Смотри, как они умирают

— И что же привело тебя сюда из Пуэрто-Рико? — полюбопытствовал моряк.

— Работа, — объяснил Луис. — Человек должен работать, знаешь ли.

— А откуда ты, моряк? — спросил Зип.

— Флетчер, — отозвался тот. — Это в Колорадо.

— Никогда не слышал.

— Есть такое место.

Все трое помолчали.

Зип и моряк потягивали кофе. Луис возился за стойкой. Казалось, что сказать друг другу им было больше нечего. Ведь так мало значили они друг для друга. Один спросил о расположении определенного места, другой ответил ему, где это. Третий просто сварил для обоих кофе. Одному было немного за пятьдесят, другому, возможно, двадцать два, третьему — семнадцать. Один родился в Пуэрто-Рико, другой в городке Флетчер, в Колорадо, третий был уроженцем большого города. Они были настолько разными во всем, что им нечего было сказать друг другу, вот они и молчали.

Однако в этом молчании мысли их текли в странно похожем русле, и если бы их вдруг озвучили, каждый понял бы другого… или подумал бы, что понял.

Луис раздумывал о том, почему он приехал сюда, на Большую землю, почему покинул родные места. Моряку он сказал, из-за работы, но он-то знал, что приехал сюда из-за чего-то большего. Это была не работа, это было начало. Он жил на острове с женой и с тремя детьми, и остров этот — вопреки любви Луиса к нему — значил только одно — голод. Постоянный голод. Голод на протяжении всего сезона срезки тростника, потому что, пока убирали тростник, времени на то, чтобы заниматься чем-то для своих нужд, выкроить не получалось, а запасти что-то надо было. Но сделать это практически не удавалось. В не сезон можно ловить рыбу, и порой с уловом им очень даже везло, но большую часть времени у них не было ничего. А быть голодным, пусть даже зная, что все вокруг тоже голодны, значило терять силы. Он, конечно, любил свой остров, гордился добропорядочностью и гостеприимством своего народа, гордился тем, что люди здесь уважают друг друга, гордился тем, что сам принадлежит к этому солнечному племени, тем, что на этом острове, кажется, нет места жестокости. Остров сближал людей. Но в противовес этому на острове царила острая экономическая нужда. Так что, с одной стороны, Луис чувствовал себя здесь важным человеком, у которого много друзей и много привязанностей, а с другой стороны — просто голодным животным.

Так что он покинул остров. Он покинул остров в поисках начала. Он много работал, чтобы открыть это кафе. По большей части оно все еще являлось собственностью банка, но он теперь жил в уверенности, что никогда больше не будет голодать. И даже если он и потерял что-то, что-то очень дорогое для него, он нашел удовлетворение в другом — удовлетворение своего желудка, что, возможно, немаловажно для человека.

А моряк, потягивая кофе, вспоминал о своем городке Флетчере, что в Колорадо.

Он не часто думал о Флетчере, потому что это навевало грусть. Он родился во Флетчере и рано выучил словосочетание «маленький город». Когда место называется «маленький город», это никак не связано с его размерами. Маленьким городом может быть и гигантский мегаполис, вообще любой крупный город, по сути, может быть маленьким. Флетчер, штат Колорадо, был такой же, как все другие маленькие города в Соединенных Штатах. Здесь имелись школа, церковь, магазины. Были знаки «Осторожно, дети!» и «Снизить скорость!», эти самые дети — подростки, околачивающиеся у аптечного магазинчика, а еще бойскауты, церковный хор, газетка «Сатердей ивнинг пост»; каждую весну на шоссе обновляли желтую разметку, и каждую весну буйным розовым кипением цвела вишня, а осенью с отцом и старшим братом он мог поохотиться на оленя в буйствующем красками лесу. Зимой обычно выпадало много снега и можно было кататься на лыжах. Городок их окружен горами, их видно всегда. Все в городе знали друг друга. Он познакомился с Коррини на церковном пикнике, когда ему было шесть лет. К тому времени, как им исполнилось по одиннадцать, все в городе решили, что однажды настанет день, когда они поженятся. Когда в первом классе средней школы он получил медаль в соревнованиях по плаванию, он подарил ее Коррини. Он везде ходил с Коррини и все делал с Коррини, и через некоторое время ему стало совершенно ясно, что Коррини счастлива, что родилась и выросла в таком городке, как Флетчер, и она была бы счастлива выйти здесь замуж, нарожать здесь детей и когда-нибудь умереть здесь. И вдруг он задумался, а чего же хочет он сам.

О, он любил Коррини, да. По крайней мере, полагал, что любит. У нее были прямые рыжие волосы, обычно свободно распущенные по плечам, очень светлые голубые глаза и крошечный носик — словом, она выглядела так, как выглядят девчушки из маленьких американских городков на фотографиях, которые помещали на обложках «Сатердей ивнинг пост». Ему нравилось обниматься с ней. Ему нравилось прикасаться к ней, когда она ему это позволяла, что случалось нечасто, однако он не мог понять, когда она хочет этого, а когда не хочет; он полагал, что любит ее, потому что он уважал ее желания.

А потом однажды, вдруг, он решил, что должен пойти служить в военно-морские силы. Когда родители спросили его — зачем, когда Коррини спросила его — зачем, когда друзья спросили его — зачем, он ответил, что скоро его все равно призвали бы, так лучше он сам пойдет во флот, где парню не приходится маршировать и спать в грязи. Так сказал он всем этим людям. Но только он один знал, зачем на самом деле он идет во флот. Он хотел пойти во флот, чтобы уехать из Флетчера. Он хотел пойти во флот, потому что Флетчер медленно, но верно душил его, он ощущал, как с каждым днем горы все приближаются и приближаются к нему, и он знал, что в один прекрасный день он просто не сможет больше дышать, что в один прекрасный день он будет раздавлен этим маленьким городом. Уехав, он твердо решил, что больше туда не вернется. Вот поэтому ему грустно было думать о Флетчере.

А Зип, попивая кофе, изучал в зеркале над стойкой свое отражение и не испытывал никакой печали. Наоборот, он чувствовал себя чертовски хорошо. Зип ощущал, по крайней мере, что все у него начинает налаживаться. В убогой нижней части города у него все складывалось плохо. Единственное, что он там получал, — пинки от старших ребят. Толстая Задница Чарли — вот как они его называли. Толстая Задница Чарли и — бам! — увесистый пинок прямо под пухлый зад. Это прозвище так и не отстало от него, даже когда он, взрослея, начал худеть. А потом они переехали.

И вдруг — никакой больше толстой задницы и даже никакого больше Чарли. Он стал звать себя Зип и почувствовал, что здесь, в этом районе, его время настало, настало время стать тем, кем он хочет быть, а не тем, кем его заставляют быть другие. Он познакомился с Кучем, и Куч научил его правильно ориентироваться в этом районе и предположил, что они могли бы присоединиться к крупнейшей местной группировке «Королевские гвардейцы».

Но у Зипа были свои планы. С какой стати он должен становиться у кого то «шестеркой», когда он может собрать свою собственную банду? Она будет называться «Пурпурные латинос». Он планировал начать с малого — с шести-семи человек, но пока их было всего четверо. Невестка Куча сшила им пурпурные рубашки, и он носил свою с гордостью, потому что она много значила для него, она значила, что он нашел свой путь.

Если бы кто-нибудь спросил его, куда же ведет этот его путь, он не смог бы ответить.

Но он знал, что этот путь его собственный, и он знал, что сегодня он может стать главарем, сегодня он наконец может ощутить себя значимым человеком, личностью.

Вот так они трое сидели каждый со своими мыслями, до странности похожими по сути, и, когда моряк наконец заговорил, Луис и Зип безошибочно поняли, что он имеет в виду.

Моряк сказал:

— Во Флетчере можно потерять себя. Потерять раз и навсегда. — Он покачал головой. — Вот поэтому я и уехал оттуда. Я хотел узнать, кто же я есть.

— Ну и как? Ты выяснил это? — полюбопытствовал Луис.

— Дай ему время, — вступил в беседу Зип. — Ты что думаешь, парень может стать кем-то в один день?

— Я выясню это, Луиза, — заверил моряк.

— Как? С девчонками из «Ла Галлина»?

— А?

— Моряк, послушай моего совета, — продолжал Луис. — Возвращайся на свой корабль. Здесь не очень-то хорошие места.

— Оставь его в покое, — вмешался Зип. — Он хочет девушку, и я помогу ему ее найти. — Он подмигнул моряку и широко улыбнулся.

— Не позволяй воскресному утру одурачить тебя, — настаивал Луис. — Прошлой ночью здесь веселились. Выпивка, гитары. И этим утром все спят. Но иногда… Моряк, послушай моего совета. Возвращайся на свой корабль…

— Думаю, я все же погуляю тут немного.

— Тогда будь осторожен, ладно? Ты здесь чужой. Выбирай себе подходящую компанию. — Он многозначительно посмотрел на Зипа. — Не путай хорошее с плохим, да? Понимаешь меня? Будь осторожнее.

Моряк развернулся на табурете. Откинулся назад, положив на стойку локти, и пьяно посмотрел на залитую утренним солнцем улицу.

— Выглядит все прекрасным и спокойным, — пробормотал он.

— Ты можешь видеть сквозь стены, моряк? — спросил Луис. — Ты знаешь, что происходит под покровом этих зданий?

Глава 3

Покров здания, который скрывал полицейских и детективов 87-го участка, не был ни симпатичным, ни примечательным, его даже не чистили, наверное, полстолетия. Здание стояло безликим, унылым серым фасадом к парку, расположенному через улицу, фасадом, сильно контрастировавшим с ярким солнечным утром. Серые камни были грубыми и шершавыми, покрытыми копотью и пылью города, их немного оживляли лишь зеленые шары над входом, на которых белым цветом было обозначено «87-й участок».

Низкие плоские ступени крыльца вели к застекленным дверям, которые сейчас были открыты, впуская в здание свежий ветерок, дувший со стороны Гровер-парка. К несчастью, силы ветерка хватало лишь на то, чтобы добраться до входа, так что в кабинет, где сидел, проклиная жару, сержант Дэйв Марчисон, он не проникал. К панели коммутатора был прикреплен электрический вентилятор. В настоящий момент панель, слава господу, не светилась лампочками, обозначая звонки от встревоженных граждан. Марчисон вытер пот со лба, подумав, а не прохладней ли наверху.

На длинной деревянной табличке, выкрашенной в белый цвет, черными буквами значилось «Детективный отдел», заостренным концом она указывала вверх по узкой лестнице с металлическими перилами. На эту лестницу жара проникала лишь через маленькое окошко на площадке между лестничными пролетами, поэтому, возможно, это было самое прохладное место во всем участке. Лестница выходила в длинный коридор, который вел в детективный отдел, где жужжала, охлаждая воздух, целая батарея вентиляторов. Зарешеченные окна в дальнем конце довольно просторной комнаты впускали сноп яркого золотого солнечного света. За столами в комнате сидели люди в рубашках с короткими рукавами. Если в работе детектива и есть что-то хорошее, то только то, что серый форменный костюм, рубашка и черный галстук не являются ее обязательными атрибутами. Стив Карелла был, возможно, единственным детективом в это воскресное июльское утро, который выглядел так, словно он сошел с рекламного плаката. Однако справедливости ради стоит отметить, что так он выглядел всегда. Даже если на нем были кожаный пиджак и джинсы, все равно во всем его облике была заметна тщательная ухоженность. Он был высоким мужчиной, мускулистое тело которого давало лишь легкий намек на его реальную силу. Подтянутый, худощавый, он не выглядел крупным и сильным, даже когда на нем было много одежды. Этим утром он надел голубой льняной костюм, пиджак от которого в настоящий момент висел на спинке стула. Отправляясь на работу, он повязал галстук, но, входя в кабинет, все же развязал его, так что теперь концы свободно свисали с его шеи, ворот рубашки расстегнут. Он сидел, склонившись над столом, и изучал очередной рапорт.

Все остальные полицейские представляли собой менее изысканное с точки зрения одежды зрелище. Энди Паркер, который выглядел бы настоящим жуликом даже на собственных похоронах, облачился в легкие светло-коричневые брюки и спортивную рубашку, которую, несомненно, сшили в честь присвоения Гавайям статуса штата — на ней, упражняясь с хулахупом, крутили бедрами девушки, демонстрировали широченные загорелые грудные клетки серфингисты, цветовой же гамме сего произведения портновского искусства позавидовала бы любая цыганка. Паркер, выглядевший небритым даже после самого тщательного бритья, усердно долбил по клавишам пишущей машинки. Ручищи у него огромные, поэтому удар каждого пальца был словно удар кулака. Машинка с большим трудом переносила каждую волну ударов, едва не разваливаясь на куски. Паркер же самозабвенно продолжал колотить по ее клавишам, точно участвуя в смертельной битве, ругаясь на чем свет стоит, когда клавиши западали, с грохотом передвигая каретку, когда доходил до конца очередной строки своего отчета, при этом машинка возмущенно звякала звоночком.

— Ареста не было, — сердито бормотал он сквозь зубы, — а я все равно должен кропать этот чертов отчет.

— Радуйся, что ты жив, — отозвался Карелла, не отрывая взгляда от исписанного листа бумаги.

— Для этого понадобится больше чем кирпичи, которыми кидался в меня этот ублюдок Пепе Миранда, — заверил его Паркер, продолжая колотить по клавишам машинки.

— Тебе просто повезло, — продолжал Карелла, — он повел себя довольно миролюбиво. У него был твой пистолет и еще чей-то пистолет, так что тебе чертовски повезло, что он решил не убивать тебя.

— Он цыпленок, — фыркнул Паркер, отрываясь от своего отчета, — я бы на его месте перестрелял всех копов в зоне видимости, а потом бы еще и прохожих. А Миранда просто цыпленок. Он знал, что игра окончена, так что решил не добавлять больше ничего к тому, что у нас уже есть на него.

— А может, ему понравилось твое лицо, — предположил Карелла, — может, он счел, что ты слишком мил, чтобы убивать тебя.

— Да, — буркнул Паркер и вернулся к своему отчету.

Карелла ему не нравился. Он помнил случай в марте, когда они с Кареллой немного повздорили в этой вот комнате. Драка прекратилась так же внезапно, как и началась, когда Фрэнки Эрнандес нервно напомнил, что в здании находится лейтенант. Но Паркер не любит незаконченных дел. Так что может Карелла и подзабыл давний инцидент, но он, Паркер, нет, а значит, так или иначе, придется разобраться с этим. Вернувшись мысленно в тот мартовский день, он подумал, как странно, что и сегодня в этой комнате сидят все те же трое. Карелла тогда вскипел из-за замечания, сделанного Паркером Эрнандесу. Ну почему люди порой такие вспыльчивые? Паркер бросил отчет на свой стол и направился к водяному охладителю.

Фрэнки Эрнандес, третий из присутствовавших здесь в тот мартовский день, был здесь третьим и сегодня. Он стоял у одного из шкафов с документами. На нем были белая рубашка с короткими рукавами и синие брюки. В кобуре на груди топорщился пистолет 38-го калибра. Это был смуглый, широкоплечий мужчина с прямыми черными волосами. Его карие глаза были глазами человека, всегда ожидающего нападения и который, следовательно, всегда готов к защите. Не так-то просто служить пуэрториканцу полицейским в районе, где живет столько соотечественников — особенно если тебе случилось родиться и вырасти на одной из улиц этого района. Какие бы баталии ни вел он со своими соседями, в глазах полиции и в своих собственных глазах он ассоциировался с ними. Он не был счастливым человеком. Ему просто не довелось испытать, что это значит.

— Как думаешь, где сейчас твой приятель? — спросил Паркер.

— Какой приятель? — вскинулся Эрнандес.

— Миранда.

— Он мне не приятель.

— Я думал, что вчера мы получим его труп, — продолжил Паркер. Наполнив прохладной водой бумажный стаканчик и сделав глоток, он вытер губы тыльной стороной ладони. — Мы впятером нагрянули к нему на квартиру, но этот сукин сын вытащил откуда-то из рукава пистолет и улизнул от нас. Видели сегодняшнюю прессу? «Миранда разрушил планы полиции». Этот ублюдок попал на первые полосы газет.

— Все равно он мне не приятель, — повторил Эрнандес.

— Да, — буркнул Паркер. Казалось, он хотел сказать еще что-то, но сдержался. — А что за женщина приходила?

— Ее зовут Гомес, — ответил Эрнандес.

— И чего она хотела?

— Ее сын вляпался в какие-то неприятности. Она хочет, чтобы я поговорил с ним.

— Черт возьми, кто ты такой, по ее мнению? Священник?

Эрнандес пожал плечами.

— И ты что, собираешься пойти? — не унимался Паркер.

— Как только закончу работу.

— Может, ты и вправду священник.

— Может быть, — кротко ответил Эрнандес.

Паркер подошел к вешалке в углу комнаты и снял с крючка темно-синюю панаму.

— Выйду наружу, — сообщил он. — Проверю, что там слышно.

— Насчет чего? — поинтересовался Карелла.

— Насчет этого ублюдка Миранды. Он ведь не растворился в воздухе. Куда бы ты отправился на его месте?

— В Россию, — хмыкнул Карелла.

— Н-да. Думаю, он все же вернулся сюда. Прямо сюда. Он не стал бы искать убежища в другом месте даже после того, как мы чуть не повязали его здесь. Так где он может быть? Дома. В родном 87-м районе. А если он где-то здесь, можно спокойно ставить свою задницу за то, что каждая собака на улице знает, где именно. Так что Энди Паркер собирается на охоту.

Он подошел к своему столу, открыл верхний ящик, вынул оттуда свой табельный револьвер и кобуру.

— Не перетруждайтесь тут, — сказал он, подходя к двери. — Хотя не думаю, что вам нужны мои советы.

Его шаги отозвались в коридоре звучным эхом. Эрнандес смотрел ему вслед, когда он спускался по лестнице. Обернувшись, он увидел, что Карелла тоже наблюдает за удаляющимся Паркером. Глаза их встретились. Но ни один не произнес ни слова. Молча они вернулись к работе.

Азусена Гомес их тех женщин, которой повезло родиться красивой и оставаться красивой, несмотря на все неприятности, которые подбрасывала ей жизнь. Имя ее в переводе с испанского значило Белая Лилия, и оно очень подходило ей, поскольку кожа ее была белой и гладкой, а лицо и фигура обладали той изящной красотой, которая является привилегией цветов. Овал лица безупречен, карие глаза смотрят с особым, редким безмятежным выражением. У нее был прямой тонкий нос, а губы чуть изогнутыми, словно она вот-вот собиралась заплакать. Ей безо всяких диет удавалось держать свою фигуру в прекрасной форме, при виде которой частенько присвистывали ее соотечественники пуэрториканцы. Ей было сорок два года, и она знала, что такое быть женщиной, и пока еще знала, испытала и счастье, и горечь материнства. Она не была высокой, возможно, это был единственный ее недостаток, но казалась высокой, когда стояла у кровати сына и смотрела на него сверху вниз.

— Альфредо! — позвала она.

Тот не ответил. Он лежал, вытянувшись во весь рост и уткнувшись лицом в подушку.

— Альфредо?

Мальчик не поднял головы, даже не шевельнулся.

— Мама, оставь меня. Пожалуйста, — пробормотал он.

— Ты должен выслушать меня. То, что я скажу, — важно.

— Нет никакой разницы, что ты скажешь, мама. Я уже знаю, что мне надо сделать.

— Пойти в церковь — это ты должен сделать?

— Да.

— И они причинят тебе зло.

Он резко сел. Ему исполнилось шестнадцать, и он — вылитая мать. У него были большие карие глаза, юношеский пушек на щеках, его губы — точно так же, как у матери, — казалось, вот-вот готовы капризно и грустно скривиться.

— Я хожу в церковь каждое воскресенье, — ответил он, — и сегодня тоже пойду. Они не смогут меня остановить.

— Остановить тебя они не смогут, но они причинят тебе вред. Они ведь так сказали?

— Да.

— Кто именно сказал это тебе?

— Парни.

— Какие парни?

— Мама, тебе не надо в это влезать, — жалобно попросил Альфредо. — Все это…

— Почему? Почему они так взъелись на тебя?

Альфредо не ответил. Просто молча смотрел на мать.

— Почему, Альфредо?

Слезы застали его врасплох. Он вдруг почувствовал, как они наполнили его глаза, и быстро отвернулся, чтобы мать не заметила, что он плачет. Он снова бросился на постель и зарылся лицом в подушку. Плечи его чуть вздрагивали от сдерживаемых рыданий. Она легонько дотронулась до его руки.

— Поплачь, — тихо сказала она.