Мой золотой Иерусалим

— Ну что ж. Я не против. Отчего не зайти? Мысль хорошая!

— Да, превосходная! — подхватила я, вошла в дом, открыла перед ним дверь лифта, и мы устремились вверх. Меня переполняло беспричинное ликование, и хотя все в доме было мне знакомо, он вдруг поразил меня своей элегантностью. Когда Джордж пошел за мной на кухню, мне показалось, что он немного подавлен тем духом благополучия, которым все еще отличалась родительская квартира, и я ужасно испугалась: вдруг он не ожидал такого, вдруг это ему не по душе, может быть, зря я разводила с ним разговоры, может быть, сейчас мы предстанем друг перед другом в неблагоприятном свете, поймем, как далеки друг от друга социально, и наши милые поверхностные отношения навсегда закончатся? Стараясь поскорей избавиться от неловкости, я, пока грелся чайник, пустилась в рассказы о родителях, о том, почему они оставили мне квартиру, как бездарно я не сумела зарабатывать на ней, пуская жильцов, и как я не решаюсь поселить кого-нибудь бесплатно — не могу подобрать подходящего компаньона.

— Вот и приходится жить одной, понимаете? — заключила я, принимаясь молоть кофе и презирая себя за эту малодушную болтовню.

— А вам не нравится быть одной? — спросил он, и я раздраженно рассмеялась:

— А кому нравится?

— Разумеется, разумеется, — сказал Джордж, — все мы люди, ничего не попишешь.

Я посмотрела на него и поняла, что снова все в порядке.

— Но вы, похоже, неплохо справляетесь? — заметил он, когда я наливала воду в кофейник. — И, по-видимому, без дела не сидите.

— Стараюсь изо всех сил, — ответила я, и мы понесли поднос в гостиную. — А вы? — спросила я, когда мы сели, я — в одно из кресел, он — на диван.

— Что вы имеете в виду? — переспросил он. — Что я?

— Расскажите про себя.

— Да что там рассказывать, — ответил он с улыбкой и, напустив на себя заученно смущенный вид жеманной дамы, пожал плечами.

— А все, — живо отозвалась я, потому что в ту минуту мне хотелось узнать очень многое, хотелось узнать про него все. Я была заинтригована, захвачена, напряжена, но он, продолжая уклончиво улыбаться, спросил:

— Все? Ну что, например?

— Ну хорошо, — начала я. — Откуда вы?

— Из Ипсуича, — сказал он.

— Ничего не знаю про Ипсуич.

— Держу пари, не знаете даже, где он находится.

— Нет, знаю, где-то там, — и я махнула рукой, словно показывала на воображаемой карте Англии.

Джордж продолжал в том же духе — рассказывал, не рассказывая ничего, но так доверительно, что я не могла сердиться, не осмелилась расспрашивать, кто был его отец и прочее в таком же роде, хотя, видит Бог, теперь я ужасно жалею, что у меня не хватило храбрости, надо было не отступаться и узнать у него всю подноготную. Он умело и ловко противился моему нажиму, что меня тоже удивляло, ведь я привыкла выслушивать бесконечные добровольные исповеди тех, к кому не испытывала никакого интереса. Я подумала, что, пожалуй, он — единственный среди моих знакомых, кто не поглощен величием своей души и важностью карьеры. Он не стремился к самоутверждению, о чем можно было судить по тому, как он продвигался по службе, — только об этой стороне его жизни мне и удалось составить некоторое представление. Когда он отбывал воинскую повинность, его послали в Гонконг, там он попал в отдел радиовещания для заграницы и, покончив с армией, так и остался работать на Би-Би-Си, два года разъезжал по Ближнему Востоку, потом вернулся в Лондон. Когда я спросила его, не скучно ли изо дня в день читать по радио скучные объявления, он ответил: да, скучно, но он любит, когда ему скучно. Тогда я заметила, что раз работа его не интересует, значит, должно интересовать что-то другое. Он сказал: да, так и есть; его интересую я и почему бы не поговорить обо мне?

Я старалась потягаться с ним в скрытности, но, естественно, потерпела поражение. Он расспрашивал меня о моей семье, а как раз на эту тему мне легко говорить правдиво. Я подробно рассказала, какую причудливую смесь являют собой взгляды моих родителей, как тесно переплетаются их социалистические принципы с предрассудками среднего класса, как отягощают их жизнь политические и нравственные убеждения, унаследованные от предков — нонконформистов.

