Приемное отделение

— Ну как же так, Оль? — пристала к ней Введенская. — Ты же ему сказала! Он вообще кто — человек или диверсант?! Откуда он взялся на нашу голову?

— Из города Мышкина, — ответила Ольга Борисовна и ушла, не желая продолжать бессмысленный разговор.

Боткина она упрекать и отчитывать не стала. Как упрекать и за что отчитывать, если он формально кругом прав. Диверсант.

Кошки-мышки

Понедельник для всех заведующих отделениями по определению является тяжелым днем, потому что приходится разбирать то, что натворили подчиненные за два выходных дня. А уж они натворят, будьте спокойны!

Ну а если тихим воскресным вечером (ах, как хороши погожие августовские вечера!) в больницу вдруг нагрянет линейный контроль департамента здравоохранения и застанет дежурного врача приемного отделения вместе с дежурной медсестрой и двумя охранниками за столь прозаическим занятием, как совместное распитие спиртных напитков, то поутру заведующей приемным отделением определенно будет чем заняться.

— Посидеть душевно захотелось?! — свирепствовала Ольга Борисовна. — Алкаши! Совсем обалдели! Хоть бы заперлись, что ли! Хоть бы бутылку под стол спрятали!

— Ну кто же мог знать… — разводил руками дежурный врач Голтышев. — Так все удачно сложилось…

Провинившаяся медсестра Самойленкова молча разглядывала потрескавшиеся носки своих белых балеток. В отличие от Голтышева, она понимала, что оправдываться бесполезно. Ладно бы еще Виктория Васильевна поймала на горячем, а то — линейный контроль департамента.

— Это вы называете «удачно»?! — взвилась Ольга Борисовна. — Что же тогда, по-вашему, «неудачно»?!

— Да имел в виду, что так сложилось… Коле-«омоновцу» сала домашнего привезли с Украины, я малосольных огурчиков принес, у Маши пирожки были…

Самойленкова, не поднимая взора, всхлипнула.

— Ах, какая идиллия! — саркастически усмехнулась Ольга Борисовна. — Домашнее сало, огурчики, пирожки… Неужели эта вкуснятина без водки в горло не лезет?

— Да мы символически…

— Знаю я ваше «символически»! Доигрались вы, дорогие мои! Пишите объяснительные.

— Я больше никогда-никогда… — Голтышев прижал к груди короткопалые руки и затряс головой. — Поверьте, Ольга Борисовна…

— Я и не сомневаюсь, что больше никогда, — жестко ответила заведующая. — Вы у нас больше работать не будете. Оба.

— По статье? — спросила Самойленко, переглядываясь с Голтышевым.

— По инициативе работодателя за однократное грубое нарушение трудовых обязанностей, — уточнила Ольга Борисовна. — Статья восемьдесят первая, пункт шестой. У вас это, кажется, будет третье подобное увольнение, Максим Михайлович? Или второе?

— Третье, — обреченно вздохнул Голтышев.

— Ничего, — «успокоила» Ольга Борисовна, — участковым терапевтом всегда устроитесь. Не пропадете. И Машу с собой возьмете, будете на пару после приема бухать. Все, идите и пишите, мне после пятиминутки к Виктории Васильевне идти, отдуваться за ваши грехи!

Виктория Васильевна сокрушенно ахала, читая запись в журнале контрольно-распорядительной службы и акт, составленный контролерами. Ей пришлось среди ночи срочно собираться и приезжать на работу по вызову линейного контроля. А как же иначе? Если ответственный дежурный по больнице пребывает в нетрезвом состоянии и обязанностей своих исполнять не может, то положено вызывать кого-то из больничной администрации, чтобы учреждение не оставалось без «головы».

— А почему вы мне не позвонили, Виктория Васильевна? — спросила Ольга Борисовна. — Я бы сразу примчалась…

Ей вообще никто не позвонил, в том числе и Голтышев. Неприятную новость Ольга Борисовна узнала по приходе на работу.

— Ну они же вызвали меня! Пришлось ехать. Весь день давление скакало, легла спать пораньше, только уснула — и на тебе! Это хорошо еще, что ваш Боткин оказался под рукой, было кого вместо Голтышева посадить… Боткин, кстати говоря, молодец — встал, умылся, оделся и сел на прием в два часа ночи, ни слова не сказал.

— Должны же быть у человека хоть какие-то положительные качества! — усмехнулась Ольга Борисовна, до сих пор не простившая Алексею Ивановичу истории с госпитализацией Савченко.

— А он, кстати, не увлекается? — Виктория Васильевна многозначительно щелкнула пальцем по подбородку.

— Не замечала. Да и куда ему увлекаться? Он и так чудной, а если выпьет, так вообще…

Ольга Борисовна тоже писала объяснительную, но ее не уволили — дали строгий выговор. Должна же администрация больницы адекватно, то есть жестко, отреагировать на случившееся, чтобы ее не обвинили в попустительстве. С одной стороны, невелика беда — выговор. Сегодня дали, послезавтра снимут. С другой — при наличии неснятого выговора можно забыть о премии, и к тому же, каждый выговор есть не что иное, как ощутимый удар по карьере, «минус» в деловую карму. Если не можешь порядок в отделении обеспечить, то нечего рассчитывать на большее.

У Ольги Борисовны это был второй выговор. Первый, два года назад, ей «обеспечила» медсестра Мураева, обложившая матом инвалида войны, доставленного «Скорой помощью». За инвалида вступился районный Совет ветеранов. Ветераны действовали дружно и слаженно (сказывалась старая закалка). За неделю они буквально забросали департамент здравоохранения гневными письмами, причем в половине писем содержались и собственные негативные впечатления авторов от пребывания в шестьдесят пятой клинической больнице. Мураеву уволили, Ольге Борисовне влепили выговор, обруганного инвалида холили и лелеяли так, словно он был, по меньшей мере, мэром Москвы, короче говоря — приняли меры. Такова начальственная планида — расплачиваться за чужие грехи. Мураевой-то что? Ей как с гуся вода — устроилась в сороковую больницу, тоже в приемный покой. Медсестры везде нужны. И Голтышев с Самойленко без работы не останутся. Им-то что? Это у Ольги Борисовны устремления и планы, а им только бы водку малосольными огурцами закусывать.

В первом часу дня настроение, и так мрачновато-раздраженное, испортилось окончательно. Ольге Борисовне позвонила однокурсница Светка Лисичкина. Сто лет не звонила, а тут вспомнила, потому что свекор угодил в кардиореанимацию шестьдесят пятой больницы. Попросила навести справки и присмотреть, а заодно рассказала, что уже работает в своей лаборатории ведущим научным сотрудником и собирается в феврале защищать докторскую. Везет же Светке — работает в лаборатории, исследует разные препараты, получает за это от производителей хорошие бонусы в придачу к зарплате, регулярно за счет института ездит за границу на конференции и симпозиумы, сын-третьеклассник серьезно увлекается шахматами, у мужа своя строительная фирма, живут в собственном особняке где-то сразу за Мытищами… Ну почему жизнь так несправедлива — одним пряники с медом, а другим — хрен с горчицей? Ольга Борисовна сходила проведала Светкиного тестя, перезвонила Светке, отчиталась и продиктовала ей номер мобильного телефона заведующего блоком кардиореанимации Шварцмана, предупредив, чтобы та не наглела — один короткий звоночек в день, не больше, — а то Шварцман в выражениях стесняться не привык, пошлет мигом, у него не заржавеет. Светка рассыпалась в благодарностях и пригласила как-нибудь пообедать в ресторане «Тридесятое королевство». Ольга Борисовна никогда в «Королевстве» не была, но в Интернете о нем читала. Там один коктейль стоил примерно столько, сколько она зарабатывала за неделю. А Светка так небрежно пригласила, будто о «Макдоналдсе» речь шла. «Посидим, вспомним юность, язычки почешем…»

Из-за увольнения Голтышева и Самойленко старшей медсестре пришлось срочно перекраивать график и обзванивать сотрудников, чтобы сообщить им об изменениях. Скотина Колбин отказался выходить в среду, сославшись на запись к стоматологу, и бросил трубку. Надежда Тимофеевна обратилась за помощью к заведующей отделением. Ольга Борисовна перезвонила, выслушала, попросила, уговорила, но к окончанию разговора дошла до состояния, которое можно было охарактеризовать как взрывоопасное. Достаточно было одной искры…

«Искра» не заставила себя ждать. В дверь кабинета постучали. Стучать мог только гипертрофированно деликатный Боткин, все остальные ломились без стука. Да и какой смысл стучаться в служебный кабинет? Только время терять.

— Ольга Борисовна, тут какое-то непонятное направление на госпитализацию, — Боткин положил на стол две бумажки — побольше и поменьше. — Код диагноза не соответствует указанному в выписке…

— Фамилия соответствует? — перебила Ольга Борисовна, чувствуя, как все ее тело начинает вибрировать.

— Фамилия соответствует, — подтвердил Боткин.

— Паспорт и полис имеются?

— Имеются.

— Так какого же черта вы ко мне приперлись?! — заорала Ольга Борисовна, подпрыгивая от избытка эмоций в кресле. — Что я вам — няня?! Мэри, мать ее, Поппинс?! Что я вам, сопли должна утирать и в поликлинику вместо вас звонить?! Перезвонить и уточнить вы не можете, а водку жрать во время дежурства — так запросто! Ненавижу!

В глазах у Ольги Борисовны потемнело, в груди сперло. Захотелось швырнуть в Боткина чем-то тяжелым, но из-за любви к порядку на столе у Ольги Борисовны ничего подходящего для метания не было — только два телефонных аппарата, городской и внутренний, да направления и выписка, принесенные Боткиным. Рука с судорожно дергающимися пальцами потянулась к бумажкам, но Алексей Иванович, явно догадавшись о намерениях заведующей, проворно схватил их и не глядя сунул в карман. В сердцах Ольга Борисовна стукнула кулаком по столу. Руку от кулака до локтя пронзило болью. На глаза навернулись слезы, готовящиеся хлынуть ручьями. Закрыв лицо руками, Ольга Борисовна разрыдалась, оплакивая свою никчемную и никому не нужную жизнь, проходящую в окружении идиотов, алкашей и просто придурков, оплакивая несбывшиеся мечты и собственную былую наивность, граничащую с глупостью. Надо было прилепиться к какой-нибудь кафедре, а не идти в «практическое здравоохранение», будь оно трижды проклято! Здравоохренение!

И был Ольге Борисовне голос свыше. Низковатый, тихий, приятного тембра. «Ничего, ничего, — говорил голос. — Все пройдет, все будет хорошо…» И словно какой-то теплый луч коснулся ее головы…

Слезы закончились раньше, чем перестало трясти. Ольга Борисовна продолжала прятаться в собственных ладонях и слушать голос. Чудо не удивляло ее, а воспринималось как нечто совершенно естественное, будто каждый день голоса слушала. Потом Ольга Борисовна вдруг осознала, что теплый луч это не теплый луч, а чья-то рука, тоже, впрочем, теплая. Рука размеренно гладила ее по голове: «Ничего, ничего…» «Все пройдет…» «Все будет хорошо…» Ольга Борисовна отняла руки от лица, подняла голову и встретилась взглядом с Боткиным, отпрянувшая рука которого замерла в воздухе и со стороны могло показаться, что Алексей Иванович собирается дать заведующей отделением подзатыльник.

В таком положении их и застала старшая медсестра. Она поступила крайне деликатно — открыла дверь, увидела, не сказав ни слова, закрыла дверь. И что самое примечательное, никому об увиденном не рассказала. Хотя рассказать, конечно же, хотелось, очень уж нестандартной была увиденная картина. Но не хотелось портить отношения с заведующей отделением. Особенно с учетом того, что Надежда Тимофеевна была пенсионеркой. Она хорошо знала свое дело и привычно хорошо справлялась со своими обязанностями, а кроме того, муж ее работал в Федеральной миграционной службе и при необходимости никогда не отказывался помочь оформить временную регистрацию кому-то из иногородних сотрудников больницы. Муж был моложе Надежды Тимофеевны на шесть лет, и эта разница в возрасте тоже являлась стимулом к продолжению работы. Негоже пятидесятилетнему мужчине, еще не вышедшему из стадии расцвета сил, иметь жену-пенсионерку. Несообразно как-то.

Мужу, впрочем, Надежда Тимофеевна не выдержала и проболталась.

— У нас, кажется, начинается служебный роман, — сказала она во время вечернего чаепития с любимой мужниной пастилой. — Новенький доктор, Боткин, которому ты недавно регистрацию делал, кажется, закрутил с нашей заведующей.

— Оно и хорошо! — одобрил супруг. — Встретились два одиночества, разожгли костер любви…

— Косте-о-ор любви-и-и, — нараспев передразнила Надежда Тимофеевна. — Это не костер будет, а сама не знаю что! Заведующая-то у меня — ух!..

Надежда Тимофеевна сжала кулак и тряханула им в воздухе.

— …А Алексей Иванович — эх!

Кулак разжался, последовал снисходительный взмах рукой. Что, мол, с него взять, чего от него ожидать…

— Все эти мужики, которые на первый взгляд «эх», в смысле женского полу очень даже «ух», — возразил супруг. — Взять хотя бы нашего Кузьмина. Его уже начальник кастрировать пообещал, потому что человек и сам не работает, и половине женского коллектива не дает.

— Уволить как-то гуманнее.

— Уволить нельзя. Они с начальником кореши не-разлей-вода. — Супруг потер друг о друга указательные пальцы, наглядно демонстрируя степень близости начальника с незнакомым Надежде Тимофеевне Кузьминым. — Вместе погранучилище заканчивали, потом вместе в Таджикистане служили. Друзей увольнять нельзя…

Немая сцена, невольной свидетельницей которой стала Надежда Тимофеевна, длилась около минуты. Затем Алексей Иванович опустил руку и отошел от стола на пару шагов, а Ольга Борисовна зло сказала:

— А вы, Алексей Иванович, ловкач! Сами доведете, сами же успокаивать кидаетесь. Это вас в Кошкине вашем научили так четко клинья к одиноким женщинам подбивать?

Она прекрасно понимала, что говорит несправедливые слова, но ничего не могла поделать. Хотелось быть несправедливой, гадкой, и пусть ее все ненавидят, хотелось выйти одной против всего человечества, расставить ноги пошире, упереть руки в бока, смачно сплюнуть наземь, прищуриться и спросить: «Ну, кто здесь самый смелый? Выходи!»

В данный момент в роли всего человечества выступал доктор Боткин. Ему Ольга Борисовна все и высказала. Начала с подбивания клиньев, затем перешла на то, что нечего жалеть тех, кто не нуждается в жалости, а закончила напоминанием относительно того, что в рабочее время надо работать. Дежурного доктора заждались пациенты, нечего ему торчать без дела в кабинете заведующей.

Боткин слушал молча, только головой покачивал, словно удивляясь. «Удивляйся, удивляйся», — злорадно думала Ольга Борисовна, выдавая очередную колкую гадость. Перед тем как уйти, он спокойно и мягко сказал:

— Я приехал из города Мышкина, Ольга Борисовна. Вы запишите, пожалуйста, если запомнить не можете. Мышкин, а не Кошкин. Это игра такая есть — «кошки-мышки».

И ушел, тихонечко притворив за собой дверь.

Ольга Борисовна посидела немного в кабинете, а когда поняла, что успокоилась окончательно, умылась, заново накрасилась, переоделась и ушла домой на двадцать минут раньше положенного. По дороге заскочила в супермаркет и купила полулитровую бутылку виски, а на закуску к ней несколько лоточков с мясными нарезками и пачку ржаных хлебцев. Ржаные хлебцы с какой-нибудь копченостью, по мнению Ольги Борисовны, как нельзя лучше подходили под виски.

За вечер под сериалы, которые хороши тем, что совершенно не напрягают, «уговорилось» граммов триста. Под конец не думалось ни о том, насколько несправедливо устроен этот мир, ни об удачливой Светке, ни о хлопотной и неблагодарной работе. Вообще ни о чем не думалось, хотелось лечь спать пораньше. Спала Ольга Борисовна хорошо, крепким и безмятежным сном праведницы. Утром, несмотря на свое вечернее пьянство, проснулась бодрой и свежей, потому что хорошо выспалась и виски был из дорогих, качественный. Придя на работу, она общалась с Боткиным как обычно — ровно и сдержанно. Он тоже вел себя как обычно, словно никакого инцидента вчера не было, только старался не встречаться с Ольгой Борисовной взглядом.

Надежда Тимофеевна ждала дальнейшего развития событий. Она была уверена в том, что события непременно станут развиваться, медленно или быстро, но — развиваться. Жаль только, что пари заключить ей было не с кем.

Санэпидпозор

«На то и щука в море, чтоб карась не дремал», — гласит народная мудрость. Разумеется, караси и щуки живут в пресной воде, так что слово «море» здесь употреблено образно, но не в нем дело, а в щуках и карасях, точнее — в санитарно-эпидемиологическом надзоре и тех, за кем надзирают.

Как ни переименовывают органы, осуществляющие санитарно-эпидемиологический надзор, в быту их называют коротким и звучным словом «СЭС» — аббревиатурой от «санитарно-эпидемиологическая станция».

«К нам едет СЭС!» — сообщают главные врачи или их заместители на пятиминутках. «К нам едет СЭС!» — разносится по учреждениям скорбная весть. Почему скорбная? Да потому, что нарушения можно найти и в самом идеальном учреждении, а нарушения — это акты, выговоры, лишение премий, а нередко и увольнения. Увольнение — это еще не крайняя, то есть не высшая мера, положенная за нарушение санитарно-эпидемиологического режима, кое за что предусмотрена и уголовная ответственность.

Неудивительно, что к санитарно-эпидемиологическим проверкам тщательно готовятся.

Неудивительно, что окончание этих проверок нередко празднуют в узком рабочем кругу.

Только наивные и недалекие люди могут надеяться выйти сухими из воды или надеяться на то, что проверка не найдет ни единого нарушения. Что же тогда подумает о проверяющих их руководство? Подумает, что они били баклуши и проверяли спустя рукава. К тому же у всех контролирующих и проверяющих есть негласные планы — найти столько-то нарушений, выписать штрафов на такую-то сумму. А как иначе? Критерии непременно должны быть, ведь по ним оценивают работу того или иного сотрудника, того или иного подразделения, а если есть критерии, то должны быть и какие-то средние значения, некие ведомственные «планки».

Короче говоря, пришла проверка — открывай ворота и готовься к худшему.

Виктория Васильевна умела дружить с людьми, особенно с нужными. Рожает невестка? Нужна операция мужу? Отцу или матери надо проверить сердце? Всегда пожалуйста! Сделаем в лучшем виде и на самом высшем уровне! Поможем. Постараемся. В лепешку расшибемся, а угодим.

«Твори добро, и тебе воздастся». О внезапной, внеплановой проверке санитарно-эпидемиологического режима Виктория Васильевна узнала не накануне, а за три дня. Вполне достаточно для того, чтобы как следует подготовится. Жалко, что ее информатор не знал, какие именно отделения планируется проверить, но это уже не столь важно, потому что, по уму, к любой из проверок следует готовиться всей больницей. Ничто не мешает проверяющим по пути в неврологию заглянуть в эндокринологию и наоборот. Проверяющие нюхом, всей своей интуицией чуют, где можно «нарыть» больше нарушений. Именно туда они и направляются в первую очередь.

Схема подготовки к проверки была отлаженной, не первый раз и, увы, не последний. Виктория Васильевна собрала остальных заместителей главного врача (кроме заместителя по экономическим вопросам, до которой СЭС не было никакого дела), главную медсестру, диетсестру и всех заведующих. Предупредила, попросила, пригрозила в своей обычной манере. Обычная манера у Виктории Васильевны была строгая: «Если подведете — пеняйте на себя». Особо многозначительно она смотрела на Марию Егоровну, потому что к пищеблоку СЭС традиционно цепляется сильнее всего. Впрочем, за пищеблок у Виктории Васильевны душа особо не болела, потому что Мария Егоровна свое дело знала хорошо, в отличие от заведующей терапевтическим отделением Мараниной, вечно упускавшей из виду всякие мелочи, неважные с ее точки зрения, но крайне важные для проверяющих. То медсестра процедурного кабинета не сможет без запинки отбарабанить алгоритм действий при попадании биологических жидкостей на лицо и руки, то какое-либо ведро окажется неподписанным. Ведра положено подписывать, то есть писать на них, для чего они предназначены для пищевых отходов или, например, для раствора хлорамина, используемого при уборке. Не подписано ведро — одно нарушение, другое не подписано — два нарушения. Счет всегда в пользу проверяющих.

