Помоги проекту - поделись книгой:
— Да вот, повело, — пожал плечами охотник. — Урод урода стоит.
Шутке рассмеялись все, даже Жекэч, хотя последний — не слишком искренне. Однако тут появился Валерик, и по тому, как масляно блестели его глаза, причина опоздания была ясна даже Эменецу, по малости лет не слишком разбиравшемуся в сердечных тайнах. Веселье возобновилось, и под дружеские подначивания смущенный Валерик с преувеличенным усердием принялся за шкуру.
— Что, Валерик, — лукаво спросил Дюмша, — когда свадьбу играем?
— Не понимаю, о чем ты, дядюшка…
От дружного хохота птицы встревоженно запорхали над лесом. Даже шаман усмехнулся в бороду, продолжая старательно обрабатывать шкуру — в этом деле он не отставал от других и даже самому себе не признавался, что поспевать с каждым годом становилось все труднее.
— Ладно, — сдерживая улыбку, сказал Аше, — шутки шутками, а работы еще много. Времени мало. Кауакан, подсуши еще шкурок, пожалуйста.
Тот кивнул и направился к большому чану с густой смесью золы, в которой в течение нескольких предыдущих дней вымачивались выскабливаемые нынче шкуры. После снятия с добытых животных, чтобы кожа не сгнила, ее требовалось обработать — соскрести шерсть, мездру, продубить. Дублением занимались женщины, эта часть ритуала была доступна только им, так же как скобление — только мужчинам. Для облегчения же очищения от шерсти и подкожной ткани шкуры обрабатывали золой. Перед скоблением нужно было, чтобы вода стекла. Однако шкуры вымокали настолько обильно, что поднять в одиночку их становилось почти невозможно, и оставалось под силу только Кауакану.
— Занимайся делом, когда занимаешься делом, — глубокомысленно сообщил Гахерис.
— Кто это сказал? — заинтересовался Дюмша.
— Один поэт древности, Лем. Он жил очень далеко отсюда, где-то там, — Гахерис махнул рукой в сторону болот, подразумевая, видимо, необозримый мир за ними.
— Меньше умничай, больше руками работай, — проворчал Жекэч. — Это уже Жекэч сказал, если кто не знает. Не успеем обработать, шкуры стухнут, бабы зимой мерзнуть будут.
Эменец удивленно поднял брови, стараясь, чтобы получилось совсем по-взрослому.
— Так ведь у нас уже есть шкуры, эти только про запас!
— А вот как зима холодной будет, все шкуры заберем мы, греться, — сострил Жекэч.
Кауакан гулко засмеялся шутке, но его никто не поддержал.
Шаман внимательно следил, как за скребком тянутся длинные белые полосы мездры, и размышлял о сущем. Чем старше он становился, тем чаще эта тема приходила в голову. Странно, о вопросах вселенной думаешь на рассвете и закате жизни, зрелые же годы обычно продвигаются под знаком усердной работы во благо рода и семьи. Пусть даже именно он такой работой занялся, уже немало проплутав по тропинкам судьбы. И хотя старым себя не считал, полагая, что подобные мысли — первый признак приближающейся смерти, но сейчас почему-то очень явно ощутил тяжесть прожитых лет.
Пожалуй, никто уже не помнил его настоящего имени. Поначалу шаман старался особо его никому не называть, памятуя о наставлениях учителя, что имя человека — ключ к человеку. «Знаешь прозвище — это одно, оно открытая дверь в парадное. А вот имя — черный ход в чулан души, хранящий сокровенное», — говаривал тот. Со временем все так и привыкли — молодежь называла «бабай», что значит — старший, люди в летах — просто шаманом, что, впрочем, в разных устах звучало по-разному. Когда произносил Жекэч — то саркастически, Аше дружелюбно, все прочие — с уважением.
Сам же шаман имя свое уже давно не решался сказать даже наедине с собой. Не то, чтобы он действительно опасался злых духов, в которых особо уже и не верил, однако произнесение давно не звучавшего слова напрочь развеяло бы ту своеобразную священность, которую оно поневоле приобрело.
