Дао дэ Цзин. Книга пути и благодати (сборник)

Сколько бы богатые и знатные ни трудились, искушенные в делах правления сколь ни были бы проницательны, гордецы сколь ни были бы исполнены суровости – их влияние меньше власти правителя. Правитель, который не использует способностей подданных, а старается все делать сам, приходит к тому, что разум его день ото дня встречает все новые затруднения, и он один несет весь груз ответственности. Растрачивает все искусство на низших и не достигает осуществления природного закона [внутреннего соответствия]; обратив всю деятельность на государство, не может единолично править. Когда же ума недостаточно для управления, а авторитета недостаточно, чтобы вершить казнь, то теряется связь с Поднебесной.

Когда радость и гнев, что рождаются в сердце, стремятся выразиться вовне, то исполняющие службу отказываются от прямоты и полагаются на высших. Чины извращают законы и потворствуют обычаям. Награждают не по заслугам, казнят не по тяжести преступления. Высшие и низшие отдаляются друг от друга, а господин и слуга ненавидят друг друга. Вот почему, когда правящие полагаются на правителя, то, если свершается ошибка, – не с кого спросить; когда виновных не наказывают, среди ста чинов рождается смута – и этого не разрешить умом.

Хула и славословие родятся, как бамбук, и свет разума бессилен. Когда не пытаются исправить корень [зла] и идут против естественного хода вещей, то чем более трудится правитель, тем более распускаются слуги. Это все равно, что вместо мясника браться за свежевание жертвы или вместо плотника обтесывать дерево. Если бежать наперегонки с конем, то сколько не усердствуй – не догонишь, а вступишь на колесницу, возьмешь в руки вожжи, и конь замрет под дугой, потому что Бо Лэ – в помощниках, Ван Лян – возница, а мудрый правитель – ездок. Кто не пользуется трудом помощника и возницы, а покрывает тысячу ли, те седлают человеческие способности, делая их крыльями. Правитель, пребывая в недеянии, все держит в должном бережении, действуя, не знает пристрастий: деяния рождают клевету, пристрастия рождают льстецов.

В древности И Я для циского гуна Хуаня, известного гурмана, сварил собственного сына[343]. Юйский правитель был падок на всякие редкости, и цзиньцы поймали его на крючок, поднеся ему нефрит и коней[344]. Хуский ван любил музыку, и циньский гун My соблазнил его танцовщицами[345]. Все это примеры того, как выгода подчиняет себе людей. Поэтому тот, кто предпочитает сажать, не вырывает. Огонь пылает жаром, но вода уничтожает его; металл известен твердостью, но огонь расплавляет его; // дерево славится крепостью, но топор разрубает его; вода течет, но земля может преградить ей течение. Только то, что творит изменения, не может быть побеждено вещами.

Когда внутренние желания не обнаруживаются вовне, это называется «держать на запоре»; когда внешнее зло не проникает внутрь, это называется «возводить преграду». Когда внутреннее на запоре, а внешнее закрыто, то справишься со всяким делом; когда внешнее закрыто, внутреннее заперто, всякое дело будет иметь успех. Бесполезное, а оборачивается пользой; бездеятельное, а обертывается деянием. Когда дух напрасно трудится, то переходит через край; когда уши и глаза устремляются к чрезмерному, то губят себя. Поэтому правитель, обладающий дао, прерывает раздумья, отбрасывает мысли, чистый и пустой идет навстречу безобидным речам, неагрессивным делам. Следует имени, доискивается до сущности. Не издавая эдиктов, обязывает исполняющих должности служить; не поучая, заставляет их выполнять обязанности. Поскольку он неосознанно осуществляет дао, постольку и почитать его за сокровище не может. Когда так, то дела сотен чинов блюдутся. Сжимающие рукоять власти легко свершают преобразования в народе.

Цзы-лу[346] был в услужении у правителя Вэй, обладая большой властью. Гуань [Чжун] и Янь [Ин] были слугами гунов Цзина и Хуаня, занимая при них почетное положение. Трусливые подчиняют себе сильных, а глупые управляют умными. Это благодаря той власти, которой они облечены. Когда ветви не достигают толщины ствола, верхушка не достигает силы корня, тогда легкое и тяжелое, большое и малое имеют возможность управлять друг другом. Так, пальцы есть принадлежность руки, хватают и цепляют, покорные воле. Поэтому и говорю – малое есть принадлежность большого. Обладающие властью держат в руках чрезвычайно малое, владеют же предельно большим; надзирая за незначительным, управляют обширным. Дерево в десять обхватов поддерживает постройку в тысячу цзюней, а от замка в пять вершков зависит, открыты или заперты ворота. Разве одних только их размеров достаточно для этого? Все это оттого, что они помещены на должное.

Кун Цю и Мо Ди совершенствовали искусство прежних мудрецов, проникли в рассуждения о шести искусствах[347]. Устами передавали их речи, жизнью осуществляли их устремления, ревностно исполняли долг, не отступали от обычая, а те, кого они покорили, исчисляются всего несколькими десятками. Если бы они заняли царский престол, то вся Поднебесная стала бы конфуцианцами и монетами. Чуский ван Чжуан, скорбя о гибели Вэня Бесстрашного, поднялся, взмахнув рукавами и наспех натягивая одежды и шапку, немедленно подвел войска к стенам Сун[348]. Вот что значит авторитет власти. Чуский ван Вэнь любил красивую одежду и носил шапку с изображением носорога, и в чуском царстве все ему подражали. Чжаоский правитель У //Лин носил пояс, украшенный раковинами и пряжкой с изображением звериной морды и в этом наряде давал аудиенции, и [тем не менее] все в царстве Чжао подчинялись ему[349]. А если на простолюдина в холщовой одежде надеть шапку с изображением носорога, повязать пояс с раковинами и звериной мордой, и чтобы он в таком виде предстал на аудиенцию, то это, конечно, будет смешно.

Таких в народе, которые бы любили доброе, радовались правильному, не ожидая запретов и наказаний, сами следовали бы законам и установлениям, из десяти тысяч не найдется и одного. По отношению к низшим непременно нужны приказы. Те, кто следует им, получает выгоду, кто противится, терпит зло. Скорее солнце и луна остановятся, чем Поднебесная на всем пространстве меж четырех морей останется без шнура [без правил]. Когда надо взять меч за острие, чтобы поспорить в искусстве с Бэйгунцзы, то и военачальник Куай Гуй, пожалуй, не примет вызов[350]. Держась же за рукоять и помахивая кончиком меча, и простой человек может одержать победу. Ныне заставь хоть У Хо или Цзи Фаня[351] тянуть сзади вола за хвост, скорее хвост оборвется, чем вол сдвинется с места, – потому что тянут против движения. А если продернуть ему через нос ниточку шелкопряда, то и мальчик всего в пять чи ростом потянет его за собой хоть по всей Поднебесной, потому что это «следование». Так, и весло в семь чи в руках лодочников полезно благодаря воде.

Сын Неба издает приказы, рассылает распоряжения, устанавливает запреты – они сильны своим множеством. Чтобы остановить то, что вредно народу, чтобы дать простор тому, что выгодно народу, он пускает в ход авторитет, уподобляя его силе прорванной плотины, размытой дамбы. Плывя по течению, легко добираешься до места; мчась с попутным ветром, легко покрываешь расстояния. Гу н Хуань, взойдя на престол, отказался от питающихся мясом животных, кормящихся зерном птиц, уничтожил сети для животных и птиц – только благодаря этим трем деяниям заслужил благосклонность народа. Чжоу убил Би Ганя[352] из царского рода, и родные по крови возненавидели его; рассек ногу переходившему поутру вброд, и тьма народа взбунтовалась, то есть всего только дважды поступил недолжно – и потерял Поднебесную.

Исполняющий долг свой – не тот, кто способен принести пользу всей Поднебесной. Достаточно принести пользу одному человеку – и Поднебесная покорно последует за тобой. Творящий бесчинства – не тот, кто истощил злодейством всех среди четырех морей. Нанеси вред одному человеку – и Поднебесная встанет против тебя. Так, гун Хуань в результате троекратного [благодеяния] девять раз собирал чжухоу[353], Чжоу только дважды [совершил злодеяние] и стал не угоден простому народу. Поэтому, делая что-либо, нельзя не быть осмотрительным.

Правитель, определяя налоги для народа, непременно должен сначала подсчитать урожай, размерить накопления народа, определить, каков урожай хлеба и овощей, а затем уж нагружать экипажи одеждой и едой, чтобы насытить свои потребности. Не то чтобы высокие башни, многоярусные беседки, цепочки построек, анфилады зданий были не красивы, но //когда народ прозябает в пещерах, тесных землянках с очагом, то мудрый правитель не может получать удовольствия от своих террас. Не то чтобы обилие мяса и крепкое вино, сладости и печения были нехороши, но когда народу не хватает даже отрубей, гороха и проса, то мудрый правитель перестает чувствовать сладость пищи. Не то чтобы удобные постели, тонкие циновки были неприятны, но когда народ ютится у городских стен, постоянно подвергается опасности, всюду смерть и непогребенные кости умерших, то, видя все это, мудрый правитель теряет покой.

Правители древности сострадали народу: если в стране был голод, не были привередливы в еде; если народ страдал от холода, не носили шуб. Если год был урожайным и у народа был достаток, то подвешивали гонги и барабаны, расставляли щиты и секиры[354], правитель и слуги, высшие и низшие – вместе радовались этому. В стране не было несчастных.

В древности для выражения радости использовали металл, камень, трубочки и нити; для выражения гнева служили военные доспехи, топоры и секиры; для проявления добрых чувств были столовая утварь и церемонии застольных тостов – хозяина гостям и гостей хозяину; знаком горя были пеньковый белый головной убор и травяные туфли, удары в грудь и топтание на месте, слезы и стенания. Во всех этих случаях чувства наполняли грудь и находили вовне лишь выражение.

Когда же наступили времена беспутных властителей, то отбирали у народа без меры, накладывали поборы на низших, не соразмеряя с их достатком. И тогда мужчины и женщины оставили земледелие и ткачество и не могли удовлетворить требования высших – сколько ни прикладывали сил, все был недостаток. И тогда господин и слуга стали ненавистны друг другу. Народ изнемогал в труде так, что трескались губы, клокотала печень, а пищи едва хватало на один день и не было никаких запасов. Тогда-то и начали бить в большой гонг, колотить в барабан, дуть в юй и шэн, щипать струны циня и сэ[355]. И все это походило на то, как если бы, надев латы и шлем, отправлялись в святилище предков или, облачившись в белый (траурный) креп, отправлялись с войском. Был утрачен сам источник радости. То, чем народ кормится, не превышает десяти му, обрабатываемых одним человеком, урожай со «среднего поля» и весь годовой урожай составляет не более четырех или с одного му[356]. Все быстро съедается женами, детьми, старыми и слабыми. Время от времени случаются дожди или засуха или другие стихийные бедствия, нечем платить налоги и нет средств на колесницу, коня, оружие и латы. Если так взглянуть на вещи, то в этом и есть источник печали. Мощь неба и земли позволяет рассчитывать так, чтобы через три года поле давало годовой запас; за девять лет сбора такого запаса имелся бы трехгодичный фонд; за восемнадцать лет был бы запас на шесть лет, а за двадцать семь – девятилетний запас. И тогда пусть будут дожди или засуха или другие стихийные бедствия – народ не будет бедствовать и бродяжничать. Государство, в котором нет девятилетнего запаса, называется «недостаточным», в котором нет шестилетнего запаса, – // «страдающим», в котором нет трехлетнего запаса, – «нищим». Поэтому милостивый правитель, мудрый государь в поборах сдержан, в собственном потреблении умерен – он получает нужное от неба и земли и не страдает от голода и холода. Алчный же правитель, жестокий властелин не оставляет в покое низших, грабит свой народ, чтобы удовлетворить свои не знающие предела желания, и тогда лишается гармонии неба и блага земли. Пища – это основа народа, народ – основа государства, государство – основа государя. Поэтому правитель вверху следует природным сменам года, внизу исчерпывает богатства земли, в центре использует [физическую] силу народа, все родится и вызревает, пять злаков пышно взрастают. Он научает народ выкармливать шесть видов домашних животных, в нужное время сажать деревья, содержать в порядке поля и межи, растить туты и коноплю. Плодородные и тощие земли, высокие и низкие – каждое использует в зависимости от того, к чему подходит. На гористых и холмистых местах, где не родятся злаки, сажает бамбук и деревья. Весной срубает сухостой, летом собирает плоды, осенью собирает урожай овощей и зерна, зимой рубит дрова и хворост – все это для нужд народа. Тогда при жизни не знали ни в чем недостатка, а по смерти не оставались не похороненными.

По законам прежних ванов при обработке полей не травили тьму существ, у зверей не отбирали молодняк, не спускали из озер воду для рыбной ловли, не поджигали лесов для охоты. До того, как шакалы не принесли жертвы зверям[357], не раскидывали силков и тенет на полях; до того, как выдра не принесет жертвы рыбой, не забрасывали сетей; пока соколы не начнут драться за добычу, не расставляли силков на птиц и сетей в долинах; пока травы и деревья не начнут увядать, не ходили с топором в леса и на горы; пока насекомые не спрячутся, не начинали жечь поля; не убивали детенышей в утробе, не лазили за яйцами птиц, не ловили рыбу меньше чи длиной, не брали кабана моложе года. Травы и деревья буйно взрастали, подобно рвущемуся из котла пару; хищные птицы и дикие звери собирались в стада, неиссякаемые, как бьющие из-под земли источники; птицы собирались в стаи, подобные кучевым облакам, – потому что были условия для жизни и роста. Правление прежних ванов состояло в том, чтобы после того, как поднимутся облака с четырех морей, приводить в порядок межи и границы; после того, как начнут квакать лягушки, прилетят ласточки – расчищать пути, чинить дороги; когда прилетят журавли и пройдет паводок – ремонтировать мосты; когда созвездие Чжан в сумерках находится в своей высшей точке, начинать сев; когда созвездие Большой Огонь достигает своей высшей точки – сеять просо и сажать бобы; //когда созвездие Сюй достигает своей высшей точки – сеять озимую пшеницу; когда созвездие Ан достигает своей высшей точки – делать запасы на зиму, рубить хворост и дрова. Так, внимая небу, они благодетельствовали народу.

