Новые Миры Айзека Азимова. Том 6

— Не думаю, что это улучшит положение, мисс Феллоуз.

— Почему?

— Знаете, он не очень-то хорошо говорит по-английски.

— Что вы? — тут же вознегодовала она. — У него изумительный словарный запас, если учесть, как поздно он начал. И он каждый день усваивает новые слова.

— Вы единственная, кто его понимает, — устало сказал Хоскинс. — Для остальных он говорит все равно что по-неандертальски. Ничего нельзя разобрать.

— Значит, вы просто невнимательно слушаете.

— Все может быть, — вяло согласился Хоскинс, пожав плечами, и погрузился в глубокую задумчивость. Мисс Феллоуз снова раскрыла книгу там, где остановилась, надеясь, что Хоскинс поймет намек. Но он остался сидеть.

— Если б сюда еще не впуталась эта подлая женщина! — внезапно взорвался он.

— Мериэнн Левиен?

— Ну да, этот робот.

— Разве она робот?

— Не настоящий, конечно, — устало усмехнулся Хоскинс. — Просто очень его напоминает. В той комнате у нас мальчик из прошлого, а мне на голову сваливается женщина, точно прямиком из будущего. Век бы ее не видать. Маннхейм сам по себе не так уж плох — он просто из тех взбалмошных, социально озабоченных господ, которым неймется усовершенствовать мир по своему разумению. Этакий возвышенный служитель добра. Но Левиен, эта хромированная сука — вы уж извините меня, мисс Феллоуз…

— Но она такая и есть.

— Вы правда так думаете?

Мисс Феллоуз кивнула:

— Трудно поверить, что такую женщину собирались принять для ухода за Тимми.

— Она явилась одной из первых. Так и рвалась сюда, прямо невтерпеж ей было.

— Но она ведь совсем не подходит.

— У нее потрясающая анкета. Меня удержало только личное впечатление от нее. Она очень удивилась, что мы ее не взяли. А потом, значит, как ни печально, связалась с шайкой Маннхейма. Думаю, нарочно, чтобы отомстить мне за то, что я не принял ее на работу. Это в ее духе. Нет фурии в аду, столь злой… и так далее. Теперь она будет постоянно шпынять Маннхейма, и задурит ему голову своим жаргоном, как будто ему собственной психобелиберды недостаточно, и будет натравливать его на меня, и подогревать… — Хоскинс уже почти кричал.

— Но ведь Маннхейм сказал только, что Тимми очень одинок и с этим надо что-то делать, — неуступчиво заметила мисс Феллоуз.

— Сделаем и без него.

— И почему вы думаете, что Левиен мстит, если она просто указывает…

— Да потому что она мстит! — вскричал Хоскинс еще громче прежнего. — Потому что она хотела заниматься этим проектом с самого начала, а раз у нее не получилось, хочет устроить нам веселую жизнь. Она не знает пощады. Маннхейм по сравнению с ней просто тряпка. Им можно управлять, если нажимать на нужные кнопки. Его можно ублаготворить, постоянно заверяя в своих добрых намерениях и вежливо соглашаясь с его указаниями. А вот Левиен захочет проводить инспекции каждый вторник, раз уж тон задает она — и потребует перемен. Она нас возьмет в оборот. Своим чередом Тимми понадобится психотерапия, или ортодонтия, или пластическая операция, чтобы он похорошел и стал похож на гомо сапиенс. Она будет лезть, и лезть, и лезть, и соваться без конца, используя пропагандистскую машину Маннхейма, чтобы нас давить, чтобы выставлять безумными злодеями-учеными, которые хладнокровно истязают невинное дитя… — Хоскинс покосился на закрытую дверь в спальню Тимми и сурово продолжал: — Маннхейм — просто игрушка в руках этой женщины. Она, наверное, и спит с ним — совершенно им овладела. Он против нее не устоит.

— Как вы можете! — ахнула мисс Феллоуз.

— А что я такое сказал?

— Что он и она… что она воспользовалась… У вас же нет никаких доказательств, что это так. И говорить это было излишне, доктор Хоскинс. Совершенно излишне.

— Правда? — Хоскинс сразу остыл и пристыженно усмехнулся. — Да, наверно. Вы правы. Не знаю, с кем там спит Маннхейм, и знать не хочу. И Левиен тоже. Мне просто хочется, чтобы они отцепились от нас и дали спокойно работать, мисс Феллоуз. Вы же знаете. И знаете, что я сделал все, чтобы Тимми у нас было хорошо. Но я так устал… так чертовски устал…

Мисс Феллоуз в порыве сочувствия встала и взяла его за руки. Руки Хоскинса были холодными, и она подержала их немного, словно желая перелить в них чуть-чуть жизни и энергии.

— Когда вы в последний раз были в отпуске, доктор Хоскинс?

— Отпуск? — бледно усмехнулся он. — Я уже забыл, что это значит.

— Может быть, в этом все и дело.

— Да не могу я. Просто не могу. Отвернись я только, мисс Феллоуз, и здесь все пойдет кувырком. Дюжина Адамевских попытается стащить экспонаты из стасиса. Наши сотруднички начнут ставить эксперименты без разрешения, творя Бог знает что и Бог знает на какие деньги. Накупят оборудования, которое мы не можем себе позволить, для проектов, у которых нет будущего. У нас тут полно правонарушителей, и я единственный полицейский. Пока мы не закончим эту фазу работы, уйти я не смею.

— Устройте себе хотя бы уик-энд. Вам нужен отдых.

— Знаю. Господи, мне ли не знать! Спасибо, что принимаете это так близко к сердцу, мисс Феллоуз. Спасибо вам за все. В этой научной психушке вы одна из немногих столпов здравого смысла и надежности.

— Так вы постараетесь немного отдохнуть?

— Постараюсь.

— Начните прямо сейчас. Скоро шесть. Дома вас ждут жена и сынишка.

— Да. Пойду-ка я отсюда. Еще раз спасибо за все, мисс Феллоуз. Спасибо. Спасибо.

37

Ночью ее разбудили рыдания в комнате Тимми — в первый раз за много дней.

Мисс Феллоуз быстро встала с постели и пошла к нему — она давно овладела искусством просыпаться на детский плач.

— Тимми, — окликнула она и включила ночник. Мальчик сидел в кровати, глядя прямо перед собой широко раскрытыми глазами, и странно, тоненько подвывал — так он плакал. На приход няни он не откликнулся, как будто и не видел ее.

— Тимми, это я, мисс Феллоуз. — Она присела рядом с мальчиком и обняла его за плечи. — Все хорошо, Тимми. Все хорошо.

Плач мало-помалу прекратился.

Тимми посмотрел на нее так, словно видел впервые в жизни. Глаза у него остекленели, губы судорожно искривились. Пятно в виде молнии на щеке так и пылало в полутьме. Мисс Феллоуз в последнее время почти перестала его замечать, но в этот миг пятно на мертвенно-бледном лице выделялось ярко, как никогда.

Кажется, мальчик еще не проснулся.

— Тимми?

Он защелкал по-неандертальски, как будто говорил не столько с ней, сколько сквозь нее, обращаясь к кому-то невидимому позади.

Мисс Феллоуз прижала Тимми и стала качать, повторяя его имя, мурлыча ему ласковые слова. Тельце мальчика оцепенело, точно его околдовали, и он все щелкал, временами рыча по — звериному, как Делал в первые дни. Страшно было слышать, как он возвращается вспять к своему первобытному «я».

— Ну-ну, Тимми, маленький, мальчик мой, все хорошо, все славно. Не надо бояться. Хочешь молочка, Тимми?

Напряженность стала ослабевать — мальчик просыпался.

— Мисс… Феллоуз, — спотыкаясь, проговорил он.

— Молочка? Выпьем теплого молочка, Тимми?

— Молоко. Да. Хочу молока.

— Пошли. — Она вынула его из кроватки и отнесла на кухню — не годилось сейчас оставлять его одного. Усадив его на табуретку около холодильника, мисс Феллоуз достала бутылку молока и на минуту поставила ее в подогреватель.

— Что с тобой случилось? — спросила она Тимми, пока он пил. — Сон? Плохой сон, Тимми?

Он кивнул, не отрываясь от молока — пришлось подождать, пока он допьет.

— Сон, — подтвердил он — это было одно из самых новых его слов. — Плохой. Плохой сон.

— Сны — это неправда. — Поймет ли он? — Не надо бояться снов, Тимми.

— Плохой… — Мальчик был серьезен, и его пробирала дрожь, хотя в кукольном домике было тепло, как всегда.

— А теперь обратно в кровать. — Мисс Феллоуз отнесла его в спальню и уложила. — Что же тебе снилось, Тимми? Можешь рассказать?

Он снова принялся щелкать, вставив в свою длинную фразу два коротких горловых звука.

Возвращается к своим прежним ночным страхам? Или ему просто не хватает слов, чтобы рассказать свой сон по-английски?

— Снаружи, — сказал он наконец.

Он так плохо выговаривал, что мисс Феллоуз усомнилась, правильно ли расслышала.

— Ты сказал — снаружи?

— Снаружи.

Да, как будто правильно.

— За пузырем? — показала мисс Феллоуз. — Вон там?

— Снаружи, — кивнул мальчик.

— Тебе снилось, что ты был снаружи?

— Да, — энергично кивнул он.

— А что ты там видел?

Тимми защелкал.

— Я не понимаю.

Он защелкал погромче.

— Нет, Тимми. Так не годится. Надо говорить, как я. По-твоему я не понимаю. Когда тебе снилось, что ты снаружи — что ты там видел?

— Ничего. Пусто.

Пусто. Что ж, неудивительно. Мальчик не знает, что находится там, снаружи. В единственное окошко кукольного домика ему видно только немного травы и забор с непонятной вывеской.

— Много — пусто.

— Совсем ничего не видел?

Щелканье.

Может быть, он во сне вернулся в свой мир и видел картины ледникового периода — снежные сугробы, огромных неуклюжих лохматых зверей, людей, одетых в шкуры? У него нет английских слов, чтобы описать все это, и он пользуется единственным доступным ему языком.

— Снаружи, — повторил он. — Много — пусто.

— Страшно? — подсказала мисс Феллоуз.

— Пусто. Тимми один.

Да, подумала она. Тимми один. Бедный ты, бедный.

Она обняла его, снова укрыла, потому что одеяльце уже сбилось, и дала ему любимую игрушку — зеленое бесформенное животное с болтающимися ногами, предположительно динозавра. Доктор Макинтайр при виде этого зверя нахмурился и прочел ей небольшую палеонтологическую лекцию о том, что ошибочно считать первобытного человека современником динозавров — это, мол, распространенная ошибка, но ведь мезозойская эра окончилась за миллион лет до появления на эволюционной сцене первых человекообразных приматов. Мисс Феллоуз ответила, что она это знает, а Тимми — нет и очень любит своего динозавра. Вот и теперь мальчик прижал игрушку к себе, а мисс Феллоуз постояла над ним, пока он опять не уснул.

Пусть тебе больше не снятся плохие сны, пожелала она в душе. Пусть не снится больше огромная пустота, где Тимми совсем один.

И вернулась в свою постель. Часы на тумбочке показывали без четверти пять. Уже почти утро — мисс Феллоуз сомневалась, сможет ли уснуть. Скорее всего будет лежать без сна, прислушиваясь, как там Тимми, и так дождется рассвета.

Но она ошибалась. Ее быстро сморило, и на этот раз сон приснился ей.

Во сне она тоже лежала в постели, но не в кукольном домике, а в своей квартире на другом конце города, где не бывала уже много месяцев. И кто-то стучался в дверь: громко, настойчиво, нетерпеливо. Мисс Феллоуз встала, накинула халат и включила смотровой экран. В холле перед дверью квартиры стоял мужчина, еще молодой, с коротко стриженными рыжими волосами и рыжеватой бородкой.

Брюс Маннхейм.

— Эдит? — сказал он. — Эдит, мне нужно тебя видеть. — Он улыбнулся. Ее руки слегка дрожали, пока она отпирала замки. Он маячил в полутемном холле — выше ростом, чем ей помнилось, широкоплечий, крепкий, мужественный.

— Эдит. О, Эдит, как долго мы не виделись…

И он обнял ее — прямо в холле, на глазах у соседей, которые стояли у своих дверей, показывали на них пальцами и перешептывались. Подхватил ее на руки, как она недавно Тимми, и внес в квартиру, не переставая шептать ее имя.

— Брюс, — сказала она. И, спохватившись, что произнесла это вслух, проснулась и села, зажав руками рот. Щеки от смущения пылали так, что даже больно. Обрывки сна продолжали прокручиваться во взбудораженной голове. Нелепость сновидения, его откровенный школьнический эротизм поразили и возмутили мисс Феллоуз. Она не могла и припомнить, когда в последний раз видела подобный сон.

И подумать только — не кто-нибудь, а Брюс Маннхейм в роли ее романтического героя!

Мисс Феллоуз не удержалась от смеха.

Вот был бы поражен доктор Хоскинс, если б узнал! Его надежная, положительная мисс Феллоуз вступает в интимные отношения с врагом, хотя бы и во сне.