— Понимаете, им непременно нужно наказывать себя, — объясняла я. — Они просто жить не могут, если им хорошо и удобно. Отсюда эти поездки по Африкам и все прочее. Другие никуда не ездят, другие только говорят, что следует поехать, а мои родители — пожалуйста. И воспитывали они нас совершенно нелепо! Цепко держались за свои установки: никогда не спрашивали, где мы были, если мы являлись домой в три ночи, учили в государственных школах, лечили у государственных врачей, мирились с тем, что мы подхватываем ужасающий жаргон, заставляли прислугу обедать с нами за одним столом и знакомили ее с гостями. Ну и так далее, и тому подобное. Боже мой! Они сами себе причиняют страдания. И в то же время они такие добрые, такие ласковые, такие благородные со всеми, а ведь люди вообще вовсе не ласковые, не добрые и не благородные. Кончилось тем, что служанка сбежала, прихватив столовое серебро, она презирала моих родителей, это было видно, и прекрасно понимала, что никаких мер они принимать не будут. Но самое противное, что, когда она скрылась, родителей это даже не огорчило. Они заявили, что предвидели такой исход. А мой брат взял да и женился на отвратительной девице, дочери полковника, теперь он живет в Доркинге и все свое время тратит на никому не нужные обеды для никому не нужных людей и на бридж. Сестра все еще пытается чего-то добиться, но она вышла замуж за физика и поселилась посреди страны, на вершине холма, в городке при атомной станции, и в последний раз, когда я к ним ездила, она запрещала своим детям играть с соседскими ребятишками, потому что те учили их выкрикивать: «Старый педераст!» Так что эксперимент моих родителей в области воспитания потерпел полнейший крах.

— Если не считать вас, — вставил Джордж.

— Меня? Ну уж я-то ни в чем не могу служить примером.

— Ваши родители рады, что вы занимаетесь наукой?

— Да нет, не сказала бы. То есть, наверно, в какой-то мере им приятно, что я пишу диссертацию, но они считают меня дилетанткой. По их мнению, сонеты елизаветинских времен и в сравнение не идут с романами девятнадцатого века или чем-нибудь достойным в этом роде. Им хотелось бы, чтобы я читала в Кембридже лекции по экономике или, на худой конец, по истории. Они никогда в этом не признавались, но я-то не сомневаюсь. Ну разве могут елизаветинские сонеты способствовать совершенствованию нравственности?

— Но, наверно, они одобряют вашу независимость?

Я с беспокойством посмотрела на него, не уверенная, говорит он искренно или в его вопросе кроется какой-то подвох.

— Не хотите ли выпить? — спросила я. — Виски или еще что-нибудь?

— Или они ее не одобряют?

— Я не уверена, что так уж независима, — ответила я, вставая, чтобы включить приемник. — Но что правда, то правда, мне хотелось бы стать независимой. Ведь кто знает, как сложится жизнь?

По третьей программе передавали Моцарта, и больше искать я не стала.

— А сегодня вечером вы не работаете? — спросила я. — Вам не надо быть на радио и читать свои объявления?

— Сегодня не надо. Сегодня ведь пятница, правда? А что, вы хотите, чтобы я ушел?

— Да что вы! Вовсе нет. Если вы не против посидеть, я, конечно, буду рада.

Я стояла возле приемника, глядя на Джорджа, а он смотрел на меня и, казалось, давал понять — хотя особой уверенности в этом у меня не было, — что мне следует подойти и сесть рядом с ним на диван. Так я и сделала, и он взял мою руку, сжал ее и начал целовать пальцы, один за другим. Через некоторое время мне вспомнилось кое-что еще, и я сказала:

— Знаете, моя мать — отъявленная феминистка. Она и меня вырастила в уверенности, что женщины и мужчины равны. Она утверждала, что никаких вопросов быть не может: я — равная. Равная! Знаете, какое у нее кредо? Помните, королева Елизавета когда-то благодарила Бога за то, что, в какой бы уголок христианского мира ее ни забросило, она, хоть и носит юбку, всюду и всегда выполнит то, что ей положено выполнить. Мать постоянно ставила нам ее в пример, когда мы боялись идти на экзамены или на танцы. Я, видите ли, должна стремиться быть такой же, как королева.

И тут я в свою очередь поднесла к губам его руку — она была такая красивая, прохладная и тонкая, что я поцеловала ее с какой-то грустью. Когда мои губы коснулись его руки, Джордж обнял меня, стал целовать мое лицо, мы нежно прильнули друг к другу и тихо лежали рядом. Зная, что он — голубой, я нисколько не тревожилась, решив, что больше ему от меня ничего не понадобится, а я была растрогана, обрадована и взволнована тем, что, может быть, нравлюсь ему, что ему со мной интересно. Весь тот час, что мы лежали рядом, я была ужасно счастлива, ведь я смотрела на него глазами любви, и он, вопреки здравому смыслу, казался мне несравненным. Теперь, возвращаясь мыслями назад, я с некоторой болью вспоминаю каждое прикосновение, каждый взгляд, каждый поворот головы, каждое движение наших тел. Я так давно переживаю это снова и снова, изо дня в день, что мне грозит опасность забыть, как все было на самом деле, ведь каждый раз, когда я вспоминаю подробности той встречи, мне хочется, чтобы я была более ласковой, более нежной или уж хотя бы намекнула на свои чувства, чтобы ему стало понятно, как много этот вечер для меня значит. Но даже в минуты наивысшего счастья я неспособна обнажать душу.

Через какое-то время музыка смолкла, мы остались в полной тишине, которую нарушало лишь потрескивание приемника. Я попыталась встать:

— Надо пойти выключить эту штуковину, слышать не могу, как она трещит.

Но Джордж удержал меня.

— Не надо, не уходи.

Я стала высвобождаться из его рук, говоря, что должна встать, но, не успев договорить, вдруг поняла, что не смогу остановить его, если он действительно чего-то хочет, ведь он так мне нравится, а если я воспротивлюсь, он в это не поверит. И когда же, если не сейчас? И ведь для меня это будет только к лучшему. И я покрепче зажмурилась и замерла. Все оказалось очень просто — стояло лето, на мне почти ничего не было, а Джордж, по-видимому, прекрасно знал, что делает. Но и я ведь прикидывалась, что знаю, хотя на самом деле не знала ничего. Тем не менее, мне удалось смело улыбнуться, несмотря на довольно сильную боль, чтобы не обидеть его. Я очень надеялась, что он не заметит истинного положения вещей. Помню, как еще до этого Джордж погладил меня по голове и спросил таким удивительно участливым, таким галантным тоном:

— Можно? Как ты? Все в порядке?

Я поняла, что он имеет в виду, и, не открывая глаз, улыбнулась и кивнула, и все произошло, и все было кончено. А это лишний раз доказывает, что обман — паутина, из которой весьма сложно выпутаться. И что мне некого винить, кроме себя. Но игра стоила свеч, ведь когда я открыла глаза, передо мной снова был Джордж! Я прижала его голову к груди и заплакала.

— Ах, Джордж, расскажи мне про себя, расскажи!

Но теперь пришла его очередь закрыть глаза, тихо постанывая, он спрятал лицо у меня на груди, а я гладила его волосы и смуглую впалую щеку. Через некоторое время он все-таки что-то произнес, и хотя разобрать его слова было невозможно, мне кажется, он сказал:

— Господи! До чего это все ни к чему!

Меня немного смутило его заявление, больше, правда, не в тот момент, а потом. Еще через несколько минут я встала, выключила приемник и отправилась в ванную, давая ему время привести себя в порядок и даже — вдруг ему захочется? — исчезнуть. Через некоторое время я вернулась в халате и увидела, что никуда он не ушел, а сидит там, где я его оставила, но теперь уже выпрямившись и с открытыми глазами.

— Вот и я! — широко улыбнулась я, остановившись в дверях. Пусть думает, что угодно, только бы не догадался, какое множество удручающих тревожных мыслей меня одолевает. — Ну что, Джордж! Выпьем?

— Не возражаю, — ответил он, и я пошла на кухню за бутылкой виски или, точнее говоря, за уцелевшими остатками, и мы налили себе. Сев на пол, я оперлась спиной о его колени, я чуть касалась его, не прижимаясь, что казалось мне чрезвычайно приятным. На голове тяжело лежала его рука, и это тоже было приятно. Я залпом выпила виски, и мне стало немного лучше. В конце концов, говорила я себе, никто не делает этого только по обязанности. Из чистой вежливости, полагая, что их для того и пригласили. Так не поступают, убеждала я себя. Наверно, Джорджу хоть немного да хотелось самому, иначе ему бы это и в голову не пришло. Он, конечно, кажется добрым, но не настолько же! Скорей всего, он бисексуален, размышляла я, а может быть, даже он такой же гомосексуалист, как я — распутница или как там еще называют тех, кем я притворялась. Может быть, нас потому и потянуло друг к другу, что мы с ним лицемеры-соперники?

Через некоторое время Джордж сказал:

— Розамунд, мне надо идти.

— Надо? — удивилась я.

— Вроде бы.

Подумав, что, наверно, он действительно хочет уйти, я заколебалась, нужно ли предлагать ему остаться, ведь если я предложу, он по своей доброте и галантности может остаться против воли. Поэтому я промолчала и посидела еще немного, ощущая тяжесть его руки на голове, — горячая, добрая, она как бы вбирала всю меня целиком. Однако я сознавала, что мне не удастся подольше побыть в этом мимолетном иллюзорном убежище. И я встала, сказав, что уже поздно, но, надеюсь, не слишком поздно, и он еще успеет туда, куда ему нужно. Но даже в эту минуту у меня не хватило смелости спросить, где он живет, узнать номер его телефона; мне чудилось, что ему это покажется вмешательством, он решит, будто я считаю, что теперь имею право все о нем знать, будто думаю, что у нас есть будущее и эти сведения мне пригодятся. Я понимаю, да, да, еще как понимаю, что моя застенчивость, моя боязнь обидеть производили впечатление отчужденности, равнодушия, и, наверно, именно этого я добивалась, но в душе у меня творилось совершенно другое. Однако просто спросить: «Где ты живешь? Дай мне свой телефон. Позвони мне. Можно, я позвоню тебе?» я не могла. А вдруг он этого не хочет? Вдруг я слишком назойлива? И я дала ему уйти, даже не заикнувшись о новом свидании, а ведь Джордж был единственный, кого мне хотелось бы удержать, хотелось, чтобы он остался у меня в постели на всю ночь, спал на моей подушке, чтобы он был мой. Но я не сказала ни слова. И он не сказал. А мог бы сказать. Мог ведь спросить:

— Когда увидимся?

Но не спросил. Возможно, ему помешало исходившее от меня равнодушие и холод. А возможно, просто не хотел, и как раз к этому крайне неприятному заключению мне легче всего было прийти. А может быть, он тоже боялся показаться самонадеянным?

Когда Джордж ушел, я легла в постель и какое-то время лежала, вспоминая, что мы говорили друг другу и что делали. Уснуть я не могла. (Примерно с час я, пожалуй, чувствовала себя скорее счастливой, чем несчастной, однако время шло, а сна не было ни в одном глазу, и на меня нахлынули сомнения и подозрения. Не то чтобы я винила себя в том непоправимом, что произошло, или жалела о чем-нибудь. На сей счет я по-прежнему не испытывала ничего, кроме облегчения. Но ничто не проходит в отрыве от действительности, и меня беспокоили сопутствующие обстоятельства. Я перебирала в памяти каждое слово Джорджа, и чем больше вспоминала, тем яснее мне становилось: он ни разу не сказал, что я ему нравлюсь, что он любит меня. Он говорил, что я интересую его, но это был тактический ход, как в игре. И вообще, разве к тому, что случилось, мог подстегнуть всего лишь интерес? Пока я металась, вертелась и старалась найти прохладное место на подушке, чтобы прижаться к нему щекой, мне становилось всё очевиднее, что он вообще ни о каких прелюдиях и не помышлял; решающий шаг сделала я сама, когда, включив приемник, села рядом с ним на диван, И то, что я прочла в его взгляде, на самом деле, наверно, вовсе не было призывом. Я предложила себя, а он, считая меня той, за кого я себя выдавала, согласился то ли по доброте душевной, то ли из любопытства или смущения, а вовсе не из-за каких-то там нежных чувств, на которые я клюнула. Чем больше я думала о случившемся, тем безнадежнее мне казалось мое положение. Если бы я ему нравилась, он, конечно, как-нибудь намекнул бы, что хочет увидеться со мной еще.

В результате я почти убедила себя в самой неблагоприятной для меня версии. И в то же время в глубине души я знала, что это не так. Я знала, что он позвонит мне, что я ему нравлюсь и что он будет счастлив любить меня и дальше. Но я должна была приготовиться к худшему. Я не хотела быть обманутой. Я хотела быть готовой ко всему.

