и надоев хотя бы современного уровня Финляндии, Чехии, Венгрии (не говоря о западноевропейских), то накормят тающее население ключевыми продуктами. Для этого потребуется гораздо меньше земель и скота.

Западные крестьяне прекратили выращивать овощи для своего пропитания тогда, когда их стало дешевле купить в ближайшем магазине. Значит, будущее наших хозяйств населения зависит от двух вещей: от способности «большого» сельского хозяйства и государства обеспечить страну продовольствием и от доходов граждан? В идеале – да. Но сколько нужно поколений, чтобы стереть многовековую крестьянскую установку «земля не должна пустовать», тем более что она не стерта до конца и на Западе?

Приусадебная земля имеет для людей высочайшую ценность. Ведь это одновременно и среда обитания, и источник пропитания, чего на Западе давно уже нет. Горожане, да и то не все, сравнительно легко отказываются от дачного полунатурального хозяйства, переходя на цветы и газоны, если доходы позволяют им покупать овощи, фрукты и ягоды на рынках. По существу это и есть переход общества на новую ступень развития. Но в деревне все сложнее.

Земля у русских крестьян всегда почиталась как производительница, как «мать». Но это этика, а украшательство, эстетический подход к своей земле, пожалуй, ослаблены. Достаточно сравнить, например, литовскую и российскую (калининградскую) части Куршской косы. Природные условия абсолютно идентичны, но даже десятилетия социализма не смогли вытравить на литовской части стремление к красоте. У каждого дома – свои, отличные от соседей и ухоженные, продуманные до мелочей клумбы с цветами. При этом хозяев почти всегда не видно и удивительно, когда они успевают «вылизывать» каждый клочок земли. Стоит пересечь границу, и перед вами предстанут совсем другие деревни. Цветов очень мало, в лучшем случае грядка с бархатцами или куст мальвы, но зато всегда увидишь людей, обсуждающих на завалинке проблемы мироздания или поведения соседа.

А рядом на полузапущенном огороде непременные грядки овощей и картофеля.

Так что вопрос, когда в России на каждом подворье перестанут выращивать картофель, остается открытым и не всегда связанным с количеством продовольствия и денег. Может быть, тогда, когда уже и не останется сельского населения в деревне? Ведь Нечерноземье уже сейчас представляет собой почти социально-экономическую пустыню с крупными оазисами относительно успешного сельского хозяйства вокруг городов. На оставшейся огромной территории население будет другое – дачники и мигранты. А на юге многоукладность в сельской местности будет только возрастать, и консерватизм сельского юга в определенной мере является надежным гарантом сохранения не только крупного сельского хозяйства, но и крошечных хозяйств населения.

Итак, импульсы и ограничения развития нашего сельского хозяйства многообразны, географически дифференцированы и часто независимы от воли властей. Многие из этих импульсов и ограничений лежат вне сферы собственно сельского хозяйства, но это не значит, что ими легко манипулировать, скажем, политическими или макроэкономическими методами.

Литература

Абанкина, Абанкина 1986

Абанкина И.В., Абанкина Т.В. Особенности взаимосвязей трудовой и досуговой деятельности в социально-культурных группах населения города // Проблемы совершенствования социально-классовых отношений в советском обществе. М.: ИСА АН СССР, 1986.

Абрамов 1982

Абрамов Ф. Собрание сочинений: В 3 т. Л.: Художественная литература, 1982. Т. 3.

Авксентьев 1998

Авксентьев В.А. Феномен этнопрофессионализма и этнические процессы на Северном Кавказе //Проблемы населения и рынков труда России и Кавказского региона. М.; Ставрополь: Институт географии РАН; Ставропольский государственный университет, 1998.

Аграрная реформа 2000

Аграрная реформа в России: Концепции, опыт, перспективы. М.: 2000 [= Научные труды Всероссийского института аграрных проблем и информатики. Вып. 4].

Александров 1993

Александров Ю.Г. Будущее колхозно-совхозного строя в России // Крестьянство и индустриальная цивилизация. М.: Наука, 1993.

Алексеев 1990

Алексеев А.И. Многоликая деревня. М.: Мысль, 1990.

Анфимов 1980

Анфимов А.М. Крестьянское хозяйство Европейской России, 1881–1904. М.: Наука, 1980.

Артемов 2003

Артемов В.А. Факторы и последствия изменений повседневной деятельности сельского населения //Россия, которую мы обретаем: Исследования Новосибирской экономико-социологи-ческой школы. Новосибирск: Наука, 2003.

Архангельская 2004

Архангельская Н. Кто беден в России // Эксперт. 2004. № 16.

Аствацарутова 2003

Аствацарутова М. Всероссийская перепись населения в Ставропольском крае: некоторые итоги // Этнография переписи-2002. М.: Авиаиздат, 2003.

Балезин 1972

Балезин Б.П. Правовой режим земель сельских населенных пунктов. М., 1972.

Бедность 1998

Бедность: Альтернативные подходы к определению и измерению. М., 1998 [= Научные доклады Московского центра Карнеги. Вып. 24].

Безобразов 1885

Безобразов В.П. Народное хозяйство России: Московская (центральная) промышленная область. СПб., 1885. Т. 2.

Беккер 1993

Беккер Г. Человеческий капитал // США: экономика, политика, идеология. 1993. № 1.