Изумрудная рыбка: палатные рассказы

— Ну те-еть Све-ет! — говорю я. — Вон, Черемушкин яйцо не будет. Правда, Черемушкин?

— Фиг тебе, — говорит Черемушкин. — Буду я яйцо! Я кашу не буду.

— Ну ладно, — говорю я, — Эрнестик, кушай-кушай!

У Черемушкина имя такое дурацкое, ужас прям! Как ему не стыдно только?!. Мы его поэтому обычно по фамилии зовем. Ну, чтобы человека не смущать. Но Черемушкин сделал вид, что на «Эрнестика» не обиделся, и стал ложкой масло на хлеб мазать. Ну и пусть. Я ему за это соль не дам. Мне мама принесла соль в маленькой солонке, которая на грибок похожа. Она красивая, только неудобная — все время в тумбочке переворачивается. Так что теперь у меня вся тумбочка соленая.

Потом я кашу съел, и яйцо с хлебом и чаем съел, и лег обратно. У меня коленка все никак не проходила, так что я только с костылем мог. А с костылем просто так, без дела, не очень удобно прыгать. Плечо потом болит.

Я лежал и слушал, как тетя Света с тележкой по коридору гремит. И угадывал, когда она в какую палату заезжает. А когда она закончила завтрак развозить и уехала в кухню, я тумбочку открыл и стал смотреть, чем бы мне заняться. У меня новый набор был игрушечный, мне мама в последнее посещение принесла. Там были разные пластмассовые звери — тигры всякие, зебры… Только я в него играть не хотел, я в самолеты хотел. А набор взял, потому что нельзя же маму огорчать. Она же старалась.

Я этих зверей на одеяло высыпал и немножко их помешал в куче-мале. Подумал: вдруг мне захочется с ними играть? Нет, не захотелось. Так что я вздохнул и обратно их в мешочек ссыпал и в тумбочку убрал. Потом еще посмотрел в тумбочке прямо, не доставая, на альбом. Но рисовать мне тоже не хотелось. И читать не хотелось. Ну, то есть читать нечего было.

Меня Пашка спас. Он как раз зашел и говорит:

— Привет. За мороженым пойдем?

— Можно и за мороженым, — говорю. — Только после обхода.

— Ага, — говорит Пашка. — Забито. Я потом зайду.

Пашке обход не нужен уже, он уже выписанный, он просто бабушку ждет. Бабушка уже должна скоро приехать, завтра, наверное.

Ладно, теперь можно спокойно обхода ждать. Чтобы потом за мороженым пойти. У нас мороженое в буфете продается. Буфет вообще-то для врачей и других всяких сотрудников, но мы туда тоже ходим.

Потом тетя Света еще раз проехала, чтобы посуду забрать после завтрака. И Черемушкина наругала, потому что он кашу не съел, а в нее очистков от яйца набросал. Так ему и надо, жадюге!

Когда обход был, моя Елена Николавна пришла и стала мою коленку смотреть. Еще она меня слушала и пальцами по груди стучала. Щекотно так. Про выписку я не спрашивал, терпел. И она сама тоже ничего не сказала. Эх! Ну ладно.

А после обхода сразу Пашка заглянул.

— Пошли, что ли? — говорит.

— Пошли, — говорю я. — Счас только костыль возьму.

Я костыль взял, и мы с Пашкой пошли. Мы медленно шли, потому что я с костылем был. А когда мимо ординаторской проходили, то на немножко совсем остановились. Там дверь открыта была, и мы послушали — вдруг моя Елена Николавна другим врачам про меня чего-нибудь скажет? Например, что меня уже можно на той неделе выписывать? Но она ничего не сказала, а потом из ординаторской вышел Евгений Палыч и закрыл за собой дверь. Он самый вредный из врачей, это все знают!

А мы с Пашкой пошли дальше. До лифтов. Там уже много народу стояло, и мы тоже встали ждать. Когда лифт приходил, то все спрашивали: «Куда? Вверх или вниз?» — и заходили, если им по пути и место было.

— Через второй или через четвертый? — спросил Пашка.

Это он дорогу спрашивал. Буфет в другом корпусе, туда можно через второй этаж пройти или через четвертый. Только не через наш четвертый, а наоборот — через другое отделение. Я немножко подумал. Через второй — там ступеньки. И через четвертый если — там тоже ступеньки. Но на втором ступеньки широкие.

— Давай через второй, — сказал я. — Прогуляемся.

Пашка кивнул, и тут как раз лифт опять приехал. Мы тоже зашли, потому что он вниз шел и там место было. Там еще стояли две незнакомые сестры с седьмого, из реанимации. У них халаты голубые, и они пахнут так — очень химически как-то.

Потом мы из лифта вышли и по коридору пошли. К другому корпусу.

— Смотри, опять лавочки красят, — сказал Пашка.

Это в окно увидел.

— Угу, — сказал я.

Мы так шли и шли, мимо всяких плакатов и дверей. На плакатах были нарисованы разные части внутренностей — печени там всякие и другое тоже — и как там в этих внутренностях работают лекарства. Но это только для новеньких интересно, потому что они уже сто лет висят, эти плакаты несчастные.

Двери вот — другое дело. Они были разные и постоянно открывались и закрывались. Входили и выходили разные тетки и дядьки, иногда в халатах, но иногда без: просто в платьях, например, или в костюмах. Эти тетки и дядьки открывали двери, и тогда в коридор вырывались кусочки разговоров из комнат и запахи разные. Какие-нибудь химические, или духи женские, или просто кофе. Интересно!

Около одной двери я сделал вид, что отдыхаю от прыганья на костыле, и мы с Пашкой остановились. Мы ждали, не откроется ли она тоже. Там, внутри, стояла такая штука, для которой к нам в больничный двор привозят жидкий кислород. И если мимо этой двери пройти, когда она открыта, то оттуда так холодом дунет, как будто с Северного полюса. Ух!

Но дверь не открывалась все никак, так что мы дальше пошли. В буфет.

Мы рано пришли, так что народу было немного. Мы встали в очередь, и Пашка сказал:

— Ты какое мороженое будешь?

Я немножко подумал.

— Я в стаканчике буду. Вафельном.

— Тогда я «Лакомку», — сказал Пашка.

И тут я подумал, что тоже хочу «Лакомку».

— Я тоже «Лакомку» буду, — сказал я. — Оно в шоколаде. А в стаканчике я дома сто тыщ раз ел.

— Хитрый какой! — сказал Пашка, обидевшись. — Я первый «Лакомку» захотел!

Я подумал, что и правда — Пашка первый «Лакомку» захотел.

— Ладно, — сказал я. — Тогда я…

— Давайте-давайте, молодые люди, чего вам? — это мне продавщица помешала.

Так что я ничего не успел еще придумать, и мы купили один стаканчик и одну «Лакомку».

— Дадим друг другу укусить? — предложил Пашка. — Чтобы по-честному?

Это и правда было по-честному, и я согласился. Потом мы еще постояли там у буфета, потому что с костылем неудобно мороженое есть. И обратно пошли.

Мимо плакатов и дверей с длинными надписями на тусклых желтых табличках; через запахи спирта, нагретого металла, духов и кофе, вылетавшие из дверей; потом на лифте и опять в наше отделение.

— Ну, пока, — сказал Пашка. — Я потом еще зайду.

— Угу, — сказал я.

Жалко только, что мороженое в нашем буфете невкусное.

Наш коридор

Я встал за конфетой. Мне мама в прошлое посещение конфет принесла шоколадных. С орехами. Так что я их потихонечку ел.

А баба Света, Виталикова бабушка, сразу начала ворчать, что «вот-де ходят туда-сюда, ироды, по только что повымытому полу, никакого уважения». Как будто мне ее повымытый пол нужен!

А когда я в холодильнике свой пакет искал — там листок с фамилией перегнулся, — я вспомнил, что последнюю конфету еще вчера съел. Пока «Всадника без головы» читал. И книжка тоже кончилась, эх!

Я еще походил по отделению. Только скучно было. Никого из наших. Правда, в седьмой Ромка лежит, но он только после операции. Спит много, на обезболивающем.

А меня на этой неделе точно не выпишут. Олег Палыч, мой лечащий, сказал, что до понедельника никаких выписок. Потому что в понедельник «эхо» будет. Без него как будто нельзя! Я «эхо» вообще не люблю — там холодным гелем мажут. Хотя это, конечно, лучше, чем лампочку на «гастро» глотать. Так что ладно, проживу.

Потом я посидел на подоконнике у ординаторской. За окном был вечер, двор пустой и неинтересный. Был бы Серый, или Толик, или Пашка, или еще кто из наших — пошли бы сейчас в наш коридор.

Он из старого корпуса в новый ведет — на четвертом этаже. Мы туда бегали еще когда малышней были. Машины смотреть. Но вообще там классное место. Вечером никого нет, тихо так. Можно вполне считать этот переход отдельным от больницы. Никто не разговаривает, не смотрит телек, не стонет, не бегает со шприцами… Хорошо там.

Эх, были бы Серый, или Толик, или Пашка…

А, один пойду! Все равно делать нечего.

И пошел.

На подоконник залез и сижу смотрю. Третье окно — самое классное. Там трамвайную остановку видно и магазин чуть-чуть. Можно сколько угодно смотреть, все время новые люди приходят. Сначала я на остановку смотрел и думал, как бы здорово было, если бы вдруг сейчас мама приехала. Или бабушка. Или тетя Катя. Они бы тогда сначала остановку с другой стороны обошли бы, потому что там лужа большая, а потом пошли бы вдоль забора и…

Но тут мне как-то грустно стало, и я стал на магазин смотреть. Люди входили и выходили. Многие просто с сумками выходили, и это было неинтересно. А другие в руках хлеб несли. Или кефир. Или банку с огурчиками какими-нибудь. Хорошо им! Захотят — хлеб купят, захотят — огурчики. Я вообще-то огурчики из банки не очень люблю. Я больше помидорчики из банки люблю. Только они в этом магазине, наверное, не продавались. Ну и пусть, я бы и огурчики купил. И хлеб, и кефир, и…

Тут я вдруг шаги услышал. На лесенке в наш коридор. Там лесенка такая смешная, три ступеньки. Они железные, поэтому шаги хорошо слышно.

И тут в наш коридор какой-то такой… стриженый вошел. В синих «трениках» и красной куртке. Малышня совсем — как Серый говорит, «четвертый класс — штаны на вырост».

— Тебе чего тут? — говорю.

— Ничего.

— А раз ничего, так и вали отсюда, — говорю. — Это наш коридор.

Молчит, сопит только. Я его ни разу не видел. Наверно, он вообще с пятого этажа. «Пятачок» несчастный.

А он не уходит. Встал в конце коридора и стенды рассматривает. Я на него смотрю и вижу, что он их просто так рассматривает. Что он их давно рассмотрел уже все, потому что они тут сто лет висят. Про клетки всякие и про такие вещи. А он их рассматривает, потому что уходить из коридора не хочет. Из нашего коридора.

Ну и пусть. Был бы Серый или Толик — мы бы его быстро заговорили до смерти, так что он убежал бы. А одному мне не хочется чего-то.

Так что я стал дальше на магазин смотреть. Только уже неинтересно было. Я встал и медленно пошел обратно в отделение. Чтобы этот «пятачок» стриженый не подумал, что он выиграл. А когда совсем почти ушел, то немножко обратно заглянул.

Он уже у окошка сидел. У третьего. Откуда видно остановку трамвайную и магазин. И люди входят и выходят с хлебом, кефиром и огурчиками. Входят и выходят.

Синий свет

Тихо. Потому что ночь.

Ну, не совсем ночь, а просто отбой. Я лежу в кровати и смотрю на потолок. На потолке три длинные синие полосы — одна толстая и две тонкие. Это от фонаря. Он стоит на улице, и его свет светит прям в наше окно. Синий-синий цвет — то есть он белый, но все-таки синий.

Летом еще ничего, потому что спишь раньше, чем темно. А сейчас — не лето, а осень. Почти уже зима.