— Мне не дают покоя люди, которых мы видели на болоте, — прервал молчание Дюмша. — Ведь никаких известий от наместника не было. Слухи тоже не ходили. Тогда было бы по крайней мере понятно, чего ожидать. А тут…
— Банда?.. — радостно вскинулся Эменец.
— Тьфу на тебя, откуда в наших краях банда? — добродушно прогнусавил Марвак. — Торговые пути далеко, селян грабить не получится — сами селяне не позволят. Это раньше здесь был центр мира, а теперь обычное захолустье. Вон, у шамана поспрашивай, он историю знает, — добавил Марвак, видя удивление мальчика.
Шаман кивнул.
— На месте Саорвая раньше стоял большой морской базар. Раньше, — уточнил он, — потому что несколько веков назад море отступило, и пришли пески. Нынче Саорвай — небольшая деревня на краю пустыни. Но неподалеку остались развалины старого города.
— Все течет, все меняется, — вздохнул Гахерис. — Что-то будут говорить о нас? Впрочем, сегодня это неважно. Шевеление на болотах может означать что угодно. И неплохо бы знать, что именно.
Шаман промолчал. Он начинал подозревать, что именно это означает, но подозрения очень не нравились. И он, честно говоря, предпочел бы незнание.
Кауакан вытащил из чана еще несколько прозоленных шкур и бросил на деревянного козла, давая стечь воде.
— Пойдем, — встал Жекэч, — время обедать. Кому-то надо остаться. Красть, конечно, вряд ли кто что-нибудь будет, но раз уж поблизости ходят бродяги, надо быть начеку.
Остаться решили шаман и Валерик. Шаман — потому, что не хотел лишний раз преодолевать путь до села, все-таки уже не молод, а Валерик — потому, что опоздал.
—…Мать говорит, собираешься уехать, получать образование? — поинтересовался шаман, когда они вдвоем с трудом переложили шкуру с козла на бревно и принялись с противоположных сторон ее скоблить.
— Угу, — Валерик почесал за ухом, оставив на щеке забавный зольный след. Шаман весело хмыкнул, увидев его. Валерик понял и вытерся. — Не знаю, зачем мне это нужно, но мама велит идти в мир, как она говорит, и научиться его познавать. Получить образование, говорит она, это первая ступень. Какая ступень, к чему ступень? Зачем мне это?
— Образование — это, брат, такая штука, которую просто так не объяснишь, почему нужна. Вроде и не надо, да и без нее тяжко. А потом, когда чего-то узнаешь, хочется знать еще и еще. Тогда начинается наука, а она уже сродни магии. Но магия — удел избранных… Видел ли ты, друг мой, мага?
— Нет, — огорченно признался Валерик, — никогда.
— И я не видел, если честно, — сообщил шаман. — Фокусники, что на ярмарках выступают, не в счет. То, что они колдуют, тот же Жекэч может сделать с двух дней подготовки. Магия, братец, штука очень личная. Либо ты маг, либо нет. И все. Научиться волшбе нельзя, если нет способности. А наука — она тот цвет имеет, который любой может понять. Если осилит грамоту, конечно.
— Вот и мама так говорит, — уныло кивнул Валерик. — Но я бы лучше остался здесь. Мать хочет, чтобы я после образования к тебе в ученики пошел, бабай, да зачем я тебе нужен буду тогда?
Шаман хмыкнул и тоже почесал за ухоом.
— Мать твоя умная женщина, ты ее слушай внимательно. Помню, когда Апсдай, отец твой, привез ее, хрупкую робкую девчонку, всем строго запретил хоть что-то говорить даже соседям. Видать, сильно она кому-то насолила. Хотя кому по молодости-то? Эх, мрачный и жестокий мир держится на крови и силе. Много в нем есть хорошего и светлого, но и зла тоже хватает. Помни об этом, друг мой, и не дай ему себя испортить. Мир — он как затаившийся хищник, постоянно ждет, когда ты допустишь ошибку. И если ошибешься, не простит. Причем ответ может спросить не только с тебя. Мир способен сломать душу, но если удержишьсяся и не падешь, то станешь таким же, как твой отец.
— А скажи, бабай, — попросил Валерик, — каким он был?
— Так ты, наверное, всех уже спрашивал? — усмехнулся шаман.
— Угу, — смущенно подтвердил паренек. — Но тебя — нет. Не доводилось.
— Да, — согласился шаман, — меня — не спрашивал. Апсдай был замечательным человеком. Большим, сильным и добрым, как Кауакан. Умным, как Гахерис. Веселым, как ты. Мог быть язвительным, как Жекэч. Порой мне кажется, что люди нашего рода имеют какие-то его черты по отдельности, будто Апсдай не погиб, а растворился в нас. Думаю, он был бы рад, что ты едешь учиться, но не стал бы настаивать на образовании, а позволил бы тебе выбрать. Уехать или же остаться здесь и работать вместе со всеми на благо села.
— А мать неволит, — пожал плечами Валерик. — Так что, если я откажусь?
— Проблема свободы воли вечно преследует человека, — заметил шаман многозначительно. — Давным-давно, когда еще в мире были эльфы — а они были, тому есть немало свидетельств, хотя их уже пытаются оспорить — подобные задачи решались проще. Было много богов — кому хочешь, тому и веришь. Или в того веришь. Но пришел Табип, ушли эльфы, затем с остатками старых идей была похоронена и религия Табипистов… хотя и нынче еще существуют секты — наследники старых религий. Но действительная идеология той веры умерла вместе с падением Тратри. Ты ведь знаешь, что такое Тратри?
— Древнее королевство? — полуответил, полуспросил Валерик. Некоторые моменты истории общеизвестны, но шаман эрудицией паренька явно интересовался неспроста.
— Частично да. Но также и половина мира той эпохи. Не потому, что границы охватывали действительно половину земли, далеко не так. По величине Тратри был всего лишь четвертой или пятой страной. Однако идеи, родившиеся в той далекой земле, влияли на весь мир. Сильно действовало и то, что Тратри располагался на землях центральной области еще более древней империи Ионафат. По сути, лишь с крушением старых святынь империи пришел конец и Тратри. Ведь его идеи были во многом продолжением традиций Ионафат, а значит — эльфов. У эльфов же не существовало свободы выбора, и даже выбора как такового. Просто потому, что они не знали этого понятия. Они всегда были свободны, а возможность выбора познается только тогда, когда существует иная возможность либо полное отсутствие какого-то выбора вообще.
— Смутно говоришь, бабай, — отозвался Валерик. — То выбор есть, то нет, не понимаю.
— Так и должно быть, — кивнул шаман. — Иначе невозможно. Между эльфами и людьми в смысле земном разница была небольшая — главным образом продолжительностью лет. У них даже могли рождаться дети. Но в мировоззрении и понимании между нами была такая пропасть, которую не помогли преодолеть многие сотни лет совместной жизни. С чем это было связано? Пожалуй, именно с долголетием. Человечий век короток — мы спешим узнать и познать как много больше за отведенные годы. Эльфы же такой проблемы не имели, и потому вполне могли подождать события или действия век-другой, пока обстоятельства не сложатся благоприятно. Опять же — скажу откровенно — вероятно, причина различий совсем в другом. Нельзя понять эльфа, не будучи им, поэтому можно делать лишь предположения. Однако я так думаю, потому что полукровки, обладавшие подобно эльфам долголетием, в конце концов уходили к ним, и хотя их там часто принимали враждебно, к людям не возвращались. Почему? Да все потому же — их мировоззрение сильно менялось с прошествием веков. Правда, были исключения — например, тот же поэт, которого вспоминал Гахерис, — Лем.
— Ты знаешь о Леме? — удивился Валерик.
— Разумеется. Я ж все-таки старше Гахериса, — усмехнулся шаман. — И даже Кауакана. Лем — известнейшая фигура в истории Тратри. Достоверно известно, что он жил по крайней мере лет триста и натворил очень много. Где умер, никто не знает, последние упоминания относятся к годам перед великой смутой. В результате которой, собственно, и произошло падение Тратри и смена идей, господствующих в мире.
— Тогда же ушли эльфы.
— Да. Так говорят. Но, по-моему, уходить они начали гораздо раньше. Просто накопление ошибок и недостатков старого мира привело к противоречиям, решить которые прежними методами было невозможно. Впрочем, — шаман махнул рукой, — это измышления, которые никакого отношения к реальности не имеют, разве что случайно. Так вот, о свободе выбора. У нас она есть. У тебя она тоже есть — причем гораздо шире, чем у меня. Я долго уже на свете не задержусь, — шаман вновь усмехнулся, подумав, что, вот она, мысль о старости, и появилась, — а ты молод, пока наживешь седины, как у меня, еще столько всего произойдет! И будет множество распутий, на которых придется выбирать судьбу. Да, друг мой, не судьба выбирает, а судьбу выбирают. Пусть многие говорят иначе, но то идеи, о которых не стоит задумываться самостоятельным людям. Они свойственны слабым духом. Хотя сегодня много таких. И становится все больше, слишком привлекательна для человечка мысль, что не нужно ни за что отвечать — вроде как всему виной судьба. Или боги, судьбу определившие. Выбирай, Валерик, и не страшись выбора. Только сильным дается такое право. Эльфы не умели выбирать — и где они сейчас? Ушли, да. Но почему ушли? Кто знает. Быть может, потому, что мир стал для них слишком быстр и непредсказуем. Они не знали свободы воли — и мир отторг их, хотя всего пару тысяч лет назад о конце владычества эльфов вряд ли кто мог даже предположить. А человек — поверь мне — останется надолго. Некий древний мудрец говорил презрительно: «Человечек… Кучка плоти и крови и масса амбиций. Кто он? Что он? Грязь! А туда же, хочет править вселенной! Хи!» Мудрец был эльфом, и почему-то забывал, что сам состоял также из плоти и крови. Впрочем, он на большее не претендовал, править вселенной не стремился, так что его презрение понятно. Мы же, люди, видим цель, достигаем ее, но не останавливаемся — идем дальше! Мы выбираем далекий горизонт, тогда как эльфы оставались на месте. И даже пусть достигнутое ими совершенствовалось до границ возможного, недаром они слыли искусными музыкантами, мастерами и художниками… однако за те самые границы возможного они выйти не смогли!
Впрочем, есть разница между свободой выбора и воли. Свобода выбора, Валерик, это когда ты можешь делать то-то или то-то. Или не делать ничего. По большому счету, эльфам она доступна. А вот если из всего ты выбираешь то, что должен, а не то, что хочется или чего от тебя ждут другие, — это уже свобода воли.
Шаман весело глянул на скрывающего зевоту Валерика:
— Уже спишь? Правильно, я в твои годы тоже мало слушал, больше делал и узнавал сам. Все через это проходят. Когда уезжаешь?
— Дней через десять-пятнадцать. С караваном. — Валерик уже как будто и не высказывал недавних сомнений.
— Так хорошо, — одобрил шаман. — Будет начало науки. Общайся побольше с караванщиком, он тебе много правды жизни преподаст. Конечно, не делом, а на словах — но все великие дела потомкам передаются словами.
— Эменец бежит, — сказал Валерик, выскабливая со шкуры остатки шерсти.
— Наверное, забыл что-то. Или решил нам поесть принести.
— Эменец? — засмеялся Валерик. — Да ни за что и никогда!
Мальчик был бледен как снег. Но не от бега.
— Беда, — выпалил он, задыхаясь. — Беда в селе. Ты нужен, бабай. И ты, Валер, беда у тебя дома.
Валерик стрелой промчался по улице, не обращая внимания на камешки, коловшие босые ноги. Около избы толпился народ. Люди вели себя как-то странно: стояли, вытянув шеи, и заглядывали в открытую дверь. Валерик растолкал всех, отодвинул Кауакана, неожиданно покорно отошедшего в сторону.
Фария с белым, как снег, лицом, на негнущихся ногах двигалась от очага к столу, подавая обед. За столом сидел давешний скелет с болота. Теперь, при ближайшем рассмотрении, череп оказался не совсем голым — мертвая, высохшая потрескавшаяся кожа обтягивала его, в мелких трещинах было черно. Мертвец заторможенными движениями скрюченных пальцев, почти, но не полностью лишенных сухожилий, брал куски мяса и подносил ко рту. После нескольких жевательных движений глотал, но путь пищи был очевиден — сквозь мертвую требуху и ветхий рваный плащ она вываливалась на пол.
Все это Валерик заметил походя, набрасываясь на незнакомца, которого инстинктивно счел врагом и причиной беды. Почему-то не возникло никакого недоумения по поводу вялости братьев и родовичей. И в самом деле, что странного в том, что некий труп самостоятельно пришел к нему в дом и ест его еду, а все собрались вокруг и любуются дивом?
Пришелец неторопливо, но как-то очень быстро развернулся навстречу летящему Валерику и накрыл лицо паренька своей кистью. Негромко хрустнуло. Валерик мешком повалился на пол. Голубые глаза непонимающе уставились вниз.
Громко ахнула Фария, вышла из ступора и, схватив ухват, огрела пришельца по голове. Череп слетел с плеч и закатился в угол. Обезглавленное полуистлевшее тело, закутанное в ветхий черный плащ, с глухим стуком свалилось рядом с Валериком. Наваждение разом спало. Криком закричала Руня, но Марвак тут же взял ее под руку и увел. Могучий Кауакан подхватил начавшую оседать мать и принялся успокаивать, однако глаза его невидяще смотрели на лежащего ничком брата. Гахерис перенес Валерика на кровать и пытался привести в чувство. Аше с Жекэчем, как самые опытные, насыпали пепел и золу на останки скелета, чтобы остановить злую силу.
— Прочь, прочь, — бормотал шаман. Народ расступался, давая дорогу, но старик не замечал этого. Призрачная атмосфера зла, несчастья, не дававшая покоя вот уже несколько месяцев, смутные ощущения, невнятно отражавшиеся во снах, сгустились сейчас в почти ощутимую завесу черноты, исходящую от обезглавленного тела и того темного сгустка в углу. Окружающее стало восприниматься безумными красками, яркими или тусклыми, но шаман не удивился этому, а принял как должное. — Прочь, прочь, — бормотал он, но не родовичам, что и так пропустили без вопросов, а тому неосязаемому, неведомому Нечто, присутствие коего ощущал.
— Бабай, помоги, — выросла впереди необъятная фигура Кауакана, и шаман, не размышляя, подчинился отчаянному зову. Старший сын Фарии представлялся ярко-синим столбом огня, который могуч, но который не может обжечь, и потому беспомощен пред неизвестным.
Изумрудно-зеленое слабое пламя, обильно вытекающее из тела, распростертого на ложе, тут же без следа рассеивалось в пространстве. Шаман, чувствуя в себе силы его задержать, напрягся как мог. Но сколь часто бывает, что мы ощущаем в себе способности, которых нет… Быть может, раньше он и смог бы что-то сделать, но с годами силы оставили старика, и пламя молодой жизни неудержимо вытекало меж пальцами шамана, тая в тревожном вечернем сумраке.
— Фарид, — шептал он непослушными губами, нарушая многолетний неданный обет, — именем моим заклинаю: вернись! Фарид Лемон Деодери…
— Бабай, — тряс шамана за плечо Кауакан, — бабай! Хоть что-нибудь сделай!
Но когда старик поднял залитое слезами лицо, Кауакан все понял и отпустил шамана. Оглядевшись, богатырь узрел безголовое тело и, страшно зарычав, набросился на него. Гахерис, представляющийся темно-багровым колышущимся огнем, увлек шамана к бездвижной Фарии. Однако, лишь только тот склонился над женщиной, мрак сгустился в избе.
— Мертв он, мертв, — проскрежетала голова. Шаман с ужасом уставился на нее. Впервые за много времени он видел настоящее чудо, хотя, воистину, предпочел бы больше никогда, никогда с подобным не сталкиваться. Череп, едва прикрытый иссохшей кожей, с остатками хребта и сухожилий, едва шевелил челюстью, и слабый поток воздуха позволял издавать звуки. Которые с трудом, но можно было разобрать.
Но злая магия, несомненно, вмешалась в происходящее.
— Он мертв, — снова раздался скрежещущий звук. — И больше не подымется. Радуйтесь, люди, ибо его доля лехше моей.
Шаман с трудом нащупал столешницу и опустился на пол. Ноги не держали. Краем глаза он видел, как напряженно стоит Кауакан, сжав кулаки, Гахерис с мотыгой наперевес и остекленевшими глазами, морщинистое лицо старой Рае страшно побелело, но вдова держалась и как-то отстраненно ухаживала за Фарией.
— Давным-давно, — в мертвой тишине начался неторопливый рассказ, будто менестрель приехал веселить на праздник, — я, Хвин Эрсон Кайн, был столь неосторожен, что вступил в схватку с властительницей болот. Битву я проиграл, был порабощен властительницей и многие века пробыл в ее власти. Когда она отлучилась в одно из своих многочисленных шествий по миру боли, мне удалось освободиться. Но горе вам, живые, ибо поздно, поздно случилось сие! Ворлем ныне полна сил и решимости вернуть владения под свою длань. Первые ряды войска ейного уже недалече. Я не скажу, ибо не знаю, как…
Шаман, ощущая, как его затягивает в темную бездну, отчаянно рванулся… но удалось лишь дернуть рукой благодаря безмерному усилию. Однако он задел локтем Жекэча, чем вывел того из забытья. Жекэч, недолго думая, шагнул вперед и неторопливо наступил тяжелым сапогом на череп. Ветхая кость хрустнула и промялась.
— Дюмша, — промолвил он, — что-то тут воняет смертью. Давай, дружище, подметем. А то остальные, вишь, как столбы уставились.
Люди зашевелились, выходя из леденящего ступора. Шаман невидяще смотрел вдаль, в сторону болот, словно пытался узреть, откуда надвигается угроза. Уже не в первый раз в жизни он не знал, что делать, но никогда еще незнание не было таким беспросветным. Небо было обычным, помеченным кое-где облаками, каким бывает вечернее небо поздним летом, но казалось, будто опасный мрак клубится над горизонтом, простираясь от края до края и постепенно приближаясь.
Завыла-запричитала очнувшаяся Фария. Аше попытался утешить женщину, но Рае быстро спровадила его и остальных. Народ потоптался возле избы, пообсуждал чудо… и разошелся. Не только шаман находился в смятении. Произошедшее требовалось осмыслить всем. Лишь несколько дней спустя придет осознание грядущей страшной беды и необходимости что-то менять.
Солнце село. Сгущался сумрак, обильно заполненный туманом, идущим с болот. Шаман лежал в полузабытьи у себя дома. Грезы бесчисленных минувших дней вставали пред глазами, несбывшиеся надежды и мечты, утраченные возможности, свершенные ошибки, сотни и тысячи людей и эльфов, других существ, которых знал Лем в своей необычно долгой даже для полуэльфа жизни, — сотни друзей и врагов, давным-давно почивших. Среди всех лиц шаман увидел печального Валерика, с укором глядящего на него и словно бы вопрошавшего: «Что ж ты не удержал меня, старче?»
— Самое страшное, Валерик, это разочароваться в самом себе, — прошептал Лем. — Даже драгоценнейшим — именем своим — пожертвовав, не смог вернуть тебя. Слаб я. Стар. Не сумел. Моя вина.
Но печальный лик не смягчился.
Аше тоже грезил в полудреме. Что чудилось уважаемому старейшине, никто не может знать. Быть может, то же, что и шаману. Быть может, иные картины вставали перед глазами, однако не содержалось в них доброго. Хвин Эрсон Кайн принес с собой тьму в умы и души людей.
Туман упрямо проползал под дверью и, стелясь по полу, постепенно заполнял комнату, поднимаясь все выше и выше. Глубоко в своей норе сдохла мышь. Ворсинки шерсти на ложе Аше, которых коснулся туман, побелели. Когда Аше, неспокойно ворочаясь, провел ногой по белому пятну, белая шерсть рассыпалась в прах, словно ей был не один год, а по крайней мере сотня.
Непроницаемый белесый мрак заполнил село. Ни единого звука не раздавалось в нем, даже собаки молчали.
Солнце село. Наступила тьма.
Поделиться книгой: