Москва тюремная

Уже много позже, анализируя ситуацию, Отари сам удивлялся — как мог он, человек осторожный и расчетливый, пойти на такую авантюру?

Связываться с этим долгом не было никакой нужды: работы много, денег мало... Но, с другой стороны, отказать, а тем более родственнику, означало уронить свой авторитет вора в законе. Да и фирма была вроде бы бесхозной, без собственной «крыши». И потому Шенгелая, недолго думая, согласился помочь.

Через два дня Мамука и еще двое бойцов, взяв с собой все необходимые документы, отправились в офис к должнику — наезжать. Кидала пообещал разобраться, попросив заехать через несколько дней.

«Да они тебя за лоха держат! — возмутился Шенгелая, выслушав рассказ телохранителя. — Давай я в следующий раз сам поеду !..»

Беседа со злостными должниками происходила на удивление мирно: узнав, кто перед ними, коммерсанты тут же сникли, безропотно отдав двадцать штук баксов наличкой, в новеньких стодолларовых купюрах. Но уже через пять минут, на автостоянке, Отари, Мамука и еще двое бойцов были захвачены бойцами СОБРа. Шенгелая, несколько раз получив по голове дубинкой, тут же свалился в ноздреватый февральский сугроб. Нападавшие выглядели настолько устрашающе, что сопротивление казалось бессмысленным. И уже спустя час, кляня собственную гордыню, молодой вор Отарик сидел на Шаболовке, в штаб-квартире московского РУОПа.

Подлецы-должники предусмотрели абсолютно все: и первая беседа с Мамукой, и вторая — с самим Отари, тщательно фиксировалась портативным диктофоном и скрытой видеокамерой (на что предварительно была получена соответствующая санкция). Этих записей, свидетельских показаний, а также помеченных стодолларовых купюр оказалось достаточно для возбуждения против него, Мамуки и двух бывших там же бойцов дела по статье 163, часть 3 («Вымогательство, совершаемое: а) организованной группой; б) в целях получения имущества в крупном размере»). Вор в законе Отарик, которому грозило от семи до пятнадцати лет с конфискацией имущества, безусловно, шел бы на процессе «паровозом».

Подельников упрятали в изолятор временного содержания «Петры», что на Петровке, 38, но спустя неделю разбросали по столичным ИЗ. Так Отари Константинович Шенгелая оказался в ИЗ № 77/1 ГУВД г. Москвы, более известном как Матросская Тишина...

* * *

На «сборке» в «Матросске» Отари вел себя тихо и скромно. Памятуя, что рядом с ним могут находиться настоящие законники вроде Шакро, он не гнул пальцы, не косил под заматеревшего на этапах и пересылках бродягу. Несмотря на жуткую духоту, Шенгелая не снимал рубашки — воровская татуировка, столь неосмотрительно выколотая в Тбилиси несколько лет назад, могла вызвать любопытство опытных сокамерников.

В «сборочной» камере содержалось еще несколько кавказцев: двое грузин, мингрел, курд и армянин. Они держались сообща, корпоративно, но ставший первоходом кавказский «апельсин» и не думал составлять им компанию. Отари не знал про этих людей абсолютно ничего и, справедливо готовясь к худшему, предвидел возможный вопрос блатных: мол, если ты действительно вор, то почему ты с этими якшаешься?!

По ночам со двора гремели постылые звуки шлягеров, передаваемых FM-станциями. Радио использовалось администрацией в качестве «глушилки», чтобы помешать   арестантам   перекрикиваться   с   другими   камерами.   Несмотря   на это, внутритюремное общение шло в «Матросске» полным ходом; «малявы» передавались через арестантов, уводимых на новые «хаты», через баландеров и подогретых вертухаев. Кто-то искал подельников, кто-то — просто знакомых, кто-то советовался с авторитетами... Шенгелая подозревал, что Мамука или кто-нибудь из его бойцов также сидят в этом ИЗ, но как переправить «маляву», не знал. А спрашивать не хотелось — по вполне понятным причинам...

Первоход сильно страшился будущего. Звание вора в законе, казавшееся ему на воле абсолютным, тут, в ИЗ, могло бы выставить его обладателя в весьма сомнительном свете. Отари понимал: то, что могут простить обыкновенному арестанту, ему простят вряд ли. Потому что спрос с него, вора в законе, будет куда большим, чем с любого другого. Тут, на «Матросске», не было ни верного телохранителя Мамуки с его скорострельным «зиг-зауэром», ни бойцов, которые защищали бы босса под страхом высылки в нищую Грузию, ни умопомрачительного джипа, наводящего страх своим видом, ни даже беззащитного охранника паркинга, перед которым можно было безбоязненно гнуть пальцы, кошмаря своим высоким званием...

Тут каждый отвечал за себя.

Вспоминая «крестного отца» Важу с его рассказами, арестант напряженно размышлял, и ход мысли его был примерно таков: если он действительно дал лавэ на общак, если он и в Москве честно отстегивал со своих доходов, значит, он оказывал воровскому братству помощь. И в том, что Важа от имени братвы «короновал» его на законного вора, нет ничего противозаконного. А коли так — он, Отари Константинович Шенгелая, имеет полное право рассчитывать на достойное обращение со стороны сокамерников. Покупка «коронации» и последующие взносы в общак были обыкновенной сделкой. Он вкладывал в общак деньги, получая взамен «товар» — под этим Шенгелая понимал уважение и вес в обществе. Ну и пусть он не знает, как правильно зайти на «хату», ну и пусть не сможет рассказать о последних сходняках (куда его, «апельсина», никто никогда не пригласит)! В конце-то концов, каков Отари ни есть вор, но все-таки вор, с ворами в законе в следственных изоляторах ничего дурного не случается!..

Но это было не более чем самоуспокоение. Размышляя о будущем, «апельсин» ощущал в себе безотчетный страх. И Отари впервые пожалел о купленном титуле вора — теперь, вспоминая времена, когда он работал в сабутарлинской шашлычной, «апельсин» считал их лучшими в своей жизни.

На третий день Шенгелая выдернули к адвокату. Встреча с защитником (тоже грузином) внушила некоторый оптимизм.

Во-первых, о неприятности, произошедшей с родственником, стало известно Важе, который, памятуя о «крестнике», вчера специально прибыл из Тбилиси в Москву. Именно он и нанял попавшему в беду Отарику этого адвоката.

Во-вторых, ситуацию можно было бы переиграть, если бы кто-нибудь из людей Шенгелая, бывших на фирме, за соответствующие деньги согласился бы взять вину на себя. Ну, хотя бы Мамука...

В-третьих — и это самое важное! — адвокат пересказал подзащитному инструкцию Важи, как следует вести себя в тюрьме, а также передал «маляву», в которой кавказский вор пояснил, что ему, Отарику, как вору положено, а что — нет.

«Важа Ираклиевич пообещал поговорить о ваших делах с авторитетными земляками, которые постоянно живут в Москве, — сказал адвокат. — А главное, просил передать, чтобы вы вели себя спокойно и ничего не боялись. Ваше положение не только обязывает, но и дает право... »

Отари выдернули со «сборки» на пятые сутки, незадолго до полуночи. И уже спустя пятнадцать минут он стоял в общей камере «Матросски».

В углу глухо бубнил телевизор, у зарешеченного окна — еще один. Скупые отсветы телеэкранов отбрасывали на лица сидящих причудливые синеватые блики. Удивительно, но на вошедшего никто не обратил внимания — даже голов не обернули.

Странно, но после беседы с адвокатом Отари Константинович ощущал себя легко и непринужденно. По крайней мере того страха, который терзал его на «сборке», теперь не чувствовалось. За него обещали хлопотать, ему помогут... У него есть влиятельные заступники. Да и сам он, в конце концов, вор в законе!

— Мир этому дому! — степенно, с показным достоинством произнес Шенгелая, вспомнив, что именно таким образом следует приветствовать «хату» уважаемому человеку, впервые туда попавшему.

Несколько арестантов обернулось.

— Ну, здравствуй... Ты кто? Первоход смело шагнул вперед.

— Отарик, вор грузинский.

После этих слов среди арестантов воцарилась напряженная тишина. Слышно лишь было, как по одному телевизору дикторша новостей НТВ рассказывает об операции «Закат-2», проведенной столичным РУОПом против солнцевской группировки, да голос глупой эстрадной певички, перекрывающий дикторшу из другого телевизора: «Криминала тут в натуре не слыхать и не видать... »

— Ты — вор? — из темного угла поднялась нескладная долговязая фигура. Шенгелая лишь заметил, как недоверчиво блеснули глаза в неверном свете телеэкранов. — Из Грузии?

— Вор. А ты кто? — окончательно сжигая за собой мосты, пошел в наступление Отарик.

— Гамарджоба, батоно! — неожиданно приветливо поздоровался неизвестный и тут же перешел на грузинский язык.

Как выяснилось через несколько минут, сорокалетний Гурам Анджапаридзе тоже был тбилисцем. Правда, в Грузии он не жил уже лет пятнадцать, предпочитая работать в России. Судя по всему, Анджапаридзе имел значительный вес в криминальных сферах; эту камеру он «смотрел» по поручению воров, сидящих теперь на «спецу», в бывшем режимном корпусе № 9. Но о том, что на его «хату» должен заехать вор Отарик, почему-то не знал...

* * *

Даже в самых смелых мечтах Шенгелая не предполагал, что все произойдет именно так.

На новой «хате» ему отвели лучшее место — на нижней шконке в углу, рядом с окном. «Смотрящий» Гурам, памятуя о землячестве, законах грузинского гостеприимства, а также о высоком статусе нового постояльца, угостил его лучшим, что было в камере, подогрел уважаемого человека блоком «Мальборо»...

И уже через день завел неспешную, размеренную беседу.

Мол — пусть дорогой батоно Отари не обижается, но ему, Гураму, раньше о нем слышать не приходилось. Конечно, это нисколько не умаляет заслуг Отарика — мир велик, и знать все про всех решительно невозможно. Как там теперь на воле? Что нового в Грузии? Говорят, недавно в Кутаиси был большой сходняк — Отари, конечно же, в курсе? Вроде бы воры установили премию за поимку киллера, который Шакро Какачия в Берлине вальнул (при упоминании о Шакро-старом Шенгелая опустил взгляд). А вообще, на тюрьме полный ментовский беспредел: передачи отметают, а если мусору чья-то «вывеска», лицо то есть, не понравится — сразу такого человека в карцер. Конечно, жулики, которые теперь на «спецу», борются с таким положением вещей... А как намерен поставить вопрос Отари?

Гурам говорил по-русски из соображений тюремной этики: уж если на «хату» заехал вор, то беседу с ним «смотрящего», если она касается арестантской жизни, должны слышать все сокамерники.

Отари отвечал кратко, уверенно, но, как видно, все больше невпопад. И это не могло не укрыться от проницательного Гурама.

— Извини за нескромность, — вкрадчиво спросил «смотрящий», скосив взгляд на воровскую татуировку, — а кто и где тебя короновал?

Шенгелая назвал «крестных отцов» — судя по всему, их имена ничего не сказали Анджапаридзе.

Еще несколько тонких вопросов, еще несколько имен уважаемых людей, упомянутых как бы вскользь (людей этих Шенгелая, естественно, не знал) — и «смотрящий» плавно съехал с темы.

Любая ошибка, любой промах наносят по репутации авторитета или человека, причисляющего себя к таковым, огромный удар. И исправить прокол, особенно если он допущен при первом знакомстве, порой очень нелегко... Шенгелая понимал, к чему «смотрящий» задает так много вопросов, понимал, что авторитет его безвозвратно пошатнулся, но изменить ничего не мог.

После беседы с Гурамом отношение к Отарику немного изменилось. Нет, внешне все оставалось по-прежнему: показное уважение сокамерников, лучшее место на нижних нарах, которое Шенгелая на правах вора занимал единолично. Но прежней открытости к себе «апельсин» больше не ощущал. Более того — авторитетные блатные, коих на «хате» было несколько, старались не вести при нем серьезные разговоры, не называть имен и погонял...

Гурам, уединившись на своих шконках за занавесочкой, два дня подряд писал «малявы», которые отправлял по всему корпусу при помощи «дорог». На третий день он вежливо напросился на очередную беседу с «вором».

— Батоно Отари, — произнес Анджапаридзе, — я тут с нашими жуликами связался. Ты уж извини, но не знают они такого вора Отарика... О Важе Сулаквелидзе слыхали. Об Армене ереванском — нет. Короче, воры очень сомневаются, что ты жулик. Вот, прочитай.

С этими словами Гурам передал собеседнику «маляву», в которой воры без обиняков спрашивали — не «апельсин» ли Шенгелая?

— Ты за «коронацию» лавэ платил? — бесцеремонно поинтересовался Гурам. Врать не приходилось, но «апельсин» немного переиначил ответ:

— Я дал филки на общак. А потом еще давал, регулярно.

— Без разницы, — «смотрящий» никак не отреагировал на такую постановку вопроса. — Короче говоря, паханы пишут, чтобы мы не считали тебя за вора.

— Это почему? — возмутился Отари.