Джордж не позвонил. Через неделю я поняла, что он и не собирается, и перестала ждать. Я могла встретиться с ним, это было нетрудно, могла заглянуть в паб, могла случайно погулять по Аппер-Риджент-стрит или по Портленд-Плейс в нужное время, на гордость мне не позволяла. Если он не хочет меня видеть, думала я, то и я не хочу видеть его. Поэтому я намеренно держалась подальше от тех мест, где была хоть малейшая вероятность с ним столкнуться. Даже в Британский музей я стала ходить по другим улицам. А когда однажды мне пришлось провожать подругу по Уигмор-стрит, я почувствовала, что дрожу от страха и ожидания. Но в Лондоне легко уклоняться от встреч, и мне это прекрасно удавалось. Однако география района, где я жила, вдруг стала пугающе много для меня значить, окрестности превратились в карту моих слабостей и моей силы, в пейзаж, изобилующий мелкими трясинами и рытвинами, как тот, по которому когда-то путешествовал Беньян[7]. Я обходила стороной все места, где мы хоть раз встречались, и даже те, которые Джордж хоть раз упомянул; однажды я поймала себя на том, что делаю вид, будто мне необходимо что-то купить в магазине на Оксфорд-Серкус, но я успела вовремя себя обуздать. Я неукоснительно следовала своему решению, и когда одна неделя переросла в две, а потом и в месяц, менять эту линию поведения стало вовсе невозможно.

Я не сразу поняла, что беременна. Такая возможность, разумеется, приходила мне в голову с самого начала, но я гнала эту мысль прочь, уж очень она была нелепой и невероятной. Я принимала ее за проявление моей всегдашней боязни возмездия, а потому и не обращала на нее особого внимания. Когда наконец стало ясно, что я боялась не зря, я впервые в жизни совершенно растерялась. Этот момент я помню прекрасно: я сидела на своем обычном месте в Британском музее, подбирая какие-то сведения о сэре Уолтере Рэли[8], когда у меня, ни с того ни с сего, зашевелилось внезапное подозрение, которое, как всегда со мной бывает, мгновенно превратилось в полную уверенность. Я достала календарь и стала лихорадочно проверять числа, это было трудно, потому что я никогда ничего не отмечаю, и уж, конечно, такие прозаические вещи, как поведение моего организма, занимали меня меньше всего. Однако в конце концов после сложных вычислительных упражнений я все рассчитала и убедилась, что так оно и есть. Сидя за столом, я видела, как дрожит моя рука, державшая календарь. И впервые будущее представилось мне таким ужасным, что даже я, вечно ждущая возмездия и рисующая себе устрашающие картины, не решилась в него заглядывать. В голове было совершенно пусто — куда-то исчезли все мои обычные мрачные предчувствия — это ощущение казалось непривычным. В таком состоянии я пребывала минут пять, а потом с трудом заставила свое воображение заработать. То, что оно выдало мне, было отвратительно: джин, психиатры, больницы, несчастные случаи, деревенские девушки, топящиеся в прудах с утками, слезы, боль, унижения. Младенцы ни в одном из моих видений не фигурировали. Столь черные мысли не отпускали меня минут тридцать, а то и больше, и я стала подумывать, не уйти ли из библиотеки вообще или, по крайней мере, не спуститься ли выпить кофе. Но до времени, когда я обычно уходила, оставался час, так что пришлось корпеть дальше. Я столько раз мечтала нарушить свое правило и не высиживать положенные три часа за столом, столько раз отказывалась от соблазна поболтать с кем-нибудь и отвлечься от работы, что теперь считала себя обязанной досидеть назначенный срок, уставившись в поэмы сэра Уолтера Ралея и притворяясь, что внимательно их изучаю. Через некоторое время я поймала себя на том, что действительно внимательно читаю. Мой мозг, свернувший с проторенного пути под воздействием ужаснувшего меня поначалу открытия, стал почти независимо от меня возвращаться к привычным занятиям, и к середине дня выяснилось, что я сделала ровно столько, сколько наметила. Этот факт принес мне большое удовлетворение. Я была очень собой довольна. Идя по улице — мы должны были встретиться с Лидией и вместе позавтракать, — я нашла еще один повод быть удовлетворенной: теперь мне волей-неволей придется повидаться с Джорджем. Теперь у меня для этого есть предлог.

В тот же день я сообразила, что теперь у меня как раз еще меньше оснований встречаться с Джорджем, чем раньше. Я не сразу уяснила себе всю сложность ситуации, в которую попала. Когда же осознала, чем чреват мой обман, то поняла, что придется все держать при себе. Я не могла даже подумать, что на мой счет начнут строить догадки. И решила справиться со случившимся самостоятельно, и справиться как можно лучше.

После своего неудачного опыта с джином, о чем я уже рассказывала, я посоветовалась с одной из своих подруг по Кембриджу, которая делала аборт, и попросила у нее адрес и подробные сведения, что и получила. Я позвонила по указанному телефону, но номер был занят. Дальше этого я не пошла. Я не люблю вспоминать те первые месяцы, когда еще никто, кроме меня, не знал, что происходит, слишком сильно они смахивали на кошмар, на галлюцинацию, ведь каждое утро, просыпаясь, я думала, что это, конечно, сон, именно такой сон и должен был присниться мне под воздействием моего нонкомформистского чувства вины. Я даже думала, не являются ли эти симптомы, от которых я страдала, чисто психологическими. В конце концов я испугалась, как бы мое подсознание не сыграло со мной злую шутку, и отправилась к доктору.

Этот поход был для меня отнюдь не таким простым мероприятием, как можно предположить. Начать с того, что я вообще понятия не имела, к какому врачу следует обратиться. Прошло уже столько лет, как я болела в последний раз, что я даже не представляла, с чего надо начинать. По существу, став взрослой, я не болела ни разу. И ни разу не ходила к доктору. Единственный врач, которого я знала, был наш старый домашний доктор, живший недалеко от давно уже оставленной нами семейной резиденции в Пэтни, но мне было ясно, что он не годится. Я подумала, что, наверно, нужно обратиться к ближайшему врачу Государственной службы здравоохранения[9], но как узнать его фамилию и адрес? Живя в двух минутах ходьбы от Харли-стрит[10], я, замирая от ужаса, думала, что могу случайно забрести в какой-нибудь частный кабинет, где с меня сдерут пятьдесят гиней за совет, который я могу и должна получить бесплатно. Я — дочь своих родителей, и эта перспектива возмущала меня как с финансовой, так и с моральной точек зрения. С другой стороны, вряд ли было разумно отправляться к какому-то хирургу-недотепе, который только и мог практиковать в рамках государственного здравоохранения. Но именно это я и сделала. Однажды, возвращаясь с выставки работ одного из не слишком близких моих приятелей, я заметила в узком переулке, выходящем на Джордж-стрит, дверь с медной дощечкой, на которой значилось: «Доктор Моффат» Над дверью висел круглый фонарь, а на нем черными буквами было выведено: «Хирург». За дверью такого вида с меня вряд ли могли взять пятьдесят гиней, и я записала часы приема, решив прийти сюда на следующий день в пять тридцать.

Я выполнила свое решение. Визит к врачу явился для меня откровением. Посвящением в новую жизнь, в жизнь, которой отныне суждено было стать моей навсегда. Посвящением в реальность, если на то пошло. Хирургический кабинет открывался в пять тридцать, и я решила прийти точно к открытию. Я явилась туда в двадцать восемь минут шестого, полагая, что пришла рано и мне вряд ли придется ждать. Но открыв плохо покрашенную дверь, обнаружила, что приемная набита пациентами, терпеливо ждущими своей очереди. Их было человек двадцать, и я в нерешительности помедлила на пороге, размышляя, не лучше ли уйти. Но тут в приемную вышла женщина в белом нейлоновом халате и раздраженно проговорила:

— Да входите же, входите скорей и закройте дверь. А то в кабинете такой трезвон — работать невозможно.

Я покорно вошла в приемную и захлопнула за собой дверь. Мне было неясно, что нужно делать — сесть или сначала сообщить кому-нибудь свою фамилию или что-нибудь еще. Под множеством уставившихся на меня глаз я почувствовала себя беспомощной, выставленной на всеобщее обозрение. Через некоторое время женщина в белом халате, до этого разговаривавшая с глубоким стариком, который сидел чуть ли не в камине, где шумно горел газ, подошла ко мне и спросила с заученной невозмутимостью:

— Вы хотите проконсультироваться у доктора Моффата? Вы ведь, по-моему, новенькая?

— Да, — ответила я.

— А вы захватили карточку государственного здравоохранения?

— Ой, нет! Совсем забыла, мне ужасно жаль, — смутилась я.

Я так и знала, что обязательно сделаю что-то не то. Я ведь не была знакома с правилами.

— О, Боже! — тяжело вздохнула женщина. — Не забудьте и обязательно принесите в следующий раз, ладно? Как ваша фамилия?

— Стесси. Розамунд Стесси.

— Миссис или мисс?

— Мисс.

— Ну хорошо, посидите.

— А знаете, — спохватилась я, — я ведь помню номер своей карточки, может быть, он вам пригодится?

— Помните? — женщина слегка оживилась, услышав о столь экстраординарно цепкой памяти, а я без запинки выпалила номер, обрадованная, что могу помочь, но несколько смущенная своей необычностью. Выучить этот номер меня еще в школе заставила одна свирепая медсестра, после того как я забыла принести свою карточку на очередной осмотр с постукиванием по коленкам, которому периодически подвергаются все ученицы. С тех пор мне это ни разу не пригодилось. Видимо, всему свое время, подумала я. Женщина записала номер, снова сказала: «Посидите» и скрылась за небольшой деревянной перегородкой в углу комнаты. Я попробовала последовать ее совету, но свободных мест не оказалось. Приготовившись стоять, я прислонилась к стене возле двери, но тут две женщины, поерзав на скамейке, неохотно подвинулись. Я села и стала ждать.

Ждать пришлось ровно час четырнадцать минут, я засекла по часам. За это время я могла изучить товарищей по несчастью. В своем районе я привыкла видеть людей довольно пестрого состава, но та пестрота свидетельствовала о благополучии, все были состоятельны, хорошо одеты, если не считать нищих, дорожных рабочих или случайно затесавшихся чудаков. А здесь, в этой комнате, собрались представители тех слоев населения, с которыми я вряд ли когда-нибудь встречалась. Я заметила несколько иностранцев — жителя Вест-Индии, пакистанца, двух греков. Среди ожидавших было много стариков и старух, одетых прилично, но бедно. Правда, одна из старух была одета не просто плохо, а поистине ужасно, она поражала безобразной толщиной, и все на ней держалось на булавках. Из-под распахнутой, неимоверно старой и облезлой шубы виднелось несколько напяленных друг на друга замахрившихся самовязаных кофт со спущенными петлями — темно-красная, темно-синяя и темно-зеленая. Ноги в толстых фильдеперсовых чулках чудовищно распухли, и отеки на щиколотках наплывали на мягкие, потрескавшиеся черные ботинки без каблуков. Она все время разговаривала сама с собой, изливая в тихом бесконечном монологе жалобы на каких-то преследователей. Никто ее не слушал. Рядом сидели молоденькие секретарши или официантки, они сбились в кучку, рассматривали картинки в журналах и хихикали; только они одни в этой комнате не казались угнетенными и утомленными, и потому я не сводила с них глаз. Хуже всех выглядели в приемной матери, что показалось мне зловещим предзнаменованием. Их было четверо, и все они имели одинаково замученный вид. Одна держала на коленях младенца и время от времени нежно улыбалась ему усталой, озабоченной улыбкой. У других дети были постарше. Двое ребятишек носились по комнате, и нельзя сказать, что безобразничали — просто разбрасывали журналы; кроме матерей, на них никто не обращал внимания. Те же, тщетно пытаясь унять своих чад и достигая скорее обратного, кидались на них, шлепали и бранили. Зрелище было печальное. Я недоумевала, где же лечатся все остальные: элегантные молодые женщины в изумрудно-зеленых пальто с меховыми воротниками, молодые люди в кожаных куртках, женщины средних лет с собаками на поводках, веселые мамы с сыновьями, как две капли воды похожими на Кристофера Робина[11], мужчины с зонтиками. Сидят, небось, в приемных у тех врачей, что практикуют на Харли-стрит.

Когда подошла моя очередь идти к врачу, собственные жалобы представились мне такими банальными в сравнении с невзгодами стариков, с заботами и нуждой, что я засомневалась, стоит ли вообще тревожить из-за них врача. Однако здравый смысл подсказывал мне, что сделать это необходимо, и я пошла.

Женщина в белом халате проводила меня в хирургическую. Доктор Моффат оказался усталым молодым человеком с пристальным взглядом и светло-рыжими волосами. Мне стало его жалко, ведь наверняка он провел куда более неприятный час с четвертью, чем я. Доктор предложил мне сесть и спросил, чем может помочь, я ответила, что, по-моему, беременна. Тогда он спросил, давно ли я замужем, и я ответила, что вообще не замужем. Признаться в этом было совсем просто. Доктор покачал головой, скорее печально, чем сердито, и спросил, знают ли мои родители, как обстоит дело. Я ответила, что да, знают; мне показалось, что сказать «да» легче, чем вдаваться в объяснения насчет их пребывания в Африке. Он спросил, одобряют ли они меня, и я улыбнулась своей широкой, ничего не говорящей улыбкой, и сказала: «Более или менее». Затем мы углубились в подсчитывание сроков, и он объявил, что все произойдет в марте. Потом сказал, что постарается получить для меня место в больнице, хотя я должна понимать — мест не хватает и так далее и тому подобное. И спросил, можно ли узнать мой адрес. Записав его, доктор поинтересовался, живу ли я с родителями. И я ответила: «Нет, одна». Он спросил, известно ли мне об «Обществе помощи незамужним матерям», и я сказала: «Да».

— Они там очень милые и внимательные, помогают найти приемных родителей, — заметил доктор.

А потом пообещал известить меня насчет места в больнице и попросил прийти недели через две. На том мы и расстались.

Я вышла на прохладную вечернюю улицу и побрела без всякой цели. Я была озабочена, но даже не тем, что рожать ребенка, видимо, все-таки придется, а тем, как я удивилась и разозлилась, оттого что мне пришлось так долго ждать. Судя по виду больных в приемной, они давно с этими очередями примирились. Они знали, что будут ждать, знали, что это неизбежно, не знала только я. Интересно, сколько еще мне уготовано неприятных неожиданностей, о которых я даже не подозреваю? Ведь о целом ряде вещей мне до сих пор знать было ни к чему, а теперь придется с ними столкнуться. Я свернула на Марилебон-Роуд и направилась в сторону красиво освещенного блестящего шпиля Кастрол Хауз[12]. Я ощущала опасность. Я чувствовала, что тучи сгущаются, что моя независимость под угрозой. И не представляла, как мне удастся справиться самой.

Раз уж вышло так, что я решила иметь ребенка, а точнее, не решилась его не иметь, передо мной неотвратимо встала проблема предания этого факта гласности. Подобную новость невозможно скрывать вечно, а я была уже на четвертом месяце. С этой точки зрения отсутствие моих родителей было мне как раз на руку, с другими членами нашей семьи я виделась крайне редко. Брата в Доркинге я навещала по обязанности примерно раз в четыре месяца, но этого легко было избежать. Сестре же, по моему убеждению, в какой-то момент следовало рассказать, ведь у нее самой трое детей, и, наверно, она мне посочувствует. Мы с Беатрис всегда ладили, насколько это возможно между сестрами. Тем не менее, я не спешила ей писать. Терпеть не могу поднимать шум. И не люблю причинять беспокойство.

По иному обстояло дело с друзьями. Думая о Джо и Роджере, я терялась в догадках, как поступить. Мне не очень нравилось разгуливать с ними повсюду, ожидая ребенка от кого-то другого, и не думаю, что, знай они правду, это понравилось бы им самим, хотя ничего нельзя сказать заранее. С другой стороны, меня ничуть не привлекало проводить в одиночестве вечер за вечером, если я расстанусь с ними обоими. Мне и сейчас-то было довольно трудно не давать себе впасть в уныние, а если у меня объявится столько свободного времени, куда я денусь? К тому же я никак не могла решить, когда приступить к обнародованию моей новости. Может быть, стоит отложить это до тех пор, пока все не станет видно невооруженным глазом? Нет, нельзя. Значит, я должна поднять вопрос до того, как мое положение станет для всех очевидным, а времени у меня оставалось в обрез. Я и сейчас уже не могла застегнуть юбку и не влезала в лифчики. Сотню раз я прокручивала в уме сцену признания, но даже в мыслях мне не удавалось изложить все должным изяществом, знанием дела, тактом и уверенностью в себе. Мне казалось, что Джо — более легкий вариант, ведь его я знала лучше. И как-то вечером я с бухты-барахты пустилась с ним в объяснения, спровоцированная случайным замечанием, которое он сделал, пока мы шли по Парк-лейн.

— Слушай, ты видела фильм Бергмана о родильном доме? — спросил он. — Ну тот, где у каких-то странных женщин все время случаются выкидыши?

— Только не говори мне про родильные дома, — ответила я почти машинально.

— Почему? — удивился Джо. — Тебя это расстраивает? Ты что, не любишь такие темы? До чего же ты нетипичная женщина!

— Глупости, — возразила я. — Просто я не желаю слушать о родильных домах. Я сама скоро туда угожу.

— Что?! — воскликнул Джо.

— То, что я беременна, — сказала я сварливо.

— Ого! — проговорил Джо, не замедляя шага. Через несколько минут он добавил: — Но ты же не собираешься рожать?

— Именно собираюсь, — ответила я.

— Зачем?

— А почему бы и нет? Не вижу причин, почему бы мне не иметь ребенка. А ты?