Полосы идут от окна наискосок в угол. Три синие полосы на белом потолке. Когда я сплю дома, то по потолку ездит желтый свет от машин. Желтые пятна слева направо. А когда я сплю у бабушки, то желтый свет от машин ездит справа налево. А здесь, в больнице, свет никуда не ездит, никогда. Он стоит на одном месте. Синий-синий.

Потолок недавно ремонтировали, так что даже трещин нету, чтоб веселее было. Раньше там была одна трещина, как Амазонка, а еще — пятно, похоже на остров. А теперь нету, просто белый потолок. И прямые синие полосы.

Если бы рядом лежал Пашка, мы бы с ним разговоры поразговаривали. С Пашкой интересно разговоры после отбоя разговаривать — он очень умный. В разговорах. Он сто тыщ вещей знает про зверей, и про деревья, и всякие другие еще. Я про технику всякую больше люблю, но с Пашкой можно и про технику поразговаривать.

Если бы Серый лежал — мы бы с ним тоже поразговаривали. Только не разговоры, а шуточки всякие. Шутим, а потом смеемся в подушку. С Серым шутить очень спокойно можно — он все шутки как надо понимает.

Или если б Толик лежал — можно было бы тоже поразговаривать. Хотя Толик стал совсем глупый, потому что ему одна девчонка нравится. Ходит с глупыми глазами, по-дурацки как-то. Мы с Пашкой про него смеялись, а он обижается, говорит, что мы еще маленькие. Хотя сам всего на год старше, даже не на целый год, а на десять месяцев.

Но Серый сейчас дома, где по потолку наверняка ездит желтый свет от машин, а Толик в другой палате. А Пашку выписали совсем недавно. На Пашкиной кровати лежит сейчас Геннадий.

Он ничего так, хотя и совсем взрослый. Ему пятнадцать уже или даже немножко больше. Он из Симферополя и говорит всегда на «вы». Это мне ужасно нравится, когда он говорит: «Николай, а как вы насчет партии в шашки?» Геннадий в шахматы не играет, зато в шашки — о-е-ей! А вообще он ничего так, понимающий, хотя и в первый раз у нас.

Геннадий тоже не спит. Это слышно, как он дышит. Он лежит на спине и смотрит в потолок, на синий свет. По-другому лежать у него не получается, потому что он в корсете. Я тоже лежу на спине, но просто так.

Если повернуться на бок, можно увидеть новый корпус, а в нем — четыре светящихся квадрата. Синих. Это окна дежурных операционных. Там всегда горит свет. Я там был один раз, только ничего не помню, потому что был наркоз.

Я лежу на спине и смотрю на потолок. Спать не хочется, хочется узнать: удалось Сайрусу Смиту составить свой нитроглицерин или нет? Но света нет, а читать без света я не могу — Катя Васильевна мой фонарик отобрала, чтобы маме отдать обратно. Потому что нарушение режима.

На другой стороне сопят братья Ивановы. Удивительно, как они всегда вдвоем к нам в больницу попадают. Прям как нарочно.

И Сереженька спит. Маменькин сыночек. Его мама, тетя Инна, сейчас, наверное, в сестринской, смотрит с другими нянечками и Катей Васильевной телевизор. Потом она придет в палату проверить, как там ее Сереженька, и обязательно чмокнет его в щечку. Тьфу!

Я лежу, и Геннадий лежит, и мы смотрим в потолок, как там синий свет всегда на одном месте стоит. Никогда никуда не поедет, как желтый свет от машин.

— Николай, — тихим «ночным» голосом говорит Геннадий. — Когда мы с вами станем старше и вы навестите мой дом с дружественным визитом — а я приглашаю вас на виноград и груши, обязательно на груши! — вы увидите, что в моем доме не будет ни одной синей лампочки!

— Вы правы, Геннадий, — говорю я. — Это хорошая идея.

А потом я все-таки уснул.

…Не знаю, как Геннадий, а я это решение выполнил. В моем доме нет ни одной синей лампочки.

Послесловие

…А это для родителей

Герои автобиографических рассказов Николая Назаркина — дети, место действия — больница.

Жизнь этих ребят — лечебно-профилактические будни: процедуры, капельницы, уколы…