Он вспомнил и слова Важи — мол, ничего не бойся, веди себя так, как должно, и кровные пятьдесят штук баксов, отданные в Тбилиси за «коронацию», и деньги, которые он регулярно отчислял в воровскую кассу из своих доходов... В этот момент Шенгелая не думал, что деньги и купленный титул — одно, а уважение и авторитет, который не приобретешь ни за какие баксы, — совершенно другое...

— Почему же? — повторил он чуть дрогнувшим голосом.

— Потому, земляк, что паханы так решили. Потому, что ты «апельсин». А у нас на тюрьме такие порядки: если «апельсин» не докажет своего авторитета, он становится «мужиком», то есть обычным арестантом.

— Так я что — «мужик»? — искренне ужаснулся Отари.

— Получается, что да. Да ты себя сам таковым поставил, — продолжал «смотрящий» чуть более примирительно. — О чем я тебя ни спрашиваю — ничего толкового сказать не можешь. С жуликами нашими связи не имеешь, точно, не в падлу сказано, лунявый какой. Четвертый день на «хате», а жизнью нашей совсем не интересуешься. Кто же ты после этого есть?.. — После непродолжительной, но многозначительной   паузы   Анджапаридзе,    перейдя   на   грузинский, по-доброму посоветовал:   —   Ты только в амбицию не впадай, не ты такой первый. Веди себя нормально, и все будет путем. «Мужиком» тоже можно прожить неплохо. Шенгелая сглотнул некстати набежавшую слюну.

— А можно мне самому с этими паханами, которые на «спецу» сидят, связаться?

— Можно, конечно! Но они тебе то же самое скажут. А вот наколочку-то свою, — Гурам покосился на изображение змейки, обвивающей кинжал, — лучше тут как-нибудь сведи. С этапа на зону придешь, тебя сразу же спросят: мол, за наколку отвечаешь? Ты не ответишь, тебе и предъявят. Знавал я одного такого... Два часа ему дали, чтобы свести. То ли «кольщика» рядом не оказалось, чтобы затушевать, то ли инструментов... Так он электрокипятильником на своем теле выжигал... Так-то.

В этот же день Отари покинул привилегированную нижнюю шконку у окна, переехав на другое место, менее комфортное. Нары на третьем ярусе, так называемую «пальму», приходилось делить с семидесятилетним дедушкой-рецидивистом из Твери, татуированным с головы до ног, и молодым бритоголовым пацаном-»первоходом» из какой-то люберецкой «бригады». Арестанты спали в три смены. Настроение Шенгелая упало до нулевой отметки.

Новости с воли, передаваемые адвокатом, были противоречивыми.

Со слов защитника, Важа Сулаквелидзе уже знал о том, что тюрьма не приняла «крестника» за вора. Важа объяснил это интригами, которые якобы плетут русские жулики против кавказцев вообще и Сулаквелидзе лично.

Но зато один из бойцов Шенгелая, участвовавших в «наезде» на фирму-должника, за достаточно скромное вознаграждение согласился взять вину на себя. Следствию было наплевать, кто именно пойдет «паровозом»: если есть преступный эпизод и есть человек, который во всем сознается — почему бы не взвалить весь груз на него?

— Следствие подходит к концу, — сообщил защитник, — где-то через месяц дело передадут в суд. Крепитесь, Отари Константинович. Ваши друзья делают для вас все возможное. Я тоже. А теперь нам следует изменить тактику поведения на следствии. Вот, послушайте...

Легко сказать — «крепитесь»! Особенно тут, в мрачном ИЗ, особенно без привычных атрибутов шикарной вольной жизни, особенно когда переступал порог тюрменой «хаты» в одном качестве, а был воспринят в совершенно другом.

Тем не менее Отари крепился.

Чтобы задобрить сокамерников и лично Гурама, несколько раз передавал, как и положено, на общак деньги, сигареты и продукты. Лавэ, табак и бациллы, конечно же, были приняты, но отношение к «апельсину», снисходительное и чуть-чуть пренебрежительное, тем не менее осталось.

Это пренебрежение, сквозившее в интонациях, в жестах, зачастую просто во взглядах, больше всего злило Шенгелая. От постоянного недосыпания, спертости воздуха и переживаний он осунулся, похудел, счернел. В интонациях Отари даже при разговоре со следователем и адвокатом сквозила скрытая агрессия.

Казалось — еще немного, еще чуть-чуть, и прорвет гнойный пузырек в душе Шенгелая, и агрессия эта, ядовитая и зловонная, выплеснется наружу...

Так оно и случилось.