Прежние ваны оттого умели сообразоваться со временем, держать все в порядке, обогащать страну, приносить пользу народу, заполнять пустое, привлекать далеких, что их дао было совершенным. Они могли это не потому, что глаза их умели смотреть, а ноги ходить, а потому что они стремились к пользе. Они стремились к пользе [народа] и никогда о ней не забывали, и благодаря этому во всех службах сам собой устанавливался порядок. Вот взять, например, сердце. Оно присутствует в девяти отверстиях и четырех конечностях, и хотя само не может выполнить ни одного дела, однако всегда и везде – в покое и движении, наблюдая и слушая, – всему хозяин, потому что постоянно печется о пользе [тела]. Яо творил добро, и все доброе пришло к нему; Цзе творил неправое, и все неправедное собралось вокруг него. Добро накапливается, и подвиги свершаются; несправедливость накапливается, и несчастье происходит.

Известно, что одни осторожны, воля других устремлена к великому, ум тех подобен кругу, а поступки этих прямы, как стороны квадрата; одни широко используют свои способности, а другие предпочитают сосредоточиться на малом. Тот, кто осторожен, раздумывает о несчастье прежде, чем оно свершилось, готовится к бедствию раньше, чем оно разразилось; боится ошибиться, осмотрителен в самой малости, не смеет дать воли своим желаниям. Кто устремлен к великому, обнимает собой тьму государств, объединяет в одно различные нравы и обычаи, покрывает собой [как небо] весь народ, как если бы все принадлежали к одному роду; правые и неправые устремляются к нему, как спицы ко втулке. Чей ум подобен кругу, движется по кольцу, вращается по кругу, начало в конец, конец в начало, разливается по сторонам, растекается на четыре стороны, неиссякаем как глубокий источник, побуждает к росту тьму вещей, все откликается ему, как эхо. Чьи поступки прямы, как стороны квадрата, стоит прямо и не сгибается, белоснежно чист и не загрязняется, идет до конца, не меняя поведения, проникает во все, будучи всегда сдержан.

Чьи способности используются многообразно, одинаково искусен как в военных, так и в гражданских делах, во всем знает меру; что-либо устанавливая или упраздняя, каждого определяет на должное, так что ему нет надобности силой обуздывать строптивых, всему находится точно соответствующее ему место. Кто предпочитает сосредоточиваться на малом, держит в руках рукоять [власти], придерживается искусства; избирает необходимое, чтобы откликаться на многое; держится малого, чтобы управлять обширным; сохраняет покой, держась середины (меры); вращается вокруг оси, чтобы с помощью одного объединять десятки тысяч так, как подбирают две половинки одной бирки.

Итак, тот, кто осторожен, накладывает на себя запрет в самом малом; чьи устремления велики, обнимает собою все; чей ум стремится к круглому, знает все; чьи поступки прямы, как стороны квадрата, – сдержан в действиях; кто способен ко многому, тому все подчиняется; кто ограничивает свои деяния, тот сосредоточивается на главном.

В древности Сын Неба давал аудиенции, гуны и цины[358] подавали прямые советы, ученые мужи читали нараспев песни [в поучение], слепцы увещевали, учителя наставляли, простой народ передавал речения, историографы записывали // прошлое, кравчий ведал столом – и все-таки как будто чего-то недоставало. И вот Яо установил барабан для тех, кто хотел подать совет; Шунь завел дерево, на котором записывалась всякая хула; Та н учредил должность следящего за правильным поведением; царь Воинственный подвесил маленький барабанчик для тех, кто хотел предостеречь царя, – ошибка может быть подобна маленькому волоску, но о ней надо знать. Мудрецы за добро, хоть малейшее, возвышали; ошибки, хоть самые малые, исправляли. Яо, Шунь, Юй, Тан, царь Просвещенный, царь Воинственный – все спокойно правили Поднебесной, обратив лицо к югу. В те времена при звуках большого барабана садились за еду, при звуках мелодии «Юн» кончали еду, отобедав, приносили жертву духу очага, отправляясь в путешествие, не обращались к шаманам, а души покойников не смели насылать наваждений, горы и реки не грозили бедствиями. Можно сказать, что это были времена, достойные высшего почитания. И тем не менее:

Страшись-страшись, трепещи-трепещи,Будь осторожен каждый день[359].

Отсюда видно, что мудрецы помнят об осторожности. В «Песнях» поется:

Этот царь ПросвещенныйОсторожен был и предусмотрителен.Славно служил Верховному владыкеИ был одарен великим счастьем[360].

Об этом сказано.

Царь Воинственный пошел карательным походом на Чжоу, раскрыл житницы у Великого моста, роздал сокровища Оленьей башни, присыпал могилу Би Ганя[361], нашел селение Шан Юна[362], посетил храм Чэн Тана, освободил Цзи-цзы[363], повелел каждому занять свое жилище, обрабатывать свое поле, не различал ни старого, ни нового – лишь мудрость была ему близка, использовал себе незнакомое, брал на службу чужих так спокойно, как будто всегда так было. Отсюда видно, что устремления мудреца велики.

Царь Просвещенный и гун Чжоу обозревали чередование приобретений и утрат, вникали, что есть истина и ложь; что способствовало процветанию Яо и Шуня и что погубило Цзе и Чжоу – все запечатлено в Светлом зале[364]. Они скромно оценивали собственный ум и много спрашивали, чтобы откликаться беспредельному. Отсюда видно, что ум мудрецов подобен кругу.

Чэн и Кан были преемниками царей Просвещенного и Воинственного, они сохранили установления Светлого зала, изучили причины существования и гибели, познали законы превращения успеха в поражение. Они не говорили вопреки дао, не поступали вопреки справедливости (долгу), а если вырывалось недолжное слово, свершался недолжный поступок, то избирали меньшее зло. Отсюда видно, что поступки мудрецов прямы, как стороны квадрата.

Кунцзы был так велик, что умом превосходил Чан Хуна, храбростью поспорил бы с Мэн Фэном, ступнями он измерил Цзяо и Ту[365], силой обладал такой, что выталкивал засов из городских ворот, обладал многими способностями, //однако известен среди людей не храбростью, не ловкостью и мастерством – славу некоронованного царя завоевал он благодаря своему особому образу жизни и проповедью учения. [Вот что значит] ограничивать свои деяния. Летопись «Весны и осени» [366] охватывает период в двести сорок два года. За это время пятьдесят два государя пало, тридцать шесть государей было убито. [Конфуций] отобрал доброе, вымел безобразное, чтобы очертить путь царей. [Вот что значит] суждения обширны.

Попав в окружение в Куане, он не изменился в лице и не прервал песни. Находясь на краю гибели, подвергаясь крайней опасности, он оставался верен долгу, вел себя сообразно ли, и воля его оставалась непоколебимой. [Вот что значит] судьба ясна[367]. Затем, став в Лу главой уголовного приказа, какое бы дело ни слушал, непременно его правильно разрешал. Составил летопись «Весны и осени», в которой не говорил о духах, не брал на себя смелости судить об этом. Ум мудреца хоть и способен ко многому, однако то, что он оберегает, – мало. Поэтому если что начинает, то непременно славно завершает. Ум же глупца слаб и способен к малому, однако он чрезвычайно деятелен и, взявшись за дело, быстро исчерпывается.

У Ци и Чжан И[368] разумом не могли равняться Куну и Мо, однако вступили в соперничество с владеющим десятью тысячами колесниц, за что и были разорваны колесницей и четвертованы[369]. Итак, если кто совершает преобразования на основе истинного учения, тому легко, и он непременно достигнет успеха; кто же ересью опутывает современников, тому приходится трудно, и он непременно потерпит поражение. Если кто хочет чего-либо добиться в Поднебесной и при этом отказывается от легкого успеха, а берется за трудное и наверное обреченное на поражение дело, то он просто глупец. Та к что эти шесть противоречивых вещей нельзя не принимать в расчет[370].

