Истина

Эмиль Золя

Истина

Переводъ О. Н. Поповой (1903)

Книга первая

I

Наканунѣ, въ среду вечеромъ, Маркъ Фроманъ, преподаватель изъ Жонвиля, пріѣхалъ вмѣстѣ съ женой Женевьевой и дочуркой Луизой въ Мальбуа; онъ имѣлъ обыкновеніе проводить здѣсь цѣлый мѣсяцъ каникулярнаго времени у бабушки и матери своей жены, госпожи Дюпаркъ и госпожи Бертеро; окрестные жители называли ихъ «наши дамы». Мальбуа былъ уѣздный городокъ въ двѣ тысячи жителей и отстоялъ всего въ двухъ километрахъ отъ мѣстечка Жонвиль и въ шести отъ Бомона, значительнаго университетскаго города.

Было начало августа, и стояли удушливые, жаркіе дни. Въ воскресенье, во время раздачи наградъ, разразилась страшная гроза. Въ эту ночь, около двухъ часовъ, прошелъ страшный ливень, но небо оставалось пасмурнымъ; желтоватыя свинцовыя тучи тяжело нависли надъ землею. Дамы, вставшія около шести часовъ утра, сидѣли въ маленькой столовой, въ нижнемъ этажѣ, и поджидали молодыхъ супруговъ, которые не торопились вставать. Четыре чашки уже стояли на бѣлой, блестящей клеенкѣ, покрывавшей столъ, когда Пелажи вошла въ столовую съ кофейникомъ въ рукахъ. Это была невысокаго роста, рыжеватая дѣвушка, съ длиннымъ носомъ и тонкими губами, уже двадцать лѣтъ находившаяся въ услуженіи у госпожи Дюпаркъ. Она не стѣснялась высказывать свое мнѣніе.

— Если кофе простынетъ, то не моя въ томъ вина, — проговорила она и пошла обратно въ кухню, ворча себѣ что-то подъ носъ; впрочемъ, и сама госпожа Дюпаркъ не могла сдерживать дольше своего неудовольствія.

— Несносный Маркъ! Онъ какъ будто нарочно заставляетъ насъ опаздывать къ обѣднѣ, когда пріѣзжаетъ сюда!

Но госпожа Бертеро, болѣе снисходительная, старалась придумать извиненіе.

— Ночная гроза помѣшала имъ спать, и я слышала, какъ они топтались надъ моей комнатой, вѣроятно, спѣша одѣваться.

Госпожѣ Дюпаркъ было шестьдесятъ три года; она была высокаго роста, очень смуглая, съ черными волосами почти безъ просѣди, холодными чертами лица, испещреннаго правильными морщинами, строгимъ, властнымъ взглядомъ и орлинымъ носомъ. Много лѣтъ подрядъ она держала магазинъ дамскихъ модъ, подъ фирмою «Ангелъ-Хранитель», на площади Сенъ-Максансъ, напротивъ главнаго собора въ Бомонѣ. Послѣ смерти мужа, вызванной, какъ говорили, крушеніемъ одного католическаго банка, она благоразумно ликвидировала свои дѣла и удалилась съ шестью тысячами франковъ дохода въ Мальбуа, гдѣ у нея былъ небольшой домикъ. Съ тѣхъ поръ прошло двѣнадцать лѣтъ, и за это время къ ней переѣхала ея дочь, госпожа Бертеро, также овдовѣвшая, съ дочерью Женевьевой, которой минуло тогда десять лѣтъ. Внезапная смерть зятя, бывшаго чиновника министерства финансовъ, умершаго безъ средствъ, была новымъ тяжелымъ ударомъ для старухи; она почему-то вѣрила, что онъ сдѣлаетъ блестящую карьеру, и ошиблась въ своихъ ожиданіяхъ; теперь у нея оказались на рукахъ дочь и внучка. Обѣ вдовы жили вмѣстѣ и вели самый строгій и уединенный образъ жизни, занимаясь исключительно исполненіемъ религіозныхъ обрядовъ. Госпожа Бертеро сохранила воспоминаніе о своей счастливой жизни съ мужемъ, который ее обожалъ; въ ней не угасли еще пониманіе и сочувствіе къ любящимъ сердцамъ. Она была такая же смуглая, какъ и ея мать, но поблекшія чорты ея лица выражали грустную покорность судьбѣ, глаза смотрѣли устало, и только печальная улыбка выражала глубокое отчаяніе о безвозвратно погибшемъ счастьѣ.

Другъ Бертеро, Сальванъ, бывшій наставникъ въ Бомонѣ, служившій затѣмъ инспекторомъ начальныхъ школъ, а въ послѣднее время занимавшій должность директора нормальной школы, устроилъ бракъ Марка и Женевьевы, опекуномъ которой онъ состоялъ послѣ смерти ея отца. Бертеро былъ свободомыслящій, но онъ не препятствовалъ своей женѣ исполнять церковные обряды; онъ даже сопутствовалъ ей иногда и ходилъ съ нею къ обѣднѣ изъ чувства нѣжной привязанности. Сальванъ держался вще болѣе крайнихъ мнѣній и признавалъ лишь научныя основы жизни; онъ имѣлъ, однако, неосторожность ввести въ столь религіозную семью своего любимца Марка, не задумываясь о возможности будущихъ столкновеній на почвѣ вопросовъ совѣсти. Молодые люди очень любили другъ друга и до сихъ поръ ладили между собою. Съ тѣхъ поръ, какъ Женевьева была замужемъ, т. е. за три послѣдніе года, она, бывшая примѣрная ученица церковной школы сестеръ ордена Визитаціи въ Бомонѣ, перестала быть ревностной католичкой и, охваченная любовью къ мужу, забывала даже читать молитвы. Госпожа Дюпаркъ была серьезно огорчена такимъ поведеніемъ своей внучки, хотя молодая женщина, желая ей угодить, всегда сопровождала старуху въ церковь, когда проводила въ Мальбуа каникулярное время. Но строгая бабушка, недовольная бракомъ внучки, сохранила въ душѣ вражду къ Марку, упрекая его въ томъ, что онъ похитилъ душу ея милой крошки.

— Безъ четверти семь, — пробормотала она, прислушиваясь къ бою часовъ сосѣдней церкви: — мы непремѣнно опоздаемъ.

Она подошла къ окну и окинула взглядомъ площадь Капуциновъ. Маленькій домикъ стоялъ на самомъ углу площади и Церковной улицы; онъ былъ одноэтажный, съ подвальнымъ помѣщеніемъ и мезониномъ; внизу помѣщались столовая и пріемная, отдѣленныя коридоромъ отъ кухни и прачешной, окна которыхъ выходили на темный и сырой дворъ; въ первомъ этажѣ находились направо двѣ комнаты госпожи Дюпаркъ и налѣво — двѣ комнаты госпожи Бертеро; а подъ самой крышей, напротивъ комнаты Пелажи, были двѣ крошечныхъ каморки, отдѣланныя когда-то для Женевьевы; тамъ она поселялась, пріѣзжая съ мужемъ въ Мальбуа, радуясь, какъ ребенокъ, случаю снова очутиться въ родномъ гнѣздышкѣ. Въ домѣ царилъ постоянный полумракъ отъ низкихъ потолковъ; темныя тѣни скользили по сѣрымъ безмолвнымъ комнатамъ; Церковная улица, которая начиналась отъ приходской церкви св. Мартина, была настолько узка, что по ней не ѣздили экипажи; даже въ полдень тамъ господствовалъ полумракъ; стѣны домовъ покрылись плѣсенью, а мостовая, пропитанная сточными водами, позеленѣла отъ покрывавшаго ее скользкаго мха. Площадь Капуциновъ открывалась на сѣверъ; на ней не росло ни одного деревца, потому что ее совершенно затѣнялъ высокій фасадъ стариннаго монастыря, который подѣлили между собой капуцины, совершавшіе богослуженіе въ прекрасной, просторной часовнѣ, и «братья