— Инна Валериевна, вы уж подтяните своих, — попросила Маранину Виктория Васильевна. — И чтобы накладных ногтей ни у кого не было…

Однажды в пятницу, после обеда, в самое что ни на есть «расслабушное» время, Виктория Васильевна нагрянула в терапию с проверкой и была поражена великолепием маникюра процедурной медсестры Дуковой, которая после работы собиралась идти к кому-то на день рождения. С тех пор она всякий раз напоминала Мараниной о накладных ногтях. Маранину это раздражало немерено, но виду она старалась не показывать.

С терапии Виктория Васильевна переключилась на патологоанатомию.

— Максим Григорьевич, к вам тысячу лет не заглядывали, — сказала она заведующему отделением Троицкому. — Не расслабляйтесь.

— При моей работе не расслабишься! — пошутил Троицкий, намекая на то, что ему-то как раз расслабляться никто не мешает — отделение находится на отшибе, начальство сюда практически не заходит, «пациенты» ни на что не реагируют.

— Максим Григорьевич! — Виктория Васильевна слегка повысила голос.

— Да понял я все, Виктория Васильевна, не первый же день работаю…

Приемное отделение, благодаря стараниям Надежды Тимофеевны, в дополнительной подготовке к проверке не нуждалось. Девяносто процентов всех проверок непременно затрагивают приемное отделение (около десяти процентов на нем и заканчивается), поэтому здесь привыкли к постоянной «боевой готовности».

В день прихода проверки выпадало дежурить доктору Боткину. Утром, еще до пятиминутки, Ольга Борисовна пригласила его к себе в кабинет, напомнила, что сегодня ожидается проверка из СЭС, и поинтересовалась, приходилось ли Алексею Ивановичу иметь дело с этой достойной организацией.

— Много раз, — улыбнулся Алексей Иванович. — И в качестве врача, и в качестве и. о. заведующего. К нам из районного санэпиднадзора часто приходили…

— Такая непутевая больница была?

— Ну почему же — непутевая? — укоризненно протянул Боткин. — Хорошая в Мышкине больница. Не такой, конечно, Вавилон, как наша, но по области считается одной из лучших районных больниц. Просто город маленький, куда ходить с проверками? В больницу, да в школу, да в детские сады. Вот и ходили каждый квартал.

— По-свойски так, наверное, ходили, — продолжила подпускать шпильки Ольга Борисовна. — Попьют чаю с коньяком, да и уйдут с миром.

— Нет, почему же — проверяли как положено. Вы не беспокойтесь, Ольга Борисовна, не подведу…

После пятиминутки Боткин задержался в кабинете заведующей. Поулыбался и вдруг удивил вопросом:

— Ольга Борисовна, а вы в Мышкине не хотели бы побывать?

— Агитируете или соблазняете? — прищурилась Ольга Борисовна.

— Приглашаю, — просто ответил Боткин. — А то, я смотрю, у вас мнение о Мышкине какое-то предвзятое. Думаете небось, что это убогое захолустье, а на самом деле это…

— Российская Венеция! — сыронизировала Ольга Борисовна.

— Российской Венецией называют город Вышний Волочек, — поправил Мышкин, то ли не уловив иронии, что ли игнорируя ее. — Там тридцать, кажется, мостов. Вышневолоцкие каналы и шлюзы построены в начале восемнадцатого века…

— Я просто пошутила, — поспешно перебила Ольга Борисовна. — Спасибо за приглашение, Алексей Иванович, но у меня, к сожалению, вряд ли найдется время…

— Не спешите отказываться, Ольга Борисовна, у нас так хорошо. Город интересный, места красивейшие, рыбалка знатная…

Ольга Борисовна представила себя на рыбалке, и ей стало смешно. Сидеть под дождем в брезентовой накидке и резиновых сапогах на берегу реки, следить за поплавком и время от времени делать обжигающе согревающий глоток водки из стоящей под рукой бутылки… Такие «удовольствия» были не по ней.

— …а я в прошлом году баню отстроил заново. Копил на ремонт дома, а потом понял — до смерти не накоплю при таких темпах — и вложил все в баню. Хотите — парную, хотите — сауну…

Картина дождливой рыбалки сменилась клубами пара, из которых проглянул голый доктор Боткин, ожесточенно нахлестывающий себя огромным березовым веником и ухающий от удовольствия.

— …есть интересные памятники старины, — продолжал соблазнять Боткин, — приезжайте, не пожалеете. Мама моя любит гостей, вы ее не обеспокоите и не стесните…