Знать все о тьме вещей и не знать пути человека не может называться умом. Любить все живое и не любить людской род – это не может быть названо милосердием. Милосердный любит себе подобных, умный не может заблуждаться. Милосердный, хотя бы его резали на куски, не отступится от своего. Умный и в самом трудном деле умеет найти ясное решение. Он относится снисходительно к инакомыслящим, не навязывает своего другим. Судит по близкому о далеком, по себе – о людях. Его поступки есть сочетание милосердия и ума. Применяя учение к малому, он обеспечивает возможность существования великого; применяя наказание к малому, он обеспечивает покой великому. Только умному дано ощущать сострадание как единственный побудительный стимул. Милосердие и ум переплетаются, иногда объединяются в одно. На их сочетании основано правильное [поведение], на их переплетении основана власть. Их назначение – одно. Чиновники государственных палат стоят на страже закона, благородные мужи блюдут справедливость (долг). Но и чиновники государственных палат не могут [должным образом] управлять, если придерживаются лишь закона и // не соблюдают справедливости (долга). Занятия земледелием изнурительны, ткачество – утомительно. Хотя эти занятия утомительны и изнурительны, люди не бросают их, потому что знают, что они их одевают и кормят. Человеческая природа такова, что не может человек обходиться без одежды и пищи, а основа этого – в земледелии и ткачестве. Известно, что занятия земледелием и ткачеством поначалу трудны, но в конце концов приносят выгоду. Масса глупцов умеет очень мало, а дел, требующих управления, очень много. То, с чем может справиться глупец, незначительно, вот почему он является причиной многих несчастий. Умный же все, что необходимо сделать, делает исчерпывающе, с чем необходимо управляться, делает до конца, и потому он является причиной лишь единичных несчастий. Умный сначала противится, а затем соглашается. А глупый сначала наслаждается, а в результате страдает. Что нужно для сегодняшнего успеха? Что нужно для осуществления справедливости завтра? Об этом легко говорить, но трудно действительно знать – что же нужно для осуществления справедливости сегодня и успеха дела назавтра. Спроси слепого музыканта: «На что похоже белое?» Ответит: «На белый шелк». – «А черное?» – «На тутовую ягоду». А возьмет в руки белое и черное, посмотрит – и не знает, где что. Люди распознают белое и черное глазами, рассуждают о них устами. Слепец на словах рассуждает о белом и черном, но не может их знать. Поэтому говорит о них так же, как все, а вот различить, как все, не может.

Дома проявляем почтительность к родичам, вне дома – преданность господину. Глупые и умные, добродетельные и непочтительные – все знают, что это долг. Но таких, кто бы мог описать, что есть преданность и почтительность, и знать, откуда они возникли, – мало. Все сначала обдумывают, можно ли поступить так или иначе, но разница между умным и глупым состоит в том, что один решает правильно, а другой нет. В природе каждого ценить более всего милосердие, считать необходимым ум. Милосердие – основа всего, ум необходим для действия. Эти две вещи составляют корень жизни. Если к ним прибавить такие черты, как храбрость, красноречие, живость нрава, трудолюбие, сметка, бескорыстие, разумность, основательность, то это довершит все множество [добродетелей]. Если природные данные не совершенны, то они могут быть дополнены искусством (воспитанием), но если нет костяка в виде милосердия и ума, то сколько прекрасных вещей не добавляй, они только подчеркнут ущербность. Вот почему не знающий, что есть милосердие, а обладающий смелостью и решительностью, чуть что – как безумный хватается за меч; если нет ума, а красноречив, как софист, то его несет, как вырвавшегося на свободу скакуна. Хотя и обладает способностями, да они прилагаются не к месту, а только годятся на то, чтобы помогать всякой лжи, приукрашивать неправду. Обилие всякого рода умений в таком случае хуже их отсутствия.

Тому, у кого грубое // сердце, не поможет внешняя благоприятная обстановка. Кто от природы невежествен, тому бесполезны любые блага. Так, рыба наслаждается, плавая в воде. Когда же прорывается плотина и вода уходит, она становится добычей муравьев. Когда же выстроят дамбу, заделают течь, то рыба снова обретает необходимое для жизни. Государство также имеет то, благодаря чему существует; люди имеют то, благодаря чему живут. То, благодаря чему существует государство, – это милосердие и долг (справедливость); то, благодаря чему живут люди, – это доброе поведение. Государство, в котором не соблюдается долг (справедливость), хотя и велико, – погибнет; человек, поступившийся добром, пусть храбр – непременно будет сокрушен. В государстве, которое управляется хорошо, высшие правят, не дожидаясь подсказки. Ведь родителей почитают, старшего брата и его жену уважают, заслуживают доверия друзей – не дожидаясь приказов. Освободить себя от того, что должен исполнять, и осуждать других за неисполнение – это противоречие.

