Камень с кулак

Любош Юрик

Камень с кулак

Загорелась большая операционная лампа, яркий свет резко обрисовал неподвижное распростертое тело старухи, все в морщинах, в голубых венозных сосудах; четкие холодные грани хромированных инструментов, резиновую кислородную трубку и кардиограф, отмечавший биение старухиного сердца. Игорь почувствовал, что потеет; тронул лоб и отдернул руку: на ней была резиновая перчатка. Игорь посмотрел на Марту и поднял брови. Видны были только ее большие черные глаза и прядь волос, выбившаяся из-под белой шапочки и наискосок упавшая на лоб. Ее нос и губы были закрыты маской. Она взяла пинцетом вату и вытерла капельки пота на его лбу. Он поблагодарил кивком. «Начали?» — услышал он приглушенный звук ее голоса. И снова кивнул. Посмотрел на небольшой фиолетовый четырехугольник, обозначавший то место на теле старухи, где был желчный пузырь: операционное поле, намазанное йодом, приковывало к себе все его внимание; это была его первая операция в больнице, куда он попал после сдачи госэкзаменов. Игорь распрямил пальцы, чувствуя, что они слегка дрожат. Но надо же начинать...

— Скальпель, — сказал он глуховатым, севшим голосом.

Марта подала скальпель. Он взглянул на лезвие: оно отражало свет лампы, превращая его в цветовую гамму; сквозь перчатки чувствовался успокаивающий, безразличный холодок металла. С минуту он смотрел на скальпель, потом на высохшую, сморщенную кожу; покосился на Марту: увидел безучастные, равнодушные глаза. Какое-то мгновение они смотрели друг на друга; он окинул быстрым взглядом ее стройную, высокую фигуру и вновь взглянул на фиолетовый четырехугольник. «Какая разница, — мелькнула мысль. — Две женские фигуры... — Провел пальцем по животу и паху старухи. — Отметины времени, — подумал он. — Часы, дни, годы. Хотел бы я вот так коснуться живота Марты...» Он снова глянул на нее. Марта следила за кардиографом. Мягким движением ввел Игорь скальпель в тело и провел разрез. Кожа расходилась, из раны выступили мелкие капли бледной крови. Он вынул скальпель, полюбовался надрезом, как художник — первым мазком. Ассистент по другую сторону стола пинцетом оттянул кожу. Игорь вновь вложил лезвие в рану и прошелся по слою жира, потом третьим движением рассек красную, стянувшуюся соединительную ткань. Тело раскрылось. Игорь увидел пульсирующее, темное, влажное отверстие, из которого поднимался запах теплой крови и внутренностей. Ему трудно было сосредоточиться; он все смотрел на красную обнаженную полость тела, жившую движением миллионов клеточек. Невольно вспомнились лекции: Игорь выискивал в памяти все, что знал о функции желчного пузыря, думал о том, как сложен и хрупок человеческий организм, о совершенстве взаимосвязей, о логике, по которой природа создавала человека; человек даже и не заслуживает этого. Его размышления прервал ассистент, прикоснувшись к локтю: в чем дело, коллега? Забыли об операции? Игорь оглянулся: за очками ассистента — маленькие, мышиные глазки; озлобленный стареющий тип — будет ассистентом до конца жизни.

— Сейчас, — пробормотал Игорь, — сейчас начну.

Улыбнулся через силу и тут же понял, что под маской никто не видит его улыбку.

На желчном пузыре образовались камни, сам пузырь оброс комками жира. Легкими, нервными движениями Игорь принялся удалять жир. Надо было сосредоточиться, как начинающему шоферу. Он думал о движениях своих пальцев, о направлении и глубине погружения скальпеля, о действиях ассистента. До сих пор он бесчисленное количество раз резал трупы в университетской больнице; вначале с отвращением и чувством тошноты, потом с интересом, а под конец с полным безразличием. Но и тогда ему нужно было время, чтобы сосредоточиться: он не мог не думать о несчастных, которые мертвыми глазами смотрели на побеленные стены морга. Сейчас же Игорь оперировал живого человека; вскоре его внимание целиком занял желчный пузырь. Игорь был похож на ремесленника, ловкими руками делающего надежные вещи. Пришло ощущение, которое являлось всегда, когда дело ладилось: уверенность в собственной ловкости. Он перестал потеть, пальцы задвигались точно и четко. Он отдавал краткие, отрывочные приказы, протягивал руку за инструментом, следил глазами за приборами. Он обрел веру в себя. Посмотрел на Марту, и это уже был не растерянный взгляд, а немного вызывающий, победный, чуть ли не дерзкий. Он знал, что Марта улыбается. Удалив комья жира, Игорь нащупал камни. Его слегка озадачила их величина. Когда он ставил диагноз перед операцией, то предвидел, что она будет сложной. Он сказал об этом главному врачу.

— Вот мы вас и испытаем, коллега, — решил тогда главный.

Игорь запротестовал: после операции могли быть осложнения, а он, в конце концов, только новичок. Он знал, что когда-то должен начать, но рассчитывал на более простую операцию, скажем, аппендикса.

— На легких задачах людей не вырастишь, — возразил главный врач, тоже хирург. — Будете оперировать.

И вот Игорь оперирует. Камень оказался нетипично большим. Приходилось действовать очень осторожно, чтобы не повредить стенки желчного пузыря. На секунду он прервал операцию, выпрямился и перевел дух. Марта обошла стол, взяла вату и вытерла ему лоб, хотя он был совершенно сухим. Игорь благодарно глянул на нее и снова склонился над старушкой, осторожно, миллиметр за миллиметром, продвигая нож по краям камня. Он чувствовал, что все неотрывно смотрят в раскрытую полость и на его белые окровавленные пальцы. На мгновение Игоря охватил страх, но только на мгновение. Он нажал скальпелем и выдавил камень, подхватил рукой и положил на белую простыню рядом со старухой. Камень действительно был необычной величины; его зеленовато-желтая поверхность была обрызгана кровью. Игорю показалось, что Марта облегченно вздохнула. Ассистент хотел было выбросить камень, но Игорь остановил его. «Сохраню как сувенир, — подумал он. — Ведь операция-то серьезная. И камень большой, с кулак».

Ассистент положил камень обратно — Игорь был уверен, что он усмехнулся. Надо было продолжать операцию; осталось еще несколько мелких камней. Теперь Игорь резал уже спокойно, почти не думая; только иногда он поднимал голову, чтобы взглянуть на кардиограф или на анестезиолога, стоявшего возле кислородного аппарата. Один за другим выкладывал Игорь камни на стол, пока не вычистил весь пузырь; операция кончилась. Оставалось зашить рану и увезти пациентку в палату. Игорь свое дело сделал и теперь смотрел, как ассистент накладывает швы. Все было в порядке. Марта собирала грязные инструменты, сестра с ассистентом положили старуху на каталку и увезли из операционной. Игорь стянул перчатки и маску, сунул руки под струю воды. Они остались с Мартой вдвоем. Он взял камень и показал ей:

— Смотрите. Прямо с кулак.

Она улыбнулась.

— Какой же кулак? Не больше грецкого ореха. Поздравляю. У вас ловкие пальцы.

Она протянула ему руку. Игорь взял ее — рука Марты была узкая, влажная — и не отпускал, пока Марта не высвободила ее легким движением.

«Хорошее начало», — подумал он и завернул камень в целлофан, сунул его в карман и вышел в длинный холодный коридор с двумя рядами белых дверей. На скамьях вдоль стены сидели пациенты, пахло лекарствами, дезинфицированными бинтами и прокипяченными шприцами. То тут, то там открывались двери, и сестры вызывали больных. Стояла тишина, только за одной дверью кто-то тихонько стонал. Игорь сунул руки в карманы халата и пошел к своему кабинету. Со стула перед дверью кабинета встал старичок и легонько потянул Игоря за рукав. Игорь удивленно остановился; у старичка были голубые глазки и широкое загорелое лицо в мелких морщинах, седые усики и толстый нос; лицо его было маленьким, добреньким и покорным.

— Я — Столарик, пан доктор, — сказал он. Наступила пауза.

— Столарик, — повторил старичок.

Игорь недоуменно улыбнулся.

— Добрый день, пан Столарик. Что вы хотите?

Старичок потянулся к нему, будто хотел сказать что-то по секрету.

— Столарик я, — все твердил он, кивая даже после того, как замолчал. Игорь не знал его.

Старичок увлек Игоря в нишу.

— Моя жена — Столарикова, — сказал он, — это ее вы оперировали. Я-то хотел, чтоб ее оперировал пан главный, а он сказал, вы хороший доктор.

Игорь согласно кивнул и рассмеялся.

— Вот как! Значит, это ваша супруга? Что ж, можете быть покойны, все хорошо. Через несколько дней будет дома. Посмотрите, — он вынул камень и показал его старичку, — вот что было у нее в желчном пузыре.

Старичок с любопытством осмотрел камень и признательно взглянул на Игоря.

— Пан главный сказал, вы хороший доктор, я и не боялся. У молодого доктора тоже ведь могут быть ловкие руки, правда?

Игорь утвердительно кивнул.

— Конечно. Иначе нельзя и оперировать.

Старичок опять потянулся к нему.

— Пан доктор, тут небольшой подарочек для вас. Чтоб вам лучше работалось. — Он нагнулся и протянул Игорю корзинку; прежде чем Игорь успел что-либо сказать, он сунул ему в карман конверт, а в руки — корзинку. Под целлофаном угадывались очертания бутылки и не то утки, не то курицы. Игорь смущенно засмеялся и отстранил руку старика.

— Ну что вы, пан Столарик. Это исключено. Я выполнил свой долг. Мне ничего не надо.

Старичок воспринял это как проявление застенчивости.

— Берите на здоровье, пан доктор. Здесь немного, зато от души. Пригодится.

Игорь вдруг осознал, что старик сунул ему в карман конверт. Ощупал — в конверте были деньги. Поколебавшись, вынул конверт и положил в корзинку.

— Возьмите, пан Столарик. Мне правда ничего не надо.

Старичок опешил; он поднял брови, отчего вокруг глаз его стянулись морщины. Он хотел что-то сказать и все еще совал корзинку в руки Игорю, когда в коридоре показался главный врач.

— А, наш новый коллега, — остановился он, заметив Игоря со стариком. — Слыхал, слыхал, отличная операция. Поздравляю!

У Игоря вспотели ладони и кровь бросилась в лицо.

— В общем ничего, — буркнул он, — надеюсь, осложнений не будет.

Главный врач был крепкий, высокий мужчина с красным лицом, густыми седыми волосами и толстыми пальцами. Игорь иногда удивлялся, как он может такими пальцами брать скальпель.

— Пан доктор, — обратился к Игорю старичок, — берите же, я не буду мешать: у вас разговор с паном главным.

Игорь не знал, что делать. Посмотрел на старичка, потом на главврача; оба улыбались.

— Я уже сказал, пан Столарик, я вам благодарен, — мягко проговорил он. — Я только выполнил свой долг. За супругу не бойтесь. Мы о ней и без этого позаботимся.

И он отошел, но старичок не отставал. Его голубые глазки улыбались.

— Ах, пан доктор, не отказывайтесь, — прошептал он. — Пан главный врач тоже от меня принимает. Славное у меня вино. — И он снова протянул корзинку с конвертом. Игорь отступил, тогда главный врач взял корзинку и дружески похлопал старичка по плечу:

— Дайте мне, пан Столарик, я возьму для коллеги. Новичок — сами понимаете, каково с ними. Идите, с вашей пани все будет в порядке.

Старичок почувствовал облегчение и, поклонившись, засеменил прочь.

— Зайдите на минутку, — сказал главный Игорю. — Прошу! — Он сделал пригласительный жест рукой, и Игорь почувствовал, что этот жест не слишком вежлив. — Прошу! — повторил главный, пропуская Игоря вперед, когда они подошли к кабинету. — Я тут дома. Садитесь, пожалуйста.

Он поставил корзинку на стол.

— Курите, — предложил он Игорю.

— Спасибо.

Игорь потянулся к огоньку зажигалки, прикурил и затянулся. Он курил и рассматривал шкафчики, заставленные лекарствами и инструментами. Белые стены и плакат «Следи за своим здоровьем». Глянув в окно, увидел качающиеся верхушки акаций, за ними крыши; он слышал запахи созревших плодов, ярких цветов, дыхание лета и нагретой земли.

— Когда вы окончили университет? — прервал его молчание главный врач.

— В прошлом году, — быстро ответил Игорь.

— И хотели остаться в Братиславе, да места не было, — продолжал главный врач. Игорь кивнул:

— Да. Не было места.

Они помолчали.

— Так вы попали к нам.

Игорь выдохнул дым и повторил:

— Да. К вам.

Опять пауза, потом главный врач сказал:

— Похоже, вы еще этого не осознали. А придется осознать, коллега.

Игорю вдруг вспомнился актовый зал университета и торжественная атмосфера того дня; группа будущих врачей, один из них читает клятву Гиппократа; вспомнился отец, сгорбленный, весь высохший крестьянин в белой рубашке, слишком узкой для него, — старик все поправлял галстук в крапинку. «Вот мой сын уже и доктор», — с гордостью сказал отец после церемонии. Мать, маленькая, словно сжавшаяся, плакала. «Ну вот, сынок. Теперь ты будешь паном». И Алица, невеста... Она была в коричневом облегающем платье и нравилась ему больше, чем когда-либо раньше. В руках у нее были цветы. «Скоро будешь зарабатывать, — она легонько поцеловала его в губы, — и мы заживем хорошо. И будем еще счастливее».

Защита диплома. Потом — отъезд из Братиславы. Он хотел помогать людям. Как-то вечером, покуривая и слушая битлов, он записал в дневнике: «Наблюдаю за собой, хочу понять, что я за человек. Мы становимся взрослыми тогда, когда начинаем осознавать, что не мир — частица нашего значительного «я», а мы — незначительная частица большого мира». Он понимал это не как капитуляцию — как познание.

— Не возьму в толк, что вы имеете в виду, — ответил он сейчас главному врачу.

— Видите ли, коллега, — главный врач старался говорить мягко, — эти люди убеждены, что без небольшого подношения вы не станете заниматься больным как следует. Понимаете?

Игорь потянулся к столу, взял из корзинки конверт и вынул из него пять зеленых банкнот.

— Это — не маленькое подношение, пан главный врач. Это — пятьсот крон. А я не знаю, каков доход этого старичка. Впрочем, он прав: здесь куда внимательнее к пациенту, за которого заплатили.

Главный врач собрал деньги, вложил их обратно в конверт и бросил его в корзинку. Он все еще старался говорить спокойно, но Игорь заметил, что он слегка покраснел.

— Не ловите меня на слове, пожалуйста, — сказал главный. — Вы хорошо знаете, что я имею в виду. И в будущем прошу меня избавить от подобных замечаний о разном отношении к пациентам.

Главный врач встал, повернулся к окну и заложил руки за спину. Игорь смотрел на его широкие плечи и густые, седые волосы на затылке. Его поза выражала нерешительность, оскорбленное самолюбие и даже раскаяние: Игорю вдруг подумалось, что главный врач не живет с женой, на мгновение он пожалел его. И пробормотал:

— Извините.

Главный врач отвернулся от окна, посмотрел на Игоря, нахмурился и сел.

— В конце концов, — произнес он, — никто их ни о чем не просит. Они сами виноваты. Так уж нас приучили. Вот и поймите это. Вы молоды, и всякая несправедливость еще оскорбляет вас.

Игорь покачал головой, усмехнувшись:

— Не «еще». И это — не несправедливость. Это глупость.

Главный врач пожал плечами.

— Глупость, но мелкая.

— Глупость измеряется не тем, большая она или маленькая, а длительностью ее действия, — возразил Игорь.

Главный врач повертел в пальцах карандаш.

— Не надо философствовать... Ну вот, хотя бы, представьте себе, что у вас есть машина. В ней что-то поломалось, и вы идете в ремонтную мастерскую. Если вы механику не сунете сотню в лапу, он и разговаривать с вами не станет. Теперь, скажите, как это получилось? Кто виноват? Ведь и они исполняют свой долг, как вы говорите. Врачи несут большую ответственность. Они возвращают людям здоровье, а иногда — и жизнь. За это мы заслуживаем лишнюю крону-другую. Что вы имеете против?

Теперь встал Игорь.

— Вы меня не понимаете. У меня есть свои принципы. А вы одну глупость оправдываете другой. Возможно, я смешон со своими взглядами. Но кто-то же должен противостоять этому. И почему бы не сделать этого мне? Я говорю это вам для того лишь, чтобы между нами не было недоразумений.

Встал и главный врач; они стояли теперь друг против друга, как противники, и их, словно стена, разделяла корзинка с бутылкой вина, уткой и конвертом с пятью сотнями крон.

— Ничего не имею против ваших принципов, — заговорил главный врач. — Следуйте им на здоровье. Но я не желаю, чтобы вы вводили здесь свои обычаи и разваливали коллектив. Думайте больше о своей работе. Я буду пристально следить за вами. А теперь оставьте меня, пожалуйста.

Игорь вышел, тихо прикрыв дверь. Сунул руку в карман, нащупал камень и подумал: «Хорошенькое начало!» Навстречу ему по коридору шла Марта, и Игорю показалось, что она улыбнулась и тотчас приняла строгий и неприступный вид.

Игорь испытывал потребность выговориться; он подождал Марту у выхода из больницы и проводил ее. Дорогой молчали; он разговорился только у дверей ее дома. Она пригласила его к себе.

По обеим сторонам улицы росли высокие акации: в начале лета запах их цветов разносился по всему городку. Через открытое окно Игорь ощущал движение перегретого воздуха, вечернее дыхание трав и земли, слышал шаги прохожих; полная, лимонного цвета луна застряла в ветвях деревьев, где-то играло радио, со стороны парка доносился звон гитары; чей-то голос бесстрастно, монотонно вплетался в вечерние звуки. Игорь смотрел на луну и думал — она ли плывет в небе, или это движутся тучи и ветви деревьев, то закрывая, то открывая ее диск.

— Хотите кофе? — голос Марты прервал созерцание. Он покачал головой.

— Кофе — нет, спасибо.

Только теперь он заметил, что Марта переоделась: на ней были узкие белые брюки и обтягивающий фигуру джемпер; он впервые видел ее не в больничном халате. Мелькнула мысль, что она красивее, чем он думал. Марта открыла дверцу буфета.

— Тогда вина? — спросила она.

Игорь кивнул. Она поставила на стол бутылку белого вина за 20 крон, достала два высоких бокала, вытерла их, налила.

— Ну, выпьем? — предложила она.

— За что?

Марта пожала плечами.

— За победу.