* * *

Круг развлечений на любой «хате» ИЗ, как правило, невелик. Книги, газеты, телевизор, настольные игры «под интерес», рассказы о прошлой, вольной жизни. Иногда подследственные демонстрируют друг другу фотографии, переданные адвокатами или родными — ночные клубы, казино, забугорные курорты. Впрочем, долго хранить фотографии в тюрьме считается дурной приметой. Фото, как правило, возвращают на свободу через тех же защитников или родственников.

Именно с фотографии все и началось.

Адвокат Шенгелая по просьбе подследственного передал несколько снимков: Отари в Испании, на роскошных пляжах Коста-Брава, Отари в Швейцарии, на модном горнолыжном курорте, Отари в Америке, в Диснейленде, Отари в Ялте, в бассейне интуристовской гостиницы...

На последней фотографии Шенгелая был запечатлен с двумя молодыми длинноногими девчонками. Он уже не помнил, кто они и откуда; не помнил даже их имен... Кажется, снял их там же, в «интуре», наврал с три короба, полежал с ними на пляже, а потом затащил к себе в номер, где по очереди отодрал обеих.

Так получилось, что ялтинский фотоснимок попался на глаза тому самому люберецкому пацану, с которым Шенгелая и делил нары на «пальме».

— Можно глянуть? — предупредительно спросил он, косясь на снимок.

— Да чего там, смотри, конечно, — буркнул Отари, протягивая карточку. Люберецкий смотрел на фотографию долго, пристально, морща жирный лоб —

как человек, который пытается что-то вспомнить. Наконец, растянув в резиновой улыбке толстые губы, произнес:

— Во, бля, наконец въехал! — толстый палец уперся в изображение девушки слева от Отарика. — Это же Катька, я с ней в одной школе учился! — Говоривший хотел было еще что-то добавить, но Шенгелая некстати перебил его:

— Не знаю, где ты с ней учился, но в рот она берет классно! Собеседник осекся.

— Что ты сказал?

— Говорю — «скрипочка», минетчица она грамотная, — при воспоминании о групповухе в гостинице «Ялта» Отари сладострастно закатил глаза.

Широкая ладонь люберецкого легла на снимок.

— Постой, постой, в каком году, ты говоришь, это было?

— В прошлом. А что?

— Так вот где она, оказывается, слонялась! А говорила — к подруге в деревню под Рязань уехала, грибы собирать... Ты хоть знаешь, чья она сестра? Знаешь, какой у нее брат авторитетный?!

— При чем тут сестра, брат? — непонятливо хмыкнул Шенгелая и тут же попытался отшутиться: — Все люди между собой сестры или братья.

— Брата ее зовут Дима... Раньше он в нашей «бригаде» за экономиста был, бизнеснюг просчитывал — наезжать, не наезжать. А теперь свой бизнес открыл. Уважаемый человек. Если бы он об этом узнал, он бы тебе очко на британский флаг порвал...

Последняя фраза заставила Шенгелая страшно побелеть.

— Да пошел ты на хер! — неосторожно выпалил Отари, начисто позабыв, что тут, в тюрьме, такое адресование приравнивается к пожеланию опустить собеседника.

И тут началась драка — жуткая, безжалостная и беспощадная.

Шенгелая никогда не отличался хлипкостью сложения и трусливостью: еще в отрочестве он слыл одним из лучших бойцов родного Сагареджо. Но и соперник был неробкого десятка — к тому же он явно занимался каким-то силовым видом спорта...

Удар! Люберецкий отлетел в сторону, но на удивление скоро нашел в себе силы подняться. Он пропустил еще один удар в торс и один — в ухо, но уже спустя несколько секунд, по-борцовски захватив Отари рукой за шею, повалил врага на пол и принялся методично и безжалостно бить его головой о цемент... Первым отреагировал Гурам.

— Эй, пацаны, вы что — совсем оборзели? Драка на «хате»?!

Арестанты из окружения «смотрящего» бросились разнимать противников. Спустя минуту оба они, все еще ощущая в себе злое, бурлящее кипение нереализованной агрессии, стояли перед Анджапаридзе.

— Вы что — хотите, чтобы сейчас сюда ментов немерено привалило? Чтобы на нас мусорской спецназ тренировался? Тогда всем нам достанется, — медленно и веско произнес Гурам и, переводя взгляд с молодого пацана на Шенгелая, добавил: — Как тебе, земляк, не стыдно?! Ты ведь сюда вором заехал, пальцы передо мной гнул, а ведешь себя, как пьяный малолетка. И кто ты после этого?

Отари стоял от Гурама в каком-то полуметре. Ноздри Шенгелая гневно раздувались, пот, смешанный с кровью, застилал глаза.