Ученый муж поселяется в глухом уединении. Желая продвинуться, он прежде всего обращается к себе самому. В продвижении есть свой закон – если не приобретешь доброго имени, не сможешь и продвинуться. В приобретении доброго имени есть свой закон – не пользуешься доверием друзей, не сможешь и продвинуться. В завоевании доверия друзей есть свой закон – в служении родичам не чувствуешь радости, не завоюешь и доверия друзей. В служении родичам есть свой закон – в самосовершенствовании не искренен, не можешь служить и родичам. В искренности есть свой закон – сердце не умеет сосредоточиваться на одном, не сможешь быть и искренним. Закон увидеть легко, да трудно им овладеть, эффективность его налицо, да достичь-то ее нелегко, – потому и не достигают.

Отзвуки дао

Бай-гун задал вопрос Конфуцию:

– Можно ли говорить намеками?

Конфуций молчал.

– Что будет, если камень бросить в воду? – продолжал Бай-гун.

– Ныряльщики из У и Юэ достанут его, – отвечал Конфуций.

– А если одну воду плеснуть в другую?

– Смешаешь воду из рек Цзы и Шэн – И Я все равно различит на вкус.

– Выходит – нельзя говорить намеками?

– Почему же нельзя? – отвечал Конфуций. – Кто знает, что значат слова? Тот же, кто знает, – говорит без слов.

Поэтому Лао-цзы говорит: «Слова имеют основу, дела – хозяина».

Хуэй-цзы разработал закон и представил его царю. Тот остался доволен и передал его на рассмотрение Ди Цзяню.

– Можно дать ему ход? – спросил у него царь.

– Нет, – ответил Ди Цзянь.

– Но если он хорош, почему же не дать ему ход?

– Когда поднимают большое дерево, – отвечал Ди Цзянь, – передние восклицают: «Юй-сюй!», а задние вторят им. Почему же при этом не поют песен Чжэн и Вэй, не напевают быстрых мелодий Чу? Потому что они не годятся для этого дела. Так и хорошо управленное государство – опирается на ритуал, а не на изощренное красноречие.

Поэтому Лао-цзы говорит: «Когда множатся законы и приказы, растет число воров и разбойников».

Тянь Пянь беседовал с циским ваном об искусстве Дао.

– Мои владения – царство Ци, – отвечал ван. – Искусство Дао мало пригодно для устранения бед, поэтому хотелось бы послушать об искусстве управления.

– Мои слова, – отвечал Тянь Пянь, – хотя и не об управлении, однако могут быть полезны и для него. Возьмем, к примеру, лес. Это не материал, но он может стать материалом. Вдумайтесь, господин, в то, что сказано, и сами выберите пригодное для управления. Хотя Дао и не устраняет бед, но его силою все переплавляется и преобразуется во Вселенной и в пределах шести сторон света. Зачем же спрашивать о делах правления в царстве Ци?! Именно это имел в виду Дао Дань, когда говорил: «Форма без формы, образ без вещи». Ван спросил о царстве Ци, – Тянь Пянь ответил примером о древесном материале: материал – еще не лес; лес – еще не дождь; дождь – еще не Инь-Ян; Инь-Ян – еще не Гармония, а Гармония – еще не Дао.

Бай-гун завоевал Цзин и никак не мог решиться разделить имущество со складов и арсеналов среди своих людей. Прошло семь дней, и Ши Ци сказал ему:

– Неправедно добытое, да еще не розданное – приводит к беде. Не можешь отдать – лучше сожги, но не восстанавливай людей против себя.

Бай-гун не послушался, и через девять дней явился Е-гун. Он открыл большие склады и арсеналы и роздал товары и оружие народу, а затем напал на Бай-гуна и через девятнадцать дней пленил его.

Итак, царство не принадлежало ему, а он захотел владеть им – это можно назвать верхом алчности; не уметь принести пользу ни себе, ни людям – можно назвать верхом глупости.

Поэтому Лао-цзы говорит: «Чем переполнять сосуд – лучше его вовсе не наливать; как ни заостряй предмет при ковке – он скоро затупится».

Чжаоский Цзянь-цзы назначил Сян-цзы своим преемником. Узнав об этом, Дун Яньюй сказал ему:

– Усюй – из худого рода. Почему же вы сделали его своим наследником?

– Он из тех людей, что могут стерпеть позор ради родных алтарей.

Прошло время. Как-то Чжи-бо с Сян-цзы сидели на пиру, а Чжи-бо вдруг схватил Сян-цзы за голову. Дафу просили позволения убить его, но Сян-цзы остановил их.

– Когда прежний ван, – сказал он, – ставил меня на престол, он сказал: «Сян-цзы может ради родных алтарей стерпеть позор»; разве он сказал: «Сян-цзы может убить человека»?!

Через десять лун Чжи-бо окружил Сян-цзы в Цзиньяне. Разделив свои отряды, Сян-цзы нанес Чжи-бо сокрушительное поражение, а из его головы сделал винную чашу.

Поэтому Лао-цзы говорит: «Знающий свою силу, умеющий быть слабым – для Поднебесной как горная долина».

* * *

Ду Хэ говорил с чжоуским правителем о том, как покоить Поднебесную в мире. Государь сказал:

– Хотел бы научиться тому, как покоить в мире Чжоу.

– Если мои слова не годны, то не суметь вам покоить Чжоу, – отвечал Ду Хэ, – а если годны – Чжоу само придет к миру и покою.

Это и называется «не приводя в покой, покоить». Поэтому Лао-цзы говорит: «Великий резчик не режет», «Высшее богатство – отсутствие богатства».

По законам царства Лу, пожелавший выкупить раба-лусца у чжухоу, мог взять деньги на это в казне. Цзыгань выкупил одного лусца, а деньги брать отказался.

– Ты делаешь ошибку, – сказал Конфуций, узнав об этом. – Действия мудреца могут изменять обычаи и нравы, а его уроки – распространяться на последующие поколения, потому что они годны для всех. Ныне в царстве богачей мало, а бедняков много. И тем, и другим не жаль казенных денег. Если же лусцы не будут брать в казне – то не станут выкупать своих у чжухоу.

О Конфуции можно сказать, что он знал толк в ритуале. Поэтому Лао-цзы говорит: «Видеть значительное в малом – называется мудростью».

Вэйский У-хоу спросил у Ли Кэ:

– Отчего погибло царство У?

– Оттого, что много воевало и много побеждало.

– Но разве много воевать и много побеждать – не благо для государства?

– Когда много воюют – народ распускается, – отвечал Ли Кэ, – когда много побеждают – правители становятся высокомерны; а при высокомерных правителях и распущенном народе редко бывает, чтобы царство не погибло. Высокомерие ведет к произволу, произвол – к жестокости; распущенность порождает злобность, злобность – волнения. Правители и народ находились в таком напряжении, что гибель У даже поздно наступила!

Поэтому Лао-цзы говорит: «Небесное дао велит отступить, когда подвиг свершен и пришла слава».

Нин Юэ желал служить цискому Хуань-гуну, но был беден и выделиться ему было нечем. Тогда он нанялся к странствующим купцам грузить телеги. Пришли они в Ци и расположились на ночлег за городскими воротами. Ночью ворота открылись, и, тесня груженые телеги, с многочисленной свитой и огнями в город въехал Хуань-гун. Нин Юэ, который в это время кормил вола, увидел издали Хуань-гуна и загрустил. Ударяя в воловий рог, он запел песню купца. Хуань-гун услышал и, тронув своего возничего за руку, сказал:

– Это поет необыкновенный человек!

И приказал следующей за ним на колеснице свите пригласить певца во дворец. Поправив одежду и шапку, он принял Нин Юэ и заговорил с ним о делах Поднебесной. Довольный беседой, Хуань-гун решил взять гостя на службу. Однако его чиновники воспротивились:

– Гость – человек из Вэй, – сказали они. – Вэй не так далеко от Ци. Послали бы, государь, расспросить. Если и после этого гость окажется достойным, не поздно будет его принять.

– Нет, – отвечал Хуань-гун. – Начнем расспрашивать и вдруг, к несчастью, у него окажется какой-то недостаток. Из-за мелкого недостатка забудем о больших достоинствах. Именно так государи теряют настоящих мужей Поднебесной!

* * *

Чуский Чжуан-ван спросил Чжань Хэ:

– Как управлять государством?

– Умеешь управлять собой и не умеешь управлять государством?

– Я поставлен хранить храм предков и алтари и хотел бы знать, как их уберечь, – пояснил Чжуан-ван.

– Мне никогда не доводилось слышать, чтобы царство того, кто умеет управлять собой, было в смуте; или сам бы ван был в смуте, а царство его – упорядочено. Таким образом, корень в тебе самом. Не смею договаривать до конца.

* * *

Некогда Цзы Хань, управляющий строительными работами, был первым министром в Сун.

– Покой или непрочное положение государства, – говорил он сунскому государю, – порядок или смута в народе зависят от государевой политики наград и наказаний. Народ любит чины, награды, пожалования – пусть государь дает им это; смертную же казнь, наказания и штрафы народ ненавидит, и поэтому, прошу вас, передайте их в мое ведение.

– Хорошо, – сказал государь. – Я возьму на себя то, что нравится им, а ты на себе испытаешь их ненависть.