Божественная охота

– Он касается опасности глубоких чувств для ранимой души бога, – подбирая слова, медленно заговорила Элия. – Влюбленный мужчина, поставивший свой идеал на недосягаемую высоту, никогда не должен забывать о потребностях плоти. Для бога целибат недопустим, если, конечно, он не является необходимым для его божественной сути, как у Богов Целомудрия, – Лейм снова заалел. Элия, словно читая мысли, указала на ту идейку, что регулярно забредала в его голову. – И как недопустимо воздержание, так и долгая разлука способна превратить чистое пламя любви в безумный костер, пожирающий душу, сводящий с ума. Не давай тоске возможности поселиться в сердце. Если такое произойдет, без помощи уже обойтись будет невозможно и тогда, дорогой, мне придется вмешаться. Безумие бога травмирует не только рассудок, оно разрушает и тонкие структуры.

– Я понял, – серьезно кивнул принц, поднимая к кузине полные молчаливого обожания глаза. Все то, о чем молчал язык, через проникновенный изумрудный взор говорило сердце, – и благодарен тебе за добрый совет.

– Ты дорог мне, родной, и я не хочу, чтобы ты страдал, – искренне заверила юношу Элия и, переключившись на более легкий тон, пока Лейм не надумал сделать ей пламенное признание, с шутливой строгостью заявила:

– Но впредь, пожалуйста, выбирай для визитов в Лоуленд более консервативные стрижки. Мы с тобой уже как-то говорили на эту тему, я ужасно старомодна в своих привязанностях к мужчинам с длинными волосами естественных оттенков. Твоя прическа, без сомнения, оригинальна, – богиня коснулась короткого ежика выстриженных волос на правом виске юноши, – вот только прежний фасон мне был по вкусу куда больше.

– Чтобы понравиться тебе, дорогая, я готов на все, – жарко воскликнул Лейм и, наконец, совершив процедуру мучительно выбора в пользу созерцания ножек богини, вскочил с кресла и заискивающе попросил: – Ты не поужинаешь сегодня со мной? Я очень соскучился, и здравие моего рассудка взывает о необходимости пребывания в обществе самой прекрасной целительницы во Вселенных!

– Ты действительно взрослеешь, милый, – приятно удивилась Элия, присаживаясь на диванчик. – Искусство шантажа освоил превосходно!

– Я стараюсь, – гордо улыбнулся Лейм и повторил: – Так как насчет ужина? Мы могли бы наведаться в 'Эльфийский сон', 'Королеву' или…

Слова застряли у молодого бога в горле, когда взгляд остановился на щиколотках Богини Любви. Нити жемчуга и атлас туфелек лишили пылкого влюбленного дара речи, оставив лишь пьянящий восторг созерцания и вихрь шальных грез о дивных стройных ножках с бархатной белой кожей, черных чулочках и острых каблучках…

Лейм тяжело задышал, опустился на одно колено у ног принцессы, умоляюще прошептал:

– Пожалуйста!

– Мы обязательно поужинаем с тобой, дорогой, но не могу обещать, что именно сегодня. У меня куча дел, которые нельзя отложить, как бы мне ни хотелось, – скроив извиняющуюся гримаску, ответила Элия. А заметив горечь обманутых надежд в печальных глазах юноши, поспешно прижала пальчик к губам кузена:

– Тсс! Прекрати думать о плохом! Я никогда не обманывала тебя, милый, и если говорю, что занята, то это правда, а не пустые слова, маскирующие желание отделаться от привязчивого надоеды, – богиня погладила разочарованного поклонника по щеке и заверила: – В ближайшее время я обязательно выберу свободный вечер для похода в 'Эльфийский сон'. (Богиня назвала самый любимый ресторан Лейма). А пока, не поможешь мне с застежками на туфельках? Этот жемчуг столь же дорог, сколь и красив, но замочки удивительно непослушные.

– С наслаждением, – пылко отозвался воспрянувший духом принц, благоговейно подхватывая рукой ступню богини. 'Что ж, у Элии своя жизнь и ничего удивительного, чтокузина слишком занята, но она не отвергает его общество и снисходительна к мечтам и слабостям. Жизнь прекрасна! Особенно, когда есть возможность находиться у ног возлюбленной!'

Понимание того, что Элия знает о его старинных мечтах, не только не вогнало юношу в краску смущения. Скорее напротив, вызвало у юного бога эротический восторг, спровоцировавший новый каскад блаженных грез, главными действующими 'лицами' которого были ножки Богини Любви.

Бережно придерживая прелестную стопу, Лейм аккуратно расстегивал хитроумные замочки и освобождал лодыжку кузины от ниточек жемчуга. Конечно, более всего ему хотелось погладить нежную кожу Элии и перецеловать каждый пальчик на ножке и розовую пяточку, но такой услуги принцесса от него, к сожалению, не потребовала.

'Ну и пусть что не потребовала!' – завершив восхитительную работу, бесшабашно решил юноша, и, склонившись, блаженно потерся щекой о шелковистую кожу возлюбленной, вдыхая такой родной и волнующий аромат.

Ощущение восхитительно нежной кожи под пальцами преследовало счастливого бога и после того, как он, расставшись с Элией, шел в свои покои, дабы сменить разорванные в потасовке с лучшим другом одежды. Мечтательная улыбка не сходила с губ Бога Романтики, а сердце пело. Он готов был любить весь мир в целом, а в частности, сходить помириться с Элегором, но чуть позже, когда злость герцога пойдет на убыль. Права была принцесса, стоило тоске утихнуть, как жизнь засияла пестрыми красками и радость поселилась в душе. Пусть Элия никогда не будет принадлежать ему, Лейм почти не сомневался в этом утверждении, но он, по праву родственника, всегда сможет видеть ее, говорить с ней, танцевать и даже целовать! Бытие принца Лоуленда открывало перед юным богом массу восхитительных возможностей и дарило ощущение счастья!

– Прекрасное утро, кузен, – холодный голос, словно стенка посреди коридора, заставил Лейма приостановиться.

– А, Энтиор, привет, – вполне доброжелательно поздоровался юноша.

Выгнув бровь, Ледяной Лорд, облаченный в черные кожаные одеяния,подчеркивающие его холодную совершенную красоту и придававшие ей зловещий оттенок, скептически оглядел пострадавший наряд родственника и не без ехидства вопросил:

– Ты, надеюсь, знаешь о неподобающем состоянии своего туалета?

– Ага, я в курсе, – ухмыльнулся Лейм, ничуть не злясь на кузена-вампира. – Как раз иду переодеваться. Подрался, знаешь ли!

– Подрался? – презрительно фыркнул надменный принц и с осуждением уточнил: – А волосы тебе тоже в драке выдрали?

– Нет, – гордо заявил юноша, решив подшутить над высокомерным родственником. – Это новая прическа, последний писк моды в урбо-мирах. Элия видела и сказала 'без сомнения оригинально!'.

– Она так сказала? – бровь Бога Элегантности приподнялась выше, он уже гораздо внимательнее осмотрел темноволосую голову Лейма с выстриженным на виске клоком.

– Ага! – подтвердил принц, ничуть не погрешив против истины. Врать, используя правду и только правду, боги учились с пеленок, чтобы не угодить в ловушку явной лжи, чреватой потерями силы. – И согласилась со мной поужинать!

– Однако, – в легком замешательстве Энтиор коснулся пальцами подбородка, а Лейм, махнув рукой озадаченному кузену, поспешил к себе.

Проводив младшего родственника задумчивым взглядом, принц продолжил путь к центральной лестнице, а с нее на боковую, ведущую к подвалам, где находился самый лучший в Лоуленде (не считая погреба герцога Лиенского) винный погреб и бесконечные лабиринты пещер. Он включал в себя не только усыпальницу с урнами праха членов королевской фамилии, но и казематы для особо опасных преступников и пыточные камеры.

Шагая привычной дорогой, Энтиор погрузился в размышления, не касающиеся его ближайших планов. Не только Бог Боли и Извращений, но и Бог Элегантности и Этикета, он всегда пристально следил за модой и являлся ее главным законодателем. Как прихоти принцессы в выборе туалетов заставляли дам Лоуленда и многих миров в спешном порядке осаждать швей и модисток, перекраивая свои одежды, так и причуды Энтиора и Мелиора руководили мужчинами.

Даже родственники присматривались к модным братьям, чтобы перенять новые веяния, если, конечно, те приходились им по вкусу и соответствовали имиджу. Например, Кэлер скорее сел бы на диету, чем обрядился в пышные кружева, а худощавый и невысокий по меркам Лоуленда Джей никогда не надел бы длиннополого камзола вместо любимых коротких курток. Только глупцы, встречающиеся в изобилии даже среди знати, слепо следовали за лидерами и зачастую так перегоняли их, что не вызывали ничего, кроме гомерического хохота. Крупная брошь на груди Элии как-то подвигла одну леди, не обладающую пышными формами, изукрасить весь свой туалет броскими драгоценными украшениями, отчего дама сделалась похожей на соплю с бриллиантовыми бородавками. А высокие каблуки (на пять сантиметров выше каблуков самого принца Мелиора) стоили нелепому лорду не только авторитета в обществе, но и челюсти, когда он, навернувшись на ходулях, расшиб голову о мраморную статую в бальном зале.

Словом, лишь себя Энтиор мнил, и не без основания, законодателем мод, допуская на пьедестал почета исключительно кузена Мелиора. А тут такой конфуз! 'Король моды' узнает, причем совершенно случайно, что кто-то, пусть даже член семьи, но совершеннейший мальчишка, у которого на губах молоко ребсов не обсохло, явился с новой прической, пришедшейся по нраву Богине Любви. Энтиор решил, что должен немедленно обсудить животрепещущую новость о прическе Лейма со своим братом и наперсником. Стоило решить, игнорировать это нахальное новшество, или перенять его, как одобренное сестрой, ибо тонкий вкус Элии и ее чувство прекрасного бог очень ценил, и не было для элегантного бога большей радости, чем одобрительная улыбка стради, оценивающей его новый наряд.

Энтиор миновал очередной пост стражи, спустился на самый нижний этаж королевского замка, в то самое место, о котором ходило множество зловещих слухов, отнюдь не преуменьшающих ужаса дел, творящихся там. Лорд Дознаватель знал и очень любил свою работу. Свет коридора, источаемый камнями потолка, обработанными специальным составом, являли лишь стылую мертвую пустоту. Зрелище столь же безнадежное и унылое для заключенного, сколь привычное для Бога Боли. Принц свернул из центрального коридора направо и, небрежно кивнув стражникам, открыл дверь.

Одна из любимых пыточных камер Энтиора была готова к работе. Молчаливый помощник разложил на длинной стойке в несколько ярусов сверкающие опасной чистотой, словно просящей кровавого приношения, зловещие инструменты: клещи, крючья, ножи, зажимы, иглы и иные приспособления, названия которых не знал неискушенный обыватель. В углу пылала красными глазками углей жаровня, рядом стоял зачарованный короб со льдом, а на стене, как раз в удобной близости ото всех инструментов, на дыбе висела жертва – светловолосый могучий мужчина. Беспомощный узник пронзил мучителя ненавидящим жарким взглядом.

Если бы ненависть могла убить, Энтиор в мгновение ока стал бы покойником. Вот только заключенный такой способностью не обладал, и жгучий его взор, полный ненависти загнанного в угол зверя, был банально проигнорирован.

– Не старайся, я все равно ничего не скажу! – сипло выплюнул слова мужчина, со страхом следивший за тем, с какой неторопливой методичностью изучает принц орудия производства.

– Угадал, – не без иронии согласился вампир и подал знак помощнику.

Тот достал клейкую ленту, кляп и заткнул жертве рот.

Сегодня Энтиору не нужны были признания этого убийцы и предателя, приговоренного к смерти судом Лоуленда. Ему нужна была сама смерть, чтобы согласно плану, разработанному совместно с сестрой, откровенно доложить Верховному Маршалу о мучениях и гибели жертвы, неся на себе отзвук ужаса и крови для большей достоверности. Выносливый узник нужного блондинистого окраса и комплекции пришелся очень кстати.

Положив для начала на жаровню небольшие клещи и пяток игл разного калибра, вампир сплел заклинание связи и позвал:

– Мелиор!

Заклятье померцало, словно абонент несколько секунд решал, отвечать или нет, а потом все-таки активизировалась, и явило Энтиору некий контур, укутанный сумраком. Очертания его слабо напоминали гибкую фигуру Бога Коллекционеров. Ночное зрение вампира, не пощадив хозяина, безжалостно проникло в полумрак и явило совершенно шокирующее, почти безобразное зрелище.

Внешность элегантного, утонченного, аристократичного принца Лоуленда, так гордившегося своей красотой, претерпела ужасающие метаморфозы. Тонкие нервные пальцы стали столь пухлыми, что на них уже не налез бы ни один перстень из богатой коллекции, утонченные контуры лица оплыли, появился второй подбородок, а поджарый живот превратился в настоящую жировую подушку, которую не мог скрыть даже просторный шелковый халат, в который закутался Мелиор. Шокированный Энтиор даже забыл, о чем собирался поговорить с братом. Он лишь озадаченно покачал головой и промолвил, осторожно подбирая слова:

– Возможно, критика неуместна, но Мелиор, твоя прежняя комплекция более соответствовала моим эстетическим предпочтениям.

– Моим тоже, – расстроенно процедил принц, отправляя в рот маленькоепирожное в шоколадно-ореховой глазури. – И когда я вычислю мерзавцев, сбивших мне метаболизм, им придется заплатить с лихвой за все мои неудобства, – с задумчивой уверенностью в своих силах констатировал Мелиор. Смакуя пирожное, одновременно бог продумывал все этапы мести нечестивцам, осмелившимся надругаться над его совершенной красотой.

Почему-то принцу казалось, что без родственников здесь не обошлось. А кто еще осмелился бы так напакостить Лоулендскому Пауку, зная его мстительность и любовь к ядам? Но месть пока была лишь отдаленной перспективой, для начала богу следовало разобраться с наложенным на него заклятьем и вернуть былую форму. Пакостники подошли к надругательству над Мелиором творчески, выбрав период его уединенного пребывания в мире с иным, более быстрым течением времени. Они не только запутали ему настройку метаболизма, способствовавшего сохранению фигуры Бога Гурманов, но и добавили к нему чары иллюзии, притупившие бдительность самолюбивого бога настолько, что он заметил изменения в своей внешности только тогда, когда стало уже непоправимо поздно.

– Элия сейчас в Лоуленде, – намекнул Энтиор, проверяя, насколько раскалились инструменты.

– Я приму к сведению, – кивком поблагодарил брата Мелиор, самоуверенно полагавший, что справится с заклятьем своими силами, и поинтересовался:

– А что именно ты желал со мной обсудить?

– Малыш принес в Лоуленд новую моду, и Элия нашла его прическу оригинальной, – высказался вампир и коротко обрисовал фасон 'выстрижки' Лейма.

– М-м-м, – задумался Мелиор, прекрасно понимая серьезную проблему, вставшую перед братом: признать или проигнорировать новое веяние. – Ты полагаешь, у сего нововведения есть будущее? Возможно, возможно… Если мы приложим к нему свои несомненные таланты… Имело ли выстриженное место на виске юноши какую-то определенную конфигурацию?

– Пожалуй, оно отдаленно напоминало стилизованное сердце, – поразмыслив, признал Энтиор, снимая тонкими щипчиками с углей ярко красную малую иглу. – Мы намерены поиграть с разнообразием форм?

– Почему бы и нет, – тонко улыбнулся бог, скрещивая на груди пухлые руки. – Я думаю, тебе пошла бы капля или звезда?

– Стоит проверить, – самодовольно подтвердил Энтиор, не спеша загоняя под ноготь большого пальца пытаемого длинную раскаленную иглу, не только причинявшую боль, но и тут же запекавшую кровь, чтобы жертва не теряла драгоценной влаги раньше отмеренного времени. Мужчина задергался, но мучительный стон был заглушен профессионально воткнутым кляпом. – А что если их слегка оттенить цветом?

– Оригинальное предложение, – одобрил Мелиор, пока Бог Боли подбирал молоточек, чтобы раздробить пару суставов на пальцах преступника и откладывал в сторону клещи, предназначенные для выдергивания ногтей.

'Все-таки, чего-то тут Творец в величии своем недодумал, – рассуждал Элегор, бесцеремонно выставленный принцессой из апартаментов и вынужденный под 'страшной' угрозой ареста вернуться в свой замок. (С леди Ведьмы сталось бы исполнить такое душевное обещание, а молодой бог ничто не ненавидел так жестоко, как запреты, замки и клетки!) – Чтобы даже самые лучшие, такие трезвомыслящиепарни, как Лейм, становились такими бешеными, когда дело коснется баб! Это ж надо, накинулся на меня, как ненормальный! – герцог удивленно коснулся изрядно набитого лица, оглядел себя в широком зеркале ванной и поморщился, подсчитывая синяки и ссадины. – Да еще, кажется, пару ребер сломал! Вот уж воистину Нрэнова выучка!

У бога до сих пор в голове не укладывалось, что Лейм, такой умный, тактичный, такой предусмотрительный, уравновешенный Лейм, вечно удерживающий друга от опасных авантюр и вытаскивающий его за уши из самого пекла, сам кинулся в драку! И было бы из-за кого? Из-за Леди Ведьмы! Только б ей, стерве, удалось вправить кузену мозги. Уж теперь-то сама увидела, как парень свихнулся. Должна помочь!

'Вот только, даже если поможет, – трезво признал дворянин, накладывая на ссадины мазь из баночки, которыми его регулярно снабжал все тот же принц, и задирая рубашку, чтобы густо намазать ребра. – Лейм все равно еще не скоро забудет, как я его сестрицу разлюбезную обкладывал и ему самому навешал. Вечно эти бабы промеж мужчин встревают и дружбу настоящую разрушить норовят. Да, пожалуй, нам сейчас лучше не встречаться, чтобы окончательно не рассориться. Пускай отойдет немного, поостынет, а я пока куда-нибудь подальше смотаюсь. Вон, к полосатому, что ли заглянуть? А и правда, книги я ему давно уже обещал забросить, отложил даже, а все недосуг выбраться было. Заодно прогуляюсь, вытряхну из башки все эти виноградные дела, а то скоро, ей-ей, лоза из ушей полезет. Точно! Никакой телепортации, так поеду! Развеюсь!'

Одержимый новой идеей Элегор закрыл баночку с целебной мазью и понесся в библиотеку с такой скоростью, будто полагал,что стоит ему задержаться хоть на секундочку, и там разгорится пожар или, чего доброго, его успеют потушить или зажечь без него.

Глава 6

Благородное дело

Будь мрачные, гневные мысли Нрэна металлом, их эквивалентом стал бы расплавленный свинец, что льют на головы атакующих защитники осажденной крепости. И свинец бы этот прожигал не только плоть, но и кости, камень и сталь. Бог сам чувствовал, что переполняющие его гнев и страсть кислотой разъедают мятущуюся душу. О! Если бы он мог выбросить Элию из головы, забыть навсегда о прекрасной богине, поработившей его сердце! Явись в этот миг Нрэну Великий Творец, бог знал бы чего пожелать. Но никакого чуда не было даровано ревнивому принцу, даже милость забвения и та бежала от него, вероятно, убоявшись мрачного вида мужчины.

Он выбирал для своего пути самые безлюдные, унылые миры, чтобы хоть как-то уравновесить пейзажем лютый огонь и холод, поселившиеся в душе. Скалы, крутые, узкиетропы в горах, бесконечный дождь осени, метель, неистовая буря – через что только не вез всадника бедолага Грем, у которого сроду не было никаких душевных терзаний, но конь был обречен на каторжный путь непутевым хозяином. Даже если живые существа попадались на дороге Нрэна, они чуяли исходившее от бога молчаливое предупреждение и обходили его далеко стороной. Принц и сам не знал, куда собственно направляется, единственной целью его было – умчаться как можно дальше от Лоуленда, от изменницы Элии, готовой предпочесть ему любого, даже опаснейшую тварь из Межуровнья.

Ах, если бы от расстояния зависел покой! Но боль только нарастала с каждой милей, и несчастный бог не знал, как от нее избавиться. Любую другую проблему – неугодный мир или неугодное существо – он решал взмахом меча, с Элией такой вариант не подействовал бы.

Нрэн до сих пор обливался холодным потом, вспоминая давний кошмар, посетивший его в одну из ночей после серьезной ссоры с принцессой. Ему снилось, что он в приступе гнева убил богиню. Единственный краткий миг облегчения сменился поистине бездонным ужасом и пустотой, полной безнадежного отчаяния. Без НЕЕ Вселенная опустела и утратила всякий смысл. Убийце больше незачем было жить. Ушла любимая, но жажда ее видеть, обладать ею, знать, что Элия есть – осталась и не могла найти утоления. Бесцельные, черные дни неимоверных терзаний, бесконечного и столь же бесплодного поиска – вдруг ее душа уже облеклась плотью – длились недолго. Бог не вынес груза терзаний и ушел вслед за любимой, мечтая и почти не смея надеяться на встречу.

Этот кошмар, тем более страшный, что какой-то частью своей мудрой души мужчина сознавал: это не бред, рожденный воспаленным рассудком, а очень-очень старое воспоминание о бесконечно далекой инкарнации, навсегда пресек его робкие надежды на то, что жизнь без Элии станет лучше. Даже сегодняшняя мука не могла сравниться с той жуткой беспомощной болью от сознания непоправимого. Нрэну часто снились кошмары о проигранных сражениях, о падении Лоуленда, но тот – был худшим и никогда, ни за что принц не хотел бы пережить его наяву.

Вот и оставалась ему только ревность, и бег от себя и замкнутый круг мыслей. С кем она сейчас, где, что думает о нем???…

Очередная пустыня, иссушающая плоть, плавящая своим жаром даже камень, свивающая вихри из светлого, почти такого же оттенка, как волосы принца, песка осталась позади. Теперь Нрэн ехал по мрачной осенней равнине. Высохшая трава хрустела под мощными копытами жеребца, справа невдалеке жесткой щеткой стоял лес. Обнаженные деревья, лишенные безжалостным ветром остатков жалкого наряда, протягивали черные руки-сучья в безмолвной мольбе. Хрипло, надрывно кричала какая-то птица. Низкие серые с примесью свинцового оттенка тучи нависали над полем, будто пытались вжаться в него. Но дождя не было.

Бог направил коня ближе к лесу, туда, где его чуткий слух еще издалека уловил журчание ручейка. Пусть сам мужчина не нуждался ни в пище, ни в питье и чувствовал, что желания удовлетворить насущные нужды организма у него не возникнет еще несколько суток, но жеребца следовало напоить.

– Почему я такой идиот, Грем? – с мрачной безысходностью прошептал принц, когда взгляд его коснулся почти зажившей царапины на руке, что оставила любовнику богиня несколько ночей назад. Память услужливо нарисовала принцу картины наслаждения, спровоцировавшие очередной острый приступ тоски и ревности.

– Не знаю, хозяин, – отозвался конь.

Принц слегка вздрогнул от неожиданности и поинтересовался с каким-то отстраненно безразличным любопытством:

– Так ты умеешь говорить? А почему молчал раньше?

– Ты меня ни о чем не спрашивал, – коротко ответил Грем и снова замолчал.

Нрэн кивнул, признавая справедливость слов животного, и продолжать разговор не стал. Но почему-то на душе у бога стало чуть теплее. Молчать вдвоем, это совсем не то, чтобы молчать одному.

Подъехав к родничку, пробившему себе дорогу из груды камней у опушки леса и образовавшему маленькое – в полметра – прозрачное озерцо, воин спешился и подвел коня к воде. Оставив умное животное утолять жажду, мужчина прошел пару шагов вверх по течению и опустился на корточки, глядя, как выбивается из камней бойкая струйка студеной воды. Он любил смотреть на воду, ее вид обыкновенно успокаивал принца. Но вряд ли сейчас он мог надеяться обрести хоть каплю покоя, скорее действовал по привычке, чтобы скоротать время.

Нрэн опустил руку в воду и, не ощущая ни холода, ни тепла зачерпнул пригоршню, пропустил ее сквозь пальцы, снова зачерпнул и снова проследил, как струйки просочились из его ладони. 'Вот так и Элия, сколько не старайся ее удержать, ускользает…' – мелькнула мысль, и бог глубоко вздохнул, в очередной раз признавая свое поражение. Что бы он ни делал, о чем бы ни пытался думать, все равно возвращался к мыслям о любимой.

Но как ни был погружен бог в свои проблемы, частью реальные, а частью, безусловно, надуманные, на одном из уровней мышления он отметил странную особенность. С одной стороны Нрэну казалось, что за ним следят, а с другой, всеми своими органами чувств, включая слух, зрение, обоняние и интуицию, он понимал, что вокруг нет никого, кроме Грема и мелких насекомых, забившихся в щели среди камней в надежде переждать холода. Принц не слышал ничего, кроме поскрипывания деревьев, дуновения ветра, шороха травы и звуков, издаваемых пьющим жеребцом.

Хмыкнув, Нрэн меланхолично решил, что начинает сходить ума, и нимало этим не обеспокоившись, снова опустил руку в воду. И тут он расслышал зов:

– Адепт! Воин Света! Белый Командор! Услышь призыв! Отзовись!

Кажется, кто-то речитативом на два голоса снова и снова упорно повторял эти странные фразы. По-прежнему молча, Нрэн прослушал 'призыв' три раза кряду и у него проснулся слабый намек на интерес, включавший стремление выяснить: галлюцинация ли накрыла его рассудок приливной волной или происходящее реально?

– Я слышу. Кого вы зовете? – отозвался мужчина, решив превратить странный монолог в диалог.

– Хвала Свету! Ты услышал зов! – удовлетворенно отозвались те, кто потревожил меланхолию Нрэна речитативом, и на периферии восприятия принц услышал, как некто не без самодовольства заявил: 'Я знал, что он отзовется!' и ему ответили: 'О да, мудрейший!'

– Вы звали меня? – скептически уточнил принц.

– Да! Приди же, Рыцарь Света, дабы предстать перед Белым Советом, и внемли словам Мудрейших и Благих Посвященных! – вновь взяв возвышенный тон, который не вызывал у Нрэна ничего, кроме глухого раздражения, возопили его неведомые собеседники.

– Как?

– Отринь сомнения и с благословения Света и верой в него шагни навстречу судьбе и своему истинному предназначению! – дали мужчине странные инструкции.

Бог Войны встал. Не исключая возможной ловушки, проверил, как вынимается из ножен его великий меч, пожинающий жизни врагов, словно серп спелые колосья, и сделал шаг вперед. Нрэн сильно сомневался в том, что сможет куда-нибудь прийти, если необходимым условием для перехода является отсутствие сомнений и вера. Однако, рассудил скептик-воитель, все это могло быть обычным пустопорожним трепом, прикрывающим стандартное заклинание перехода, не требующее 'очистительных процедур'. Таковым оно и оказалось.

От скромной заводи у ручейка принц перенесся в овальную залу. Стены ее, сияющие белизной первого снега, помноженной на чистоту кристального сионского мрамора, были оформлены превосходными шпалерами с торжествующими изображениями восходящего солнца. Та же роспись украшала и высокий потолок, уподобленный по замыслу неведомого дизайнера небесному своду. Но, конечно,не реального его изображению, а тому, что видит во сне романтик или неисправимый идеалист. Светлый паркет покрывал белый, точно шерсть единорога, роскошный ковер. В центре помещения стоял большой стол из скромного на вид и баснословно дорого снежного дерева, инкрустированного золотом.

Вокруг стола на стульях, аскетичных на первый взгляд, но на деле более удобных по своей конструкции, чем многие кресла, восседали мужи разной комплекции в белых рясах, плащах и доспехах.

Любое из одеяний господ заседающих было белым, что при всем отсутствии единообразия, создавало впечатление общности мужчин, какого бы они не были возраста, внешности и расы (эльфы, гномы, люди, оборотни, дриадады, крылатый эорланин и даже один кентавр). Медальоны из белой эмали с золотым изображением встающего солнца на груди ясно говорили о том, что все присутствующие (воины, маги, ученые, люди искусства или политики) принадлежат какой-то секте. Мотив солнца и постоянное упоминание всуе Света подсказали циничному Нрэну, что незнакомцы имеют отношение к некой разновидности Белого Ордена, иначе именуемого Белым Братством.

Принц возник в арке ложного входа у восточной стены, как раз между двумя мужчинами, явно магами (эту породу бог чуял под любыми одеждами). Словно привратники они замерли рядом с пюпитром, на котором возлежала огромная книга, раскрытая примерно на второй трети своей ширины. Страницы ее покрывал мелкий бисерный почерк и разнообразные по форме закорючки. Больше всего текст походил на какой-то список. Может, колдовских ингредиентов?

Глаза белых братьев с внимательной благосклонностью следили за гостем, но за всей кажущейся доброжелательностью взглядов Нрэн так же явственно, как холодный ветерок с гор в разгар летнего дня, чуял настороженность. Воина изучали, как блоху под микроскопом. Он в ответ с равнодушным хладнокровием разглядывал зал и всех присутствующих, машинально отмечая не только расположение дверей, потенциальных противников и виды оружия, находящиеся в их распоряжении, но и значительно возросшую силу мира. По всей видимости, его перенесли на несколько десятков Уровней вверх. Но ради чего? Принц невозмутимо ждал объяснений, и они последовали в таком изобилии, что немногословный бог вообще пожалел, что дождался.

– Восхвалим Свет Всеблагой, озаряющий все сущее, указующий тропы судьбы, что и через жизнь и через смерть протянулись к душе твоей, брат наш избранный! – торжественно начал один из белых братьев, внешне почти ничем не выделяющийся среди коллег. Однако, слова его подхватили с готовностью.

Белая хламида говорившего отличалась нарочито скромным кроем, но была из проблескивающего мягчайшего шелка, тонкая вышивка по горловине и рукавам представляла собой истинное произведение искусства великой мастерицы, а небольшая фибула – золотое солнце – скалывающая снежно-белый плащ – ювелирной работой настоящего искусника (принц, и сам увлекавшийся работой с металлами, мог оценить ее по достоинству). Длинные белые волосы обрамляли лицо без возраста, изящные губы складывались в вежливую улыбку, голубые глаза смотрели приветливо и всепрощающе. Вот правда, если всматриваться в их глубины достаточно долго, не в меру проницательному собеседнику начинало бы казаться, что еще чуть-чуть и ширма доброжелательности отодвинется в сторону, показав ледяную бездну циничной расчетливости и фанатично-равнодушной пустоты. Будь сейчас рядом с Нрэном принц Энтиор, он мигом бы сообразил, кого именно напоминает ему взгляд белого брата – Старца.

– Займи же, Белый Командор, почетное место приглашенного на Белый Совет, место среди верных слуг Света, предназначенное тебе по праву! – в конце концов, завершил торжественный спич тот, в ком Нрэн опознал несомненного лидера Братства.

О, конечно, каждый член Белого Братства знал, что во главе его стоит Белый Совет достойнейших и мудрейших, избранных на свой пост не в силу знатности происхождения, богатства, а так же магических, божественных и иных уникальных способностей, а исключительно за личные заслуги в Деле Света. Знал и, безусловно, верил, ибо без веры ни в одном Ордене истинных фанатиков не сделаешь хорошей карьеры. Но даже среди равных всегда найдется тот, кто пусть и не гласно, будет немножко (или 'множко') равнее. А низшим кругам иерархии ведать об этом вовсе необязательно. Такое положение вещей вполне устраивало тот тип властителей, для коих важна истинная власть, а не игрушки-атрибуты к ней прилагающиеся.

Театральным взмахом руки негласный лидер Белого Братства пригласил принца присесть на единственный пустой стул, еще два свободных быстро заняли мужчины, встречавшие и по всей видимости ответственные за вызов бога. Однако, Нрэн не спешил следовать щедрому приглашению. Он чуть сдвинул брови и вопросил:

– Ты назвал меня Белым Командором. Почему? Я не состою в Братстве.

– О нет, брат мой! – патетично воскликнул мужчина, простирая к богу руки, так словно собрался вскочить, обнять и облобызать его, словно давно потерянного сына. А его сотоварищи мудро закивали, с регулярностью китайских болванчиков подтверждая каждое слово. – Пусть злая тень затмила твой ясный ум и память о прошлом, но мы знаем так же верно, как солнца восход прогоняет ночную мглу, что некогда ты носил этот титул, и он твой по праву, коль ты пожелаешь его принять вместе с тяжкой, но великой миссией служения Свету! Ни в часы радости, ни в дни гонений и тяжких испытаний, мы никогда не забывали того, чье имя вписано в страницы истории нашего Братства, – перст оратора указал на книгу, возлежащую на пюпитре. – Чей светлый меч, будто молния, всегда готов был безжалостно разить тьму! Мы видим, ты как прежде, и ныне верен пути аскезы… – мужчина благосклонно улыбнулся лысине Нрэна.

– Понятно, – кивнул принц, сообразив, что речь идет о его предыдущей инкарнации на двести шестьдесят втором Уровне, известной богу только по рассказу Элии и Джея. Мужчина присел и, терпеливо дослушав до конца панегрик в свой адрес, регулярно перемежающийся возвышенными восхвалениями света и образными, дающими представление о богатейшем словарном запасе ритора, проклятиями мраку, спросил коротко и по существу: