21 мая. Суббота. Утром был государственный экзамен на В. Ж. К. Экзаменовалось всего 6 девиц: три у меня и три у М. К. Любавского. Все державшие у меня отвечали плохо и получили по «удовлетворительно»; все державшие у М. К. [Любавского] по «в[есьма] удовлетворительно]». Большинство, видимо, рассчитывавшее на освобождение их от русской истории, к экзамену не приготовились и отложили его до осени. На Курсах видел Поржезинского и Савина. С Курсов я проехал в университетскую библиотеку. Затем весь день дома за подготовительной работой над 2-м Азовским походом.
22 мая. Воскресенье. Утром на похоронах матери Ю. В. Готье в церкви Ржевской Богоматери на Пречистенском бульваре170. За отпеванием довольно много народа. У меня была приходившая за моими лекциями А. И. Елагина, пившая у нас чай. Беседа с Лизой о воспитании младенцев. У нас обедали все Холи, С. К. Богоявленский, Маргарита и Егоровы вместо завтрашних именин171.
23 мая. Понедельник. Утром я ушел на государственный экзамен в Университет. У меня экзаменовалось человек 8, и еще несколько отставших студентов сдавали полукурсовые экзамены. К двум часам мы с М. К. Любавским и Ю. В. Готье кончили. Зайдя в библиотеку и к казначею вместе с Готье, отправились по домам. Дома полый разгром – укладка на дачу. Я должен был уложиться для Петрограда и для дачи. В конце 9-го часа я выехал в Петроград, заехав за М. К. Любавским.
24 мая. Вторник. Достаточно хорошо выспавшись в комфортабельном отделении 1-го класса спального вагона международного общества, подъезжали мы к Петрограду при великолепнейшей погоде, что редко бывает. Ясно, солнечно, тепло. В гостинице «Дагмара», где мы всегда останавливаемся с Матвеем Кузьмичом [Любавским], для нас была оставлена комната. Водворившись, М. К. [Любавский] отправился к А. В. Никитскому, бывшему нашему профессору, а затем попечителю Оренбургского учебного округа, который доставал нам в Петрограде обратные билеты, а я, позавтракав, пошел в Государственный архив справиться, нет ли чего в отделе Кабинета Петра Великого172, касающегося описываемых мною Азовских походов. Был любезно принят Я. Л. Барсковым и С. А. Князьковым. Как я и ожидал, для такого раннего времени ничего, что не было бы известно ранее, судя, по крайней мере, по описям, не оказалось. Конечно, при более интенсивных поисках в самых делах могут быть сделаны и находки, и притом там, где их и не ожидаешь. Но пока пришлось довольствоваться только описями. Просмотром их я и занялся. Во время работы ко мне подошел новый, очень молодой директор Архива князь Н. В. Голицын, москвич, питомец нашего университета. От него я узнал о предмете заседания Исторического общества, в которое мы вызывались, о рескрипте на имя великого князя [Николая Михайловича], грамоте Обществу и пожалованиях. На Общество возложено поручение выработать проект чествования памяти императора Александра II по случаю столетия со дня его рождения 18 апреля 1917 г. Вместе с Голицыным и Барсковым мы говорили о том, что Общество могло бы издать в память этого дня из относящегося к императору Александру II, предполагая, что роль Общества такою издательскою деятельностью и ограничивается. В Архиве я пробыл до пятого часа, и Я. Л. Барсков был так любезен, что просидел после срока окончания занятий, чтобы дать мне возможность закончить работу. Вернувшись домой, я от М. К. [Любавского] узнал о крупных успехах наших войск на южном фронте – взято в плен около 40 000 австрийцев и несколько десятков орудий173. О себе лично М. К. [Любавский] узнал в Министерстве народного просвещения, где он был, о получении им ордена св. Станислава 1-ой степени174, что было для него сюрпризом. Развернув «Речь»175– газету, купленную мною, – мы увидели подтверждение этого, а также и пожалование мне св. Владимира 4-ой степени176. Оказывается, что все члены Общества получили следующие им очередные награды. Пообедав в ресторане гостиницы, мы стали собираться во дворец к великому князю [Николаю Михайловичу], куда и отправились ровно к 9 часам. Войдя в переднюю, мы увидали самого великого князя, стоящего на площадке лестницы и встречавшего гостей. Он нас встретил словами: «Здравия желаю! А Филиппов отчего же не приехал?» Только что мы с ним поздоровались, как какой-то господин, по-видимому, делопроизводитель Общества, подал нам запечатанные больших размеров пакеты и попросил расписаться. В пакетах заключались орден, препроводительное письмо от великого князя и № прибавления к «Правительственному вестнику»177 с текстом рескриптов и грамот. В приемной и в гостиной в. кн. мы нашли уже значительное число членов Общества, между прочим, Платонова, Рождественского, Лихачева и др. Минут через 10 великий князь открыл заседание несколькими приветственными словами по поводу исполнившегося пятидесятилетия его деятельности, очень краткими. Ответил на это сидевший рядом с ним А. Н. Куломзин пожеланием всего хорошего великому князю как председателю. Затем великий князь сказал: «Не стану читать того, что все уже читали» (рескрипты и грамоты), хотя Матвей Кузьмич [Любавский], например, еще текстов этих актов не читал. «Сообщу еще, что я послал от имени Общества приветственные телеграммы императрице Марии Федоровне и Государю. Что императрица Мария Федоровна нам ответила на приветствие, это не удивительно, но ответную телеграмму Государя из ставки надо считать особою милостью для Общества». Далее великий [князь] прочитывал текст своих телеграмм, которые мы выслушивали сидя, и тексты ответов, при чтении которых мы поднимались. При этом он сам поднимался как-то посмеиваясь. После этих предварительных сообщений он начал речь по делу, для которого собрано заседание. «Это поручение не только почетное, но и ответственное. Я прошу вас высказываться, что кто имеет предложить, все я выслушаю и приму во внимание, для того я и собрал Общество. Подробно же разработает проект Особая комиссия», и великий князь прочел список назначенных им членов комиссии. Из этого списка мы узнали, что туда не вошли ни Платонов, ни Рождественский, но зато попал туда Лаппо-Данилевский. С этой минуты лицо Платонова приняло насмешливо-скептическое выражение, хранившееся им до конца заседания. Заседание комиссии назначено на 26 мая в 11 час. утра, и к нему уже приглашены министр народного просвещения [П. Н. Игнатьев] и почему-то А. Ф. Кони. Затем разные члены начали высказываться после некоторой, весьма, впрочем, продолжительной паузы. Первым сказал Куломзин, что в память столетия со дня рождения Александра I основанные при нем учебные заведения получили название Александровских, можно также основать другие учебные заведения. Сам в. кн. сказал, что ему приходила в голову мысль о медали и о памятнике, который можно бы поставить на Марсовом поле178, обратив это поле в сквер. Но, разумеется, можно бы только устроить закладку такого памятника. Говорили еще разные лица. Барон Таубе выступил с речью систематизирующего характера и был постоянно перебиваем другими. Великий князь говорил о возможности издать мемуары Д. А. Милютина179. Поднялись разговоры об этих мемуарах. Были полный беспорядок и полнейшая бессистемность в прениях, так что записать их нет решительно никакой возможности. Великий князь не представил никакого определенного или хотя бы в общих чертах набросанного проекта и совершенно не руководил прениями. Держал себя фамильярно и слишком по-домашнему. Смольянинову, попросившему позволения говорить, он дал слово, сказав: «Валяйте, валяйте». Дельное, на мой взгляд, предложение сделал князь Н. В. Голицын, указав на необходимость издания в Сборниках И. Р. О.180 дипломатических документов, относящихся к царствованию Александра II. В. кн. заметил на это, что будут препоны со стороны Министерства иностранных дел. При этом сообщил, что Сазонов не явился на заседание, потому что завтра едет в ставку, что он очень расстроен известием о гибели лорда Китченера и всей английской миссии, ехавшей в Россию181. «Я сейчас только, получив телеграмму, заезжал к английскому послу [Джорджу Бьюкенену] выразить соболезнование». Так мы с М. К. [Любавским], да, кажется, и большинство членов Общества узнали эту ужасную весть о гибели Китченера. Говорили еще об издании брошюр об Александре II для низшей и средней школы. Тут выступил с замечаниями М. К. [Любавский]. Последнее предложение сделано было мною: издать письма и бумаги Александра II наподобие того, как издаются письма и бумаги Петра Великого182. Я указал на то, что это издание начато было также по поводу юбилея со дня рождения Петра Великого в 1672 г. Конечно, нельзя рассчитывать на быстрое движение этого дела, но хорошо положить ему основание, закладку. В. кн. слушал весьма благосклонно, но потом заметил: «Это прекрасно. Но будет препятствовать ваш сосед слева» – В. В. Щеглов, заведующий собственными библиотеками Государя. Щеглов ответил, что он только хранитель и препятствий устраивать не будет, если будет разрешено свыше. На этом прения кончились, и в половине 11-го заседание, ни к чему, конечно, не придя, было закрыто. Мы вышли вместе с М. К. [Любавским], Платоновым и Рождественским. Жаль, что все это было так беспорядочно. Возможно, что таким же манером идут в разных наших высоких совещаниях и дела большой государственной важности. С такими впечатлениями мы вернулись домой пешком вдоль Летнего сада.
25 мая. Среда. Я плохо спал ночь; под влиянием, очевидно, беспорядка вчерашних прений. Утром гулял в Летнем саду довольно долго. После завтрака я отправился к 3 часам к Лаппо-Данилевскому, как мы условились. Только что мы начали с ним разговор, пришел к нему барон Икскуль-фон-Гильденбандт, также член Общества, бывший государственный секретарь, член Государственного совета. Он долго сидел, и мы вели очень интересный разговор о еврейском и польском вопросах, о войне, о занятиях в Государственном совете и пр. Барон и Лаппо-Данилевский ругали Куломзина, причем барон называл его «Анатолий». «Анатолий-то как плох! Ах, как плох!» Досталось также и Платонову, но так как я при попытке его бранить хранил упорное молчание, то выпады против него не были продолжительны. В заключение оба мои собеседника принялись ругать правительство. Я же доказывал, что правительство не хуже нас и что всякий народ достоин своего правительства. В общем, однако, Ю. А. фон Гильденбандт произвел на меня хорошее впечатление. Когда он ушел, Л [аппо]-Данилевский изложил мне проект петроградских историков об издании истории России на английском языке, приглашая меня принять участие в отделе о Петре Великом183. Так как я мог бы ради этой цели воспользоваться этюдом о Петре, напечатанным у Сытина в «Государях из дома Романовых»184, то согласился, хотя прекрасно понимаю, что предприятие это едва ли удастся.
УМ. К. [Любавского] был сегодня его сын, юнкер Михайловского Артиллерийского училища, и мы вместе обедали. Вечер провели у С. Ф. Платонова в обществе Рождественского, Васенки и Преснякова. С. Ф. [Платонов] очень уязвлен тем, что не попал в Особую комиссию по юбилею Александра II.
26 мая. Четверг. Был в архиве Морского министерства в поисках за документами об Азовских походах. Ничего также не нашел. Матвей Кузьмич [Любавский] был у министра. Передал ходатайство о субсидии «Историческим известиям» и получил обещание. Министр сообщил ему, что депутат М. М. Новиков не раз являлся к нему с просьбой вернуть в Университет Мануйлова и Минакова. Игнатьев отвечал, что он не препятствует избранию их Университетом, но назначить их сверхштатными профессорами не считает возможным без ходатайства со стороны Университета. Тогда Новиков изобрел такую уловку: ходатайство уже было, это ходатайство, сделанное Советом тогда же в 1911 г. тотчас же по удалении. Закон не указывает сроков для удовлетворения ходатайств, и поэтому министр мог бы удовлетворить его теперь. М. К. [Любавский] указал на всю неприемлемость такого положения, т. к. состав Совета теперь совсем не тот, в каком ходатайство возбуждалось. Возвращение поднимет, несомненно, раздоры в Университете и т. д.
Вечером мы выехали в Москву с поездом в 8 ч. 25\'. Вместо международного вагона нам был дан взамен вагон 1-го класса за недостатком международных. На вокзале невероятная сутолока, и мы с трудом нашли свои места. Всегда большее удовольствие мне доставляет покидать Петроград, чем приезжать в него.
27 мая. Пятница. В Москве. Прекрасная жаркая погода. Дома не застал уже своих, и самому захотелось к ним в деревню. Устраивал разные дела, был на почте, у Джамгаровых, в газетах менял адреса и т. д. Устал до полусмерти. В особенности досадна была задержка в конторе «Русского слова», где из-за такого пустяка, как перемена адреса, меня задержали на 40 минут. Этим делом занята одна барышня, без перерыва стучащая на «Ремингтоне», а публики множество, и нужно было стоять в очереди и дожидаться, как в продовольственной лавке. И здесь кулак-купец, стоящий во главе «Русского слова», которое также иногда проводит либеральные взгляды и не прочь ругать правительство за непорядки, сказался во всей красоте. Я не удержался и высказал неудовольствие довольно громко, будучи поддержан своим соседом по очередной стоянке, но, разумеется, это осталось гласом вопиющего в пустыне. Заведующего отделением, которого я просил мне указать, не было, а служащие сами терпят от этой эксплуатации. Вот он, наш купецкий либерализм, и вот истинная ему цена.
28 мая. Суббота. Утро я провел за писанием дневника за время петроградской поездки. К часу дня отправился в факультетское заседание для поддержки представляемого мною В. С. Бартенева. Собрание было далеко не полным; пришлось довольно долго ждать декана [А. А. Грушку], который, страдая бессонницей, спит по утрам до 12 часов. Представления наши о Бартеневе и об Иванове-Полосине, которого рекомендует А. И. Яковлев, прошли вполне гладко. Виппер оставляет П. Ф. Преображенского, очень способного молодого человека, хорошо занимавшегося и у меня в семинарии. Это представление было также встречено сочувственно, но затем разыгралась история. М. М. Покровский представил студента Раппепорта, о назначении стипендии которому он и ранее очень хлопотал. Самого М. М. [Покровского] не было в заседании, он уже находится в Крыму. Прочитан был его довольно обширный доклад, а затем выступили с возражениями против Раппепорта Соболевский и Грушка, указавшие, что работы его ничем особенным не отличались и считать его выдающимся студентом нет оснований. Он получил, правда, в гимназии хорошую подготовку, но и ничего более. В особенности уничтожающую критику дал Грушка, рассказавший об его плохих ответах на государственных экзаменах. Дело стало принимать дурной оборот. Попытка Поржезинского защищать Раппепорта была очень слабой, он его мало знает. Можно было думать, что решение будет отрицательное. Однако принято было среднее решение: ввиду отсутствия Покровского – отложить дело до осени. Только что отрицательное отношение стало обозначаться, как произошел весьма странный и глупый эпизод: Поржезинский вынул из бокового кармана сюртука бумагу, подал ее декану. Это оказалось коротенькое, но энергичное заявление М. М. Покровского, что в случае отклонения его ходатайства большинством факультета он просит все дело переслать в министерство. Это всех крайне удивило. Покровский обнаружил полное незнакомство с элементами хода дел в Университете. М. К. Любавский объяснил, что если он недоволен решением факультета, то может жаловаться в министерство, которое само тогда вытребует дело. Факультет же по собственной инициативе дела передавать в высшую инстанцию права не имеет, и он как ректор такой передачи допустить не может. Я заметил, что заявление Покровского даже не может быть и принято, так как не основано ни на каком законе и совершенно не имеет прецедентов. Я не сказал только, что оно совершенно глупо. Было решено дело о Раппепорте отложить до осени, а бумагу Покровского считать несуществующей. Поржезинский конфузливо положил ее в карман. После этого мы стали расходиться. Пообедав в ресторане Empire [33] и наскоро уложившись, я поехал в 71/2 ч. вечера на Ярославский вокзал, без твердой надежды выехать именно сегодня же из Москвы. Теперь твердых надежд никаких иметь нельзя. Так оно и вышло. Хорошо еще, что удалось нанять извозчика за 2 р. 50 к. и перевезти вещи на вокзал; и то был уже большой успех. На вокзале я увидал не предвещавшую ничего доброго массу народа. Сдав вещи на хранение, я до поезда пошел к Богоявленским и побыл у них до времени, когда открывалась продажа билетов на поезд, с которым я должен был ехать. В 9 ч. 50\' – за час до отхода этого поезда – мы с С. К. Богоявленским и с Котиком были опять на вокзале. У кассы стояла громадная очередь, вившаяся по вестибюлю вокзала и простиравшаяся в буфетную залу, где и пришлось стать. У дачных касс были такие же очереди. Такой наплыв пассажиров объяснялся, конечно, тем, что это был канун праздника Троицы, и многие стремились уехать из Москвы на два праздничные дня. С. К. [Богоявленский] и Котик уговорили меня махнуть рукой на поездку сегодня и, переночевав у них, ехать завтра с утренним поездом. Так и пришлось сделать. Иначе, вероятно, надо было бы ехать, стоя всю ночь в коридоре вагона. Мы посидели до 12 ч. у Богоявленских. С. К. [Богоявленский] рассказывал мне о том, что Веселовский наводит справки, не собирается ли факультет возводить его в степень доктора русской истории, что он спрашивал об этом прямо у Л. М. Лопатина, который поселяется у него в доме. Это довольно откровенно! Он же поручил Б. М. Соколову собрать «библиографию» о нем, т. е. все рецензии на его сочинения для А. Н. Филиппова, который собирается возводить его в новую степень доктора истории русского права. Если это так, пусть и возводит. Почетными докторами русской истории в Московском университете делались люди уже к концу их ученой деятельности, когда видны были большие результаты. Веселовский слишком для этого еще молод. Это было бы несправедливо также относительно А. И. Яковлева, который одновременно издал две книги, притом на разные темы. Почему же мы будем Яковлева подвергать двукратному мытарству за то же, что Веселовский получит без этих ученых истязаний.
29 мая. Воскресенье. Великолепно выспавшись у С. К. Богоявленского в кабинете, я порадовался, что не пустился в ночную поездку с риском получить место на крыше вагона III класса, взяв билет 1-го. Напуганный очередями, я попросил Котика пойти заранее на станцию занять место. К 9 часам утра мы пришли туда же с С. К. [Богоявленским] и к удивлению увидали, что у кассы совершенно никого нет. Картина вокзала та же, что и при обыкновенных моих поездках с этим поездом к Троице. Были и свободные носильщики, но вещи мне донесли С. К. [Богоявленский] и Котик. Они посидели у меня в свободном купе до 2-го звонка. Наконец я вырвался из Москвы. День был томительно жаркий. К 6 часам вечера я приехал в Ярославль. Едва нашел извозчика за 2 р. до пристани. Ничего не ев с утра или точнее со вчерашнего обеда в Empire, я осведомился о лучшем ресторане в Ярославле и направился, согласно указанию извозчика и двух городовых, в гостиницу «Бристоль». Ресторан, действительно, великолепный. Обеда я уже не застал. Мне дали рыбную солянку за 1 р. 25 к. и за такую же цену отбивную телячью котлету. Каждая из этих порций рассчитана на двоих. Всего я не мог далеко истребить. Значит, эти наши столичные цены просто искусственно взвинчены, и жалобы на недостаток продуктов вздуты. Можно еще жить в русской земле! Не думаю, чтобы в Германии где-либо можно было получить нечто подобное за такую цену!
Пешком я вернулся на пристань общества «Самолет»185, пройдя по бульвару и по набережной, куда высыпал по случаю праздничного вечера весь Ярославль. Пароход снизу сильно опоздал и вместо 71/2 часов пришел только к 12. Ожидание было не из приятных. Неприятно было и то, что не удалось достать каюты. Но ночь была тихая, теплая и светлая, и я большую ее часть пробыл на палубе. Вместо 2 часов ночи к Шашкову мы подошли около 6 утра, и через 10 минут я был уже дома.
30 мая. Понедельник. Первый день сельской жизни. Утро я все проспал сном праведника. После обеда сделали с Лизой небольшую прогулку. Осматривали старинный барский дом, где сохранилось много старой мебели из карельской березы, драгоценной теперь. Заходили в церковь, где была деревенская свадьба. Вечером зажигали с Миней костер на берегу. Dolce far niente [34] на лоне природы. Ночь на 31 – звуки скрипки на соседней даче и дивное пение соловьев.
31 мая. Вторник. Последний майский день и довольно плохой. С утра пасмурно, дождливо и прохладно после духоты, стоявшей в предыдущие дни. Я возобновил, хотя и не без труда, работу над Петром Великим, написав всего 1/2 страницы. После обеда начал читать Пыпина «Религиозное движение при Александре I»186. Радостные известия в газетах о дальнейших успехах армий Брусилова. Начинаем бояться, как бы не зарвались неосторожно вперед.
1 июня. Среда. Все еще работа идет не так, как хотелось бы. Написал очень мало. Трудно заводить эту машину после перерыва. Пришлось многое перечеркнуть и переделать, и с этим возился до 4 ч. дня. Затем сельская идиллия, прогулка в Кораново и безмятежный вечер. Не было даже газет, чтобы нарушить эту безмятежность.
2 июня. Четверг. Работа шла несколько успешнее. Приехали Богоявленские. Пришли газеты с хорошими известиями.
3 июня. Пятница. День, как и предыдущие. Утро и после обеда за работой. Провожали в Москву фрейлейн Лину, прогостившую у нас несколько дней. Сильнейший дождь, который мы пережидали на пристани. Вечером читал Пыпина «Религиозные движения».
4 июня. Суббота. Утро за работой. После обеда ходили с С. К. [Богоявленским], с Котиком и Юриком в Глинино, Панино, на Остров. Вечером газеты с радостными известиями об успехах армии Брусилова. Все более крепнет во мне уверенность, что к осени война кончится.
5 июня. Воскресенье. Утро весьма производительно за Петром. После обеда прогулка с С. К. [Богоявленским] и беседа о разных предметах. Читал Пыпина. Никаких газет и, таким образом, полный отдых. Стоит очень холодная погода.
6 июня. Понедельник. Стоит очень холодная погода; у нас в комнатах утром 8–9°. До чаю работал над Петром. Заходил ко мне с соседней дачи жидок-скрипач, чтобы взять у нас лодку, принадлежащую некоей m-me Челищевой, живущей в Рыбинске, где живет и он сам. Этою лодкой мы пользовались в прошлом году. В нынешнем она рассохлась и дает сильнейшую течь. Жидочек мне сказал, что он виделся с m-me Челищевой, которая будто бы ему ее уступила. Я ему не поверил и узнал, что m-me Челищева живет в Крыму, но лодку ему отдал, удивляясь пронырливости и ловкости в обделывании дел иудейской нации, даже и той ее части, которая обладает музыкальными талантами.
После чаю гулял с С. К. [Богоявленским] за Корановым. Вечером чтение газет, прибывших за два дня. Армия Брусилова двигается уже «во Львовском направлении».
7 июня. Вторник. В конце первого часа дня к нам вдруг явился студент, спросивший меня. Оказалось, что это студент-филолог Иевлев [35] , не успевший сдать полукурсового экзамена в мае, приехал специально ко мне, чтобы сдать этот экзамен, так как только те студенты, перешедшие на 4-й курс, освобождаются от призыва на военную службу, у которых все экзамены за 3-й курс выполнены. Юноша курс хорошо знал. Мы с ним после экзамена погуляли по берегу Волги, а затем пообедали. Он пропустил экзамены потому, что жил в Сухуме в санатории после сильного воспаления в легких. Он мне рассказал, что по дороге в Сухум он подвергся вооруженному нападению и грабежу. На дилижанс, в котором он ехал, напала шайка из 6 человек: у троих были револьверы, у троих – кинжалы. У публики, сидевшей в дилижансе, ничего не было. Разбойники велели им остановиться, поднять руки вверх, ограбили деньги и часы, одного пассажира сильно ранили и затем удрали. Приехав в Сухум, путешественники заявили о происшедшем полиции, но та выслушала равнодушно, очевидно, как дело обычное. Кавказ – жемчужина России, но пока еще в значительной мере разбойничье гнездо, откуда также выходят Чхеидзе и Чхенкели. Взяты Черновцы187.
8 июня. Среда. С утра день был дождливый, и потому мои «утренние занятия» Петром были особенно интенсивны и продолжительны. После завтрака ходили с Л[изой] и Миней в Кораново – яркое солнце, но довольно свежий ветер. Читал книгу Пыпина. Вечером зажигали костер на берегу Волги. Вечер ясный и тихий.
9 июня. Четверг. Самый длинный день в году и очень дождливый. Целый день монотонно лил мелкий дождь. Благодаря этому я поработал, можно сказать, вдвое. Погулять можно было только вечером после ужина. Движение армии Брусилова встречает препятствия в сильных контратаках. Невольно боишься, не кончились бы наши столь блестящие успехи, не стали бы отодвигать нас назад. Так живы воспоминания прошлого лета! В Думе – речи по поводу «крестьянского равноправия». Это Маклаковская шумиха – просто несколько изменений, вызванных указом, изданным 10 лет тому назад. В речах пустота и общие фразы. Дельны были слова одного Бобринского188.
10 июня. Пятница. В газетах от 9 июня – о приостановке наступления Брусилова и даже о контрнаступлении немцев на фронте Ковель – Владимир-Волынский189. Это известие внушает тревожное чувство. В Москве суд над живым и талантливым священником Востоковым – не сдобровать попу, судьями которого состоят его злейшие враги190. У нас опять целый день дождь, вследствие чего я целый день за работой.
11 июня. Суббота. День опять дождливый и опять весь за работой. На Юго-Западном фронте как будто лучше, но все еще нет никакого решительного перелома в этой кровавой шахматной игре. Греция сдалась на ультиматум держав в семичасовой срок191.
Получено письмо от Д. Н. Егорова с известием о предполагаемом выходе книжки «Исторических известий» 18 июня.
12 июня. Воскресенье. После обеда мы с С. К. [Богоявленским] сделали попытку пойти в сторону Коранова, но вернулись, т. к. показалась большая туча. После чаю ходили на Остров и на возвратном пути недалеко уже от дома были всетаки застигнуты грозою.
13 июня. Понедельник. За нашей дачей – большой луг, начинающий цвести. Лиловеют среди травы целые острова колокольчиков. Я любовался этим лугом утром. С обеда пошел дождь сильный, равномерный и монотонный. Я написал Д. Н. Егорову, Елагину и эконому Академии [К.П. Любомудрову]. Вечером с С. К. [Богоявленским] ходили взад и вперед по нашей небольшой еловой аллейке, прикрывавшей от дождя. С фронта ничего решительного.
14 июня. Вторник. Монотонный, все время довольно сильный дождь лил без перерыва всю ночь и весь сегодняшний день. Поэтому мои «утренние занятия», как мы их называем, были особенно интенсивны, начавшись в 81/2 ч . утра и окончившись в пятом дня. К нам приехали Карповичи Иосиф Онуфр[иевич] с сыном; выбрали самую неудачную погоду, какую себе можно представить, слезли с парохода в Песочном и к нам пришли на лодке, насквозь промокнув.
15 июня. Среда. День сырой и опять с дождем. Я целый день за работой. Гости наши занимались ломкой сухих сучьев на окружающих дачу деревьях. Попытки двигаться куда-либо вследствие сырости были неудачны. Вечером зажгли костер на сырой траве.
16 июня. Четверг. Утром от 9 до 11 работа над Петром. Затем ездили с С. К. [Богоявленским] и с Котиком в Рыбинск по разным делам. Туда при сильном ветре, оттуда при великолепной, тихой и ясной погоде. Дивная красота на Волге вечером. Вернулись в 81/2 час.
17 июня. Пятница. День ясный, но все-таки с дождями. Я переправился в Песочное и был на почте за высланными деньгами. Затем, вернувшись, работал до 5-го часу. После чая мы предприняли прогулку в Пирогово на берегу Волги за имением Теляковского. Очень красивое место. Грязь по дорогам непролазная. Устали.
18 июня. Суббота. На утренней прогулке встреча и разговор с женой нашего сапожника, которая шла очень разряженная на Остров по случаю храмового там праздника. Писал о последних днях мая 1696 г. После обеда чтение книги Пыпина. День ясный, но часу в 6-м вдруг гроза с одним, но сильным ударом грома.
19 июня. Воскресенье. Первый солнечный жаркий день без дождя. С 9 до 1 ч. работал над Петром. Провожали на 4-х часовой пароход наших гостей – Карповичей. О. А. [Карпович] человек, достойный всяческого уважения: знающий свое дело, добросовестный и хороший работник. Лева, его сын, мальчик, в котором ничего серьезно-дурного заметить нельзя, но крайне невоспитанный по внешности. Видно, что растет на дворе в кругу уличных мальчиков. Жаль. Проводивши, гуляли с С. К. [Богоявленским], встречая препятствия, и горячо спорили об интеллигенции и о нашей государственной форме.
20 июня. Понедельник. Важное в нашей тишине событие: пришла первая книжка «Исторических известий». Составлена очень недурно. В добрый час! Другое важное известие принесено было Юриком: для нас с Богоявленскими есть в Рыбинске лодка. Была опять гроза, никуда двигаться нельзя было.
21 июня. Вторник. Ездили двумя семьями в Рыбинск за лодкой. На пароходике с пристани Черная Грязь село человек двадцать чернорабочих грузчиков, зарабатывающих, однако, как выяснилось из беседы с ними, рублей 7—15 в день. Почему-то с особенным интересом они стали рассказывать о том, что иные пьют теперь вместо водки: оказывается не только денатурированный спирт, но и бензин, причем один даже заметил: «Богачи-то на моторе ездят, а мы его пьем!» Правда, это случаи очень редкие. При торговле водкой ехать в такой компании, в какую мы попали, было бы невыносимо; теперь же отлично ехали и даже с интересным разговором. В Рыбинске лодку после разных перипетий достали. Обедали в ресторане «Централь». Обратный путь был испорчен дождем. Миня чувствовал себя на палубе парохода возле капитанского мостика и рупоров капитаном, все время перебегал от одного рупора к другому и т. д. Я познакомился с священником о. Николаем, в приходе которого селе Красном192 жил С. Ф. Платонов. Разговаривали о нем. Вернувшись прочли в газетах телеграммы о значительном наступлении англичан и французов193. В 10 вечера ходили на пристань с С. К. [Богоявленским] устраивать привезенную лодку.
22 июня. Среда. До 4 часов за работой. После чаю ездили на лодке в Песочное.
23 июня. Четверг. Жаркий солнечный день и первый, кажется, совсем без дождя. Жара в Шашкове на меня действует особенно ободряющим образом, а потому работа у меня в моей прохладной комнате шла до 5-го часу особенно интенсивно. Первое купанье – и как раз сегодня [праздник] Аграфены-Купальницы. После чаю одинокая прогулка Глинино – Панино – Остров. После ужина немного катались на лодке, любуясь вечерними красками на реке.
24 июня. Пятница. Утром купанье, прогулка и работа. После чаю ходил в деревню Мартюнино. Вечером беседа с С. К. [Богоявленским] и газеты. Прошли наконец законы о мясопустных днях194 и о прибавке жалованья профессорам. Воображаю, как повесили носы наши юристы перед перспективой лишения десятии двенадцатитысячных гонораров с 1-го января195. Известие о том, что проклятые «Гебен» и «Бреслау» обстреливали Туапсе и Сочи196.
25 июня. Суббота. С утра начался дождь и целый день продолжался с небольшими перерывами. Я работал с 9 час. утра до 1 часу, не встав с места, а затем продолжал занятия и после обеда. После чаю ходили по нашей прибрежной дорожке сначала с Л [из ой], а затем с С. К. [Богоявленским]. Беседа на пристани с матросом Ив[аном] Ивановичем] о пароходных порядках.
26 июня. Воскресенье. До обеда обыкновенная работа. Довел биографию до 10 июня 1696 г. После обеда с С. К. [Богоявленским] и Котиком сделали наш наиболее обыкновенный тур: Глинино, Панино, Остров. День ясный и жаркий. Подходя к дому, встретили только что приехавшую Варвару Сергеевну. Вечером она мне сообщила печальные вести о будто бы очень опасной и безнадежной болезни профессора Академии С. И. Смирнова. Грустно, если это так. Прямо не верится; так недавно он еще был у нас, и сказать, чтобы перед нами был опасный больной, совсем нельзя было. Получил ответ от Елагина об остающемся количестве учебников.
27 июня. Понедельник. Биография Петра доведена до 23 июня 1696 г. Целый день оставался дома. Вечером гулял с С. К. [Богоявленским]. Все время мысли о С. И. Смирнове. Надеюсь только, что это ложный слух.
28 июня. Вторник. Утром ездили в лодке на ту сторону в Песочное за продовольствием и на почту, причем в фабричной лавке нам сказали, что впредь отпускать чужим будут уже не все товары. Начинается таким образом частичная блокада. После обедая занимался биографией Петра, которую довел до 30 июня 1696 г. Эти занятия были прерваны приездом к нам Маргариты. Написал два письма: Елагину ответ на его письмо и Туницкому с вопросом о здоровье С. И. Смирнова. Отвез письма в Песочное. Юрик в лодке.
29 июня. Среда. Утром во время прогулки встретил Т. В. Щукину с племянницей и внучками, едущих на Остров. Биографию Петра довел до 16 июля 1696 г. После чаю ходили с Л[изой] и с [Марга] ритой в деревню Мартюнино, пробираясь по грязи.
30 июня. Четверг. Утром все-таки дождь и каждый день так. Можно бояться за сенокос в здешних местах. Работал до чаю, т. е. до пятого часу, и описал всего три дня в жизни Петра: 17,18 и 19 июля 1696 г. После чаю ходили с С. К. [Богоявленским] в Позделинское, деревню в 1 1/2 версте от нас, чтобы побеседовать с деревенскими властями об озорстве их мальчишек. Мальчишки 8–9 лет сквернословят поразительно. Весь лексикон пускается в ход в самых разнообразных сочетаниях с большим притом проявлением творческих способностей. Видели «выборного», который однако сказал, что ничего с ними поделать нельзя, что он и власти над ними не имеет, что, впрочем, он скажет родителям. Вот она школа этого деревенского хулиганства! Когда дождешься перехода на хутора и такого развития чувства собственного достоинства, при котором и на воспитание детей будет в деревне обращено внимание. С фронта известие о заминке у реки Стохода197, об озорстве подводных лодок в Черном море198 и о прибытии немецкой подводной лодки в Америку199.
1 июля. Пятница. Утро и после обеда за работой. Описаны дни 20–22 июля 1696 г. Вообще до обеда я живу более в 1696 г., чем в 1916 г. К нам заходила за чаем Т. В. Щукина, направлявшаяся в Романов, и мы проводили ее на пристань.
Затем прогулка с Маргаритой, С. К. и Юриком [Богоявленскими] до Острова и обратно. Вечер за чтением газет.
2 июля. Суббота. Биография доведена до 15 августа включительно. Если бы можно было так работать весь год, как шла работа за этот месяц, кое-что было бы и сделано. После чаю далекая прогулка с Маргаритой к деревням Болонову и Погорелкам. Любовались ландшафтами в Нестеровском стиле и пестрыми коврами цветов на полянах. Хорошо, несмотря на то что опять после дождя большая сырость.
3 июля. Воскресенье. Утром работа до 1 ч. После чая с Л Сизой] и Маргаритой прогулка: Глинино – Панино – Остров. День ясный и жаркий; однако все же после обеда дождь. Возвращаясь с прогулки, увидали всех позделинских мальчишек у ручейка, где мы купаемся. Говорил с ними просто и по душам, чтобы бросили дурные привычки. Удивлен был и серьезностью ответа: «Простите, больше не будем». Я ожидал в ответ дерзостей, на то и был готов. Душа русская – драгоценность, но оправа у нее дрянь.
4 июля. Понедельник. Утром работал с 9 до 11. Затем, простившись с Богоявленскими, уезжавшими сегодня по Волге, мы вчетвером, т. е. Л[иза], Маргарита, Миня и я, отправились в Рыбинск. Только что мы пришли на пристань, начался дождь, хотя день был с утра очень ясный. Мы было поколебались несколько, но затем все же отправились, и довольно неудачно. В ресторане, где мы и в прошлую поездку обедали, цены уже оказались значительно поднятыми. Так, порция шницеля, стоившая две недели тому назад 1 р. 50 к., теперь стоила уже 2 р., и все в том же роде. Л[иза] хотела было купить Мине новые башками. Мы зашли в первый же хороший магазин; нам показали некую невероятную дрянь и объявили ей цену в 17 р. 50 к. Идет какая-то бешеная скачка цен. Мне было поручено матросом с Кашинской пристани Гаврилой купить для починки нашей лодки предметов, о которых я имел весьма далекое представление: шпаклевки или, если ее нет, то масла, мелу и белил, а также гвоздей. Все это я исполнил, но пришлось тащить 9 фунтов в руке и разыскивать гвозди в железных лавках. 1/4 ф[унта] маленьких гвоздиков, так называемых обойных, фунт которых до войны стоил 10 коп., теперь стоит 25 коп., да и то едва нашли. Все эти искания по жаре в грязноватой части города при страшной жаре были томительны. Л[иза] также не нашла, чего стремилась купить. Удовольствие получил только Миня, т. к. мне удалось найти сразу же для него беленькую матросскую шапку, о которой он мечтал. Вернувшись, наконец, на пристань, мы в довершение узнали, что шестичасовой хороший и удобный кашинский пароход сегодня не пойдет, а пойдет только утлая «Пчелка» в 8 ч. 15\' вечера, так что нам предстояло томительное ожидание. Со всеми вещами мы потащились на Самолетскую пристань и там провели два часа на палубе стоявшего парохода за чаем, который, впрочем, достали не без труда, т. к. пароход стоял без паров. Наконец в 9-м часу мы пустились в обратный путь. Стало уже темнеть, и вечер на палубе был очень прохладный. Никакого удовольствия эта прогулка нам не доставила. На пароходе поздоровался со мною студент Духовной академии Соколов200, пишущий у меня же кандидатское сочинение о Сперанском; он сын священника села Воскресенского, против нас на другом берегу Волги. Дома ждали меня неприятные вести: письмо Туницкого о безнадежном положении С. И. Смирнова, лежащего уже в Москве в клинике проф. Голубова. Болезнь его остается неопределенной, но он тает с каждым днем, как свеча. Грустно! Вот уже второй из моих друзей в Академии выбывает из строя. Первая потеря была в [А. П.] Голубцове. Остаются все чужие, далекие мне люди.
В Рыбинске мы узнали две вести: одну печальную о смерти Мечникова, другую весьма приятную о взятии нашими войсками города Байбурта в Малой Азии201, пункта, по моему мнению, очень важного для снабжения и защиты Эрзерума. Теперь, должно быть, владение Эрзерумом можно считать прочным.
5 июля. Вторник. Утро за работой и все после обеда. День ясный, июльский и первый без дождя. После чаю прогулка вчетвером в Погорелки, Болоново и Кораново. Мысль о С. И. Смирнове.
6 июля. Среда. День жаркий, но с небольшим ветром – как раз для сена. Утро за работой – биография до 30 сентября. После чаю прогулка вчетвером в Лучинское и оттуда лесом в Позделинское. Миня, вооружившись пузырьком изпод эфира, данным ему Котиком, все искал жуков, наконец нашел двух и в полном восторге запрятал их в пузырек.
Мы отдыхали около Позделинского, сидя в тени на бревнах. Я говорил, что испытываю тревожное чувство относительно Сергея Ивановича Смирнова и уже невольно смотрю на похоронные публикации в газетах. Придя домой, мы нашли уже газеты, но публикации не было. Вечером после ужина с [Марга] ритой и Миней мы были на берегу, жгли костер. Только уже перед отходом ко сну, когда мы с Л[изой] читали газеты, она вдруг показала мне заметку в «Русских ведомостях», очень коротенькую, с известием о смерти С. И. Смирнова в понедельник 4-го в клинике. Итак, когда я получил письмо Туницкого 4-го вечером, С. И-ча [Смирнова] уже не было в живых. Умер он в тот же день, что и пять лет тому назад [А. П.] Голубцов. Всего на 47-м году жизни. Свидание наше в мае оказалось последним, и это уже не первый случай, что видишься с человеком, не думая о будущем, а оказывается, что расстаешься с ним навсегда. Жаль. Ушла научная сила из Академии, редкая среди того хлама, который ее наполняет! Честный, прямой и добрый человек, талантливый труженик, преемник и строгий хранитель традиций, оставленных его учителями Голубинским и Ключевским.
7 июля. Четверг. Утро за работой. После чаю провожали Маргариту, уезжавшую домой. Погода изменилась. Утро было ясное. После обеда наплыли облака. Миня с увлечением, вооружившись граблями, помогал убирать сено на лугу. Проводив М[аргариту], я пошел погулять за Мартюнино лесом и отошел довольно далеко, как вдруг совершенно неожиданно разразился сильнейший дождь. Я промок до нитки, дорога в один момент разгрязла. Под непрерывным дождем, с трудом скользя по грязи, я вернулся домой. Из газет мы узнали, что похороны С. И. Смирнова назначены на сегодня. Я послал с М[аргаритой] письмо Вере Михайловне [Смирновой].
В газетах ряд отчаянно плохих статей о Мечникове. Из рук вон плоха статья Анучина, который взялся писать, признаваясь, что мало читал Мечникова202. Особенно пошло произведение Борьки Сыромятникова, не нашедшего ничего более подходящего сказать о Мечникове, как изругать Кассо. Только злоба на свою глупость и больше ничего.
8 июля. Пятница. Утром до 3 занятия: составлял описание входа войск в Москву 30 сентября 1696 г. Я до такой степени живу в этом году, что когда пишу какое-нибудь письмо и ставлю число и год, то рука невольно изображает 1696 и приходится ее удерживать или исправлять. На прогулке встретил нашу хозяйку, жаловавшуюся на дожди, которые мешают сенокосу – и сегодня опять утром и в 5-м часу шел дождь. Приехали из плавания Богоявленские. После чаю читал статью Пыпина о m-me Криднер203. Вечером газеты. Получил письмо от Елагина относительно переиздания 1-ой и Ш-ей части учебника.
9 июля. Суббота. Прилежные занятия утром. Окончил описание входа и подготовил биографию за октябрь 1696 г. Написал письмо Елагину. После чаю с Котиком и Миней ездили на лодке довольно далеко вверх. Вечером газеты. Досадно, что в них ни слова о похоронах С. И. Смирнова204.
10 июля. Воскресенье. Ездили к Щукиным, приславшим за нами лошадей. Кучерами были пленные австрийцы-поляки. У Щукина их пять человек, русских рабочих нет. Испытали вновь старинное русское радушие и хлебосольство. На эту поездку и ушел весь день. К Богоявленским в их отсутствие приехала Кузина.
11 июля. Понедельник. Пасмурная, довольно прохладная погода – «сиверко». Окрестные пейзажи напоминают что-то, изображавшееся под этим названием на передвижных выставках. К нам заезжали Т. В. Щукина с родными по пути на пароход. Они отправились уже в Москву. Затем я прошелся одиноко за Кораново по любимым моим местам. Газеты вечером принесли известие о целом ряде перемен в министерстве. Сазонов ушел в отставку, Штюрмер садится на его место, на место Штюрмера – Хвостов, на место Хвостова Макаров205. Это второй опыт с Хвостовым, на этот раз дядей – в Министерстве внутренних дел206, но прекратятся ли от этого «хвосты», стоящие в городах у лавок с продовольствием, обувью и прочим – неизвестно. Чем вызваны перемены – мы, далеко стоящие, совсем не знаем и потому от суждения воздержимся. Как и в прошлом году, совет министров в Ставке повлек за собою отставки.
12 июля. Вторник. Всю ночь лил дождь. Днем облачно и мельчайший дождь – водяная пыль. Вследствие отсутствия солнца в моей комнате темновато, и утомляются глаза. Работал до 3 часов. Немного затем гулял, но читать ничего из-за темноты не мог.
13 июля. Среда. Биография Петра доведена до 4 ноября 1696 г. Работал до 3 час. День вначале серый, но затем солнце. У нас за чаем Кузина, С. К. и Маня [Богоявленские]. После чаю ходил в Болоново. Вечером газеты: записка о польском вопросе207. Ясно, что поляки, когда мы побеждали, стояли за нас, а когда нас побеждали – были против нас.
14 июля. Четверг. Писал о постройке кораблей кумпанствами208, и для самого становилось ясным многое неясное прежде. Работал до 3 часов. Купались с Богоявленскими. После чаю с Л[изой] и Миней плавали в лодке до Пирогова при ясной погоде, любуясь красотой и ширью Волги. Вернувшись домой, нашел изобильную корреспонденцию: от Липухи, от Маргариты, от Рождественского из Архива МИД и повестку о каком-то таинственном заказном письме. Письмо Рождественского касалось С. К. [Богоявленского]. В Архиве почему-то думают, что он куда-то уехал, и поэтому через меня сообщают ему о предложении директора Архива быть представителем МИД при ликвидации какого-то немецкого завода в Москве. Он написал ответ, и, чтобы скорее его отправить, мы с ним в 11-м часу быстро съездили на лодке в Песочное – туда и обратно в 25 минут.
На пристани матрос Гаврило сообщил известие о взятии города Эрдзинджана, что предвиделось и по газетам, т. к. наши войска были от него уже в 15 верстах209.
15 июля. Пятница. День пасмурный и очень холодный, но без дождя. Вечером всего 7–8°. Это в середине июля. Продолжал писать о кумпанствах. После чаю прогулка в Мартюнино, Дроздово, Яковлево в компании с С. К. [Богоявленским], Л[изой], Кузиной и мальчиками Юрой и Миней. Маня оставалась дома из-за внезапной болезни младшего сына, у которого сильный жар. Разговор о предполагаемых типах средней школы. Я стоял за проект Шварца: а) реальные училища, Ь) классические гимназии, с) новоязычные гимназии и затем d) самые разнообразные профессиональные школы210. Вечером прибытие первого позднего самолетского парохода в 91/2 вечера. В газетах указ о начале занятий в Академиях – 16 августа – и о приемных экзаменах с 1 по 15 августа.
16 июля. Суббота. Когда видишь, как постарели другие, которых знал в юности – видишь свое отражение; и сам так же постарел, однако этого не ощущаешь, и все кажешься себе тем же, что и в 30 и в 20 лет. Есть что-то в нас само себе адекватное, неизменяемое в течение всей жизни. Сегодня исполнился ровно год, как я стал вести эти записи, не пропустив ни одного дня. Работал с особым рвением с 10 час. до 5-го часа и кончил кумпанства. Это тема для особого исследования. Гуляли с С. К. [Богоявленским], Кузиной и Юриком в Болоново. Юрик был очень мил, когда самым серьезным тоном сказал: «Папа едет в Москву; если он не вернется – мне придется перевозить семью».
17 июля. Воскресенье. Проводили С. К. [Богоявленского] в Москву с 12-тичасовым пароходом. Я работал до 5-го часу и довел биографию до 9 декабря 1696 г. Ходили после чаю с Кузиной и Юриком в Лучинское берегом и оттуда лесом. Вечером газеты с важнейшими известиями о прорыве в направлении от Луцка и о занятии Брод211. Это уже не очень далеко от Львова.
18 июля. Понедельник. Работал очень долго, до пятого часа. Принялся за новые документы о Великом посольстве 1697 года212 и 1696-й год закончил. После чаю с Кузиной и Юриком гуляли в Глинино и Панино и вернулись через Остров, разговаривали о духовной Академии, о русской интеллигентщине, о старинной архитектуре и живописи. Вечером новые известия о широком прорыве Брусилова.
Нет ничего прочного на земле. Самому полному счастью грозит несчастие быть потерянным.
19 июля. Вторник. Начиная с воскресенья все время сильнейший ветер юго-западный и западный и по ночам дожди, а сегодня весь день налетали темные тучи, выливались шумным, сильным дождем и проносились, уступая место яркому солнцу. Утром во время прогулки я был застигнут таким налетом дождя и основательно вымочен. Найдя новые документы в Памятниках дипломатических сношений213, переделывал описание декабря 1696 г. в биографии. Работал много до 5 часов. После небольшая прогулка с Л[изой], Миней и Кузиной. Вечером были у Богоявленских, вспоминали 19 июля 1914 г. Два года войны!
20 июля. Среда. День Ильи-Пророка, настоящее лето уже прошло. Дождь, ветер, мрачно. Все это очень благоприятствовало работе над Петром. Занят был подготовкой января и февраля 1697 г. Уехала Кузина с 12-часовым пароходом, я ее также провожал. Получил письма от епископа Сергия с приложением письма С. Д. Самариной о времяпрепровождении А. Д. Самарина и от Ф. М. Россейкина с предложением написать некролог С. И. Смирнова или характеристику его как ученого. Первое мне здесь, вдали от Посада сделать трудно. Второе надо принять. Заставляли Котика писать и переписывать прошение в Университет; написал с кляксами.
21 июля. Четверг. Весь день очень пасмурно, без единого солнечного луча. Утомляются глаза при таком освещении за работой. После обеда гуляли с Л [изой] и М [иней] по направлению к Острову и два раза были застигнуты небольшим, правда, дождем. Миня раскапризничался, что не попал на 4-часовой пароход. Вечером газеты.
22 июля. Пятница. Погода из рук вон плохая. Весь день дождь. Из-за Волги надвигались громадные, темные свинцовые тучи, которыми я любовался, двигаясь по нашей береговой дорожке. Работал с 9 до 3 час. дня. Писал январь и февраль 1697 г. Получил письмо от Ив. Вас. Попова с грустным рассказом о последних днях С. И. Смирнова и с просьбой написать Платонову, чтобы походатайствовал о пенсии его семье. У Богоявленских больны Юрик и Миня, повышенная температура, и оба лежат. С 7 час. вечера полил непрерывный равномерный дождь, и так всю ночь на 23-е.
23 июля. Суббота. Весь день лил дождь, мерный, монотонный. Ни единого просвета. Я работал до чаю с большой энергией, а затем двигался по береговой дорожке под зонтом. Миня с своим приятелем Колей, не обращая внимания на дождь, правда очень мелкий, заняты были сооружением мола на берегу.
Люди в очень зрелых годах остаются теми же, какими приходилось знать их на школьной скамье. Со времени нашего ученья в гимназии я невысоко ставил нравственный уровень В. Маклакова (бывшего классом моложе меня). Это был мальчик, желавший во что бы ни стало себя показать, заставить говорить о себе, обратить на себя внимание, но всегда себе на уме. В Университете он был коноводом на сходках во время историй, но его родитель, профессор, вхожий к тогдашнему генерал-губернатору В. А. Долгорукову, всегда выручал его, и истории кончались для В. Маклакова благополучно, тогда как соблазненных им юношей высылали в Вологду и Вятку. Не забуду, как раз на студенческом концерте в Благородном собрании этот демагог, стоя за колоннами, выкрикивал: «Марсельезу, Марсельезу!» – тогда этот республиканский гимн воспрещался, это было еще до Франко-Русского союза214 – и затем, выкрикнув, приседал, чтобы спрятаться. Я поэтому не удивился, прочтя в газетах письмо председателя Губернской земской управы Грузинова о махинациях почтенного кадетского оратора перед губернатором, чтобы получить для своего имения пленных, когда их не может получить и земская управа215.
24 июля. Воскресенье. Серый, прохладный день; небо затянуто облаками, но без дождя. Писал до 31/2 час. Затем написал два письма: Платонову и Ив. Вас. Попову. Кажется, с делом капитана Фрайета, расстрелянного немцами за то, что, командуя коммерческим судном, потопил их подводную лодку, взаимная ярость достигла кульминационного пункта216.
25 июля. Понедельник. Серый день, небо опять затянуто облаками, не пропускающими ни одного солнечного луча. Я работал до 31/2 очень пристально. Затем прошлись с Л [изой] до Острова и обратно. Вечером газеты. День мелькает за днем, не видишь, как летит время. Жизнь уже прожита, а все еще в голову иногда лезут какие-то воздушные замки.
26 июля. Вторник. Впервые после долгого перерыва нам улыбнулось солнце, хотя все же день не обошелся без дождя. Мы с Миней в 11 час. намеревались ехать в Песочное на почту, но отложили поездку из-за дождя, оказавшегося, впрочем, небольшим. Поэтому и ограничились встречей парохода на пристани. Биографию довел до 23 февраля 1697 до заговора Цыклера. Сделаю антракт для чтения книги Веселовского217, которую уже начал. После чаю ездили на лодке с Л [изой] и Миней. Солнечно, но черная туча на востоке. Письмо от Туницкого, тоже с просьбой написать Платонову о С. И. Смирнове, что я уже и сделал.
27 июля. Среда. Утром ездили с Миней на лодке в Песочное за жалованьем. Там сегодня праздник, фабрика не работает и молебен. Припомнили, что и в прошлом году мы туда попали в этот же день. Читал Веселовского. От моей темноватой кельи очень утомлены глаза.
28 июля. Четверг. В ночь на 28 разверзлись все хляби небесные, и всю ночь шел сильный, ровный дождь. Днем порывистый холодный северо-восточный ветер, приносивший тучи, обильно разражавшиеся дождем и градом, а в перерывах между этими налетами туч сияло солнце. Нельзя было выйти и на 10 минут из дома, чтобы не попасть под дождь. Продолжал чтение Веселовского, с досадой, что оно отрывает меня от моей работы. И во II томе он то же, что и в первом.
Из-за мелочей нет представления о главном, из-за деревьев не видно леса. Умеет изображать только приказное делопроизводство и не способен на более широкий размах. Нет полета мысли, копается в скрепах и справах. Нет логической последовательности. Изложение отрывисто, бессвязно, последующее не вытекает из предшествующего. Частые обрывы со словами: «Об этом буду говорить ниже», так что пишет спотыкаясь.
29 июля. Пятница. День опять солнечный, но с дождями. Лето из рук вон мокрое. Скошенная трава везде вокруг лежит и мокнет. Для ржи тоже плохо, и жать еще не начинали. Но зато для овса – благодать, и он здесь повсюду прекрасный. Прочел 5 листов Веселовского, все более убеждаясь в том, что он не способен к конструкции книги. Его книга – это комментарии к трем томам Актов писцового дела218; не Акты – приложение к книге, а книга – комментарий к Актам. Написал епископу Сергию. После чаю гулял по берегу, а затем через лес по густейшей и мокрой траве к Позделинскому. Великолепный старый лес совершенно в диком состоянии. Оценил значение высоких сапог. С фронта благоприятные известия из Галиции, наши войска приближаются к Станиславову219 и, вероятно, не в далеком будущем возьмут Львов220. Турки немного бьют нас в Персии. Куропаткин назначен ген. – губернатором в Туркестан, где объявлено военное положение – должно быть, там не совсем спокойно221. Главнокомандование Куропаткина на Северном фронте – не вплело лавров в его венок.
30 июля. Суббота. Я не записывал ничего с 30 июля по 3 августа включительно, потому что до такой степени устали глаза, что решил дать им отдых на 4 дня, и в эти дни ничего не читал и не писал. Теперь (записываю это 4 августа утром) восстановлю события за дни отдыха. 30-го приехал С. К. Богоявленский и привез с собой Н. В. Рождественского, достопочтенного актуария ОИДР. Я читал утром Веселовского.
31 июля. Воскресенье. Утром предложил С. К. [Богоявленскому] и Рождественскому совершить прогулку, и мы отправились через Глинино, Панино и Остров. Было ясное утро, но на дороге нас все-таки захватил дождь; я был основательно вымочен. Вечером пили чай у Богоявленских.
1 августа. Понедельник. Утром в церкви за обедней и потом на водосвятии на реке. Миня очень хорошо стоял в церкви, молился и затем шел в крестном ходу. Говорил мне, что ему хотелось бы прислуживать в алтаре, как другие мальчики. Затем мы с ним занимались рубкой деревьев, загораживающих свет в наши окна. Для отдыха состязались в шахматы с Н. В. [Рождественским] и С. К. [Богоявленским] весь вечер. Отчаянный дождь.
2 августа. Вторник. Ходили с Н. В. [Рождественским] и С. К. [Богоявленским] утром в Кораново к сапожнику, который, однако, отказал нам в просьбе взять нашу обувь в починку, т. к. прекращает производство. Мы были просителями, а он гордо отказывал. Опять среди дня страшный дождь. Вечером Н. В. [Рождественский] и Богоявленские у нас. Опять играли в шахматы. Письмо от Д. Н. Егорова.
3 августа. Среда. Я перебрался в более светлую комнату. Среди дня – шахматы. Вечером проводили Н. В. [Рождественского]. Миня в большом удовольствии, что был на десятичасовом пароходе.
4 августа. Четверг. Возобновил «утренние занятия». Читал Веселовского с тем же впечатлением. После обеда меня соблазнили идти за грибами. Мы нашли их немного. День хмурый, но без дождя – это большая редкость. Итак, у нас май – морозный, июнь и июль дождливые.
5 августа. Пятница. Утро дождливое. До обеда и некоторое время после читал Веселовского. Затем отправились с Л[изой] и Миней в Рыбинск на пароходе «Михаил Федорович». Миня робко подошел к капитану и попросил позволения войти на рубку и был в восторге, что ему пришлось плыть на рубке лучшего парохода. Возвращались на кашинском пароходе, и Миня опять подходил к рупорам, говорил в них команду «Вперед, до полного», «Назад самый тихий» и т. д., совершенно увлекаясь и изображая из себя капитана.
6 августа. Суббота. Утро за книгой Веселовского. Отвечал на письмо Егорова и на полученную сегодня же открытку от Елагина с просьбой разрешить печатание 1-ой части учебника. Гуляли с Л [изой] и Миней в Болоново. Миня на прогулке много шалил, дурачился и кривлялся. Это оттого, конечно, что ничем не был занят. С детьми прогулки надо устраивать совершенно иначе, вроде того, как я устраивал с Липушатами экспедиции на лодке в Нодендале222. Надо бы и в нашем случае предпринимать какие-либо экспедиции с раскладкой костра, например, вообще с какой-нибудь игрой. Но на это надо время, внимание и силы.
7 августа. Воскресенье. День пасмурный, небо как-то сонливо затянуто ровной завесой облаков, но без дождя – впрочем, несколько капель все же упало. Я кончил чтение книги Веселовского. Заключительная глава, которая должна бы, подводя итоги, давать резюме, вкратце излагать всю книгу – образец неясности. Вечером газеты. На фронте пока без перемен. Австрийцы сильно обороняются на Золотой Липе223. Турки имеют успех в Персии.
8 августа. Понедельник. Составил план рецензии на книгу Веселовского224, а затем вернулся к Петру; переход на другие рельсы был не из легких, и работа шла небыстро. Получен ряд неприятных известий в газетах: Персия, как я и догадывался, оказалась в руках турок225, ворвавшихся туда большими силами. Почему великий князь Н[иколай] Николаевич] их туда пустил – неизвестно226. Не могу судить, но кажется, что это ошибка. В Галиции наше наступление остановлено значительными свежими силами немцев, пришедших на помощь разбитым австриякам227. Маргарита в письме сообщила известия о страшно высоких ценах в Москве и, что еще хуже, об отсутствии многих продуктов. Тоже перспектива невеселая. Ну, хорошо, что у нас деревня сыта, и в ней, кроме сахару, которого нигде нет, ни в чем не чувствуется недостатка, а деревня ведь это 9/10 нашей страны. Как-нибудь потерпим. День ясный и очень жаркий с сильным восточным ветром. После чаю мы с С. К. [Богоявленским] и Юриком предприняли прогулку, хотели идти далеко, но у Коранова были застигнуты тучами, вернулись к церкви, переждали там грозу и небольшой дождь, и затем ходили в Болоново. Много говорили о книге Веселовского. Вечер закончили шахматами у С. К. [Богоявленского].
Умер, как я узнал из газет, Иван Алексеевич Лебедев, мой учитель географии и истории в 5-й гимназии, один из самых любимых моих учителей. Он преподавал географию начиная с I класса, и помню, с каким интересом я слушал его объяснения. Мне казалось тогда, что он сам бывал во всех тех странах, о которых рассказывал. С III класса он начал давать уроки истории. В IV классе его уроки прервались; он заболел чем-то очень опасным, у нас тогда говорили, что скоротечной чахоткой, и должен был отправиться в Крым. Его заменил у нас С. И. Анцыферов, бывший потом директором департамента Министерства народного просвещения. Иван Алексеевич вернулся, поправившись, и я его слушал в VI, VII и VIII классах. Он умер на 71 году.
9 августа. Вторник. Утром гроза и дождь. В середине дня опять гроза, без дождя. Вечером сильная гроза и сильнейший ливень. Утро я за работой над Петром, опять вошел в свою колею. Писал о заговоре Цыклера. Известия из Галиции неясны, а с Кавказа или точнее из Персии – неприятны.
10 августа. Среда. Все утро дождливая погода, но все же довольно тепло. Работал над биографией, продолжал заговор Цыклера. После чаю гулял по берегу в одиночестве.
11 августа. Четверг. Утро ясное, но прохладное. Много желтого листа, чувствуется осень. Плавали утром на лодке в Песочное на почту и за провиантом. Затем писал биографию. Часов в 5 была гроза и дождь.
12 августа. Пятница. Ясный день без дождя, с разлитою в воздухе осенней бодрящей, но наводящей грустное чувство свежестью. Мы стали очень рано вставать и наслаждаться ясными утрами. Я долго гулял в парке, любуясь солнечными лучами, проникающими через густую, но во многих местах уже пожелтевшую листву. Много затем работал. Вечером дважды ходил к хозяйке имения уплатить остающиеся деньги, но оба раза не застал. Газеты с известием об отставке Волжина228. Письмо от Егорова с энергичным требованием скорейшей присылки рецензии на Веселовского.
13 августа. Суббота. Утро очень ясное, опять с каким-то осенним оттенком. Я сделал прогулку дольше, чем обыкновенно. Окончил заговор Цыклера; не раз отрывали меня от работы. После обеда С. К. [Богоявленский] предложил в последний раз прогуляться, и мы отправились на Остров скопировать надписи на трех могильных плитах XVI и XVII вв., которые мы прочли еще в прошлом году. Читать их в нынешнем было труднее, т. к. плиты очень поросли мхом, и мы должны были их расчищать. Надписи эти следующие: I – «Лета 7125 [1617] августа в 18 день на память свтых мученик Фрола и Лавра преставися князь Микитина княж Еналеевича Унбошева … а во iноцех схiмнiца Елена»; III – «Лета 7177 [1669] июля в 24 дн на память свтых страстотерпцев русских князей дву братов Бориса i Глеба во святом крещении нареченных Романа и Давыда преставися раб Бжий Борис Козмiч Берсенев пожiв от рожденiя своего 54 года». Князья Умбошевы – это помещики из татар, испомещенных при Грозном в Романовском уезде.
Мы вернулись домой через деревни Панино и Глинино. Началась сильнейшая гроза, и весь вечер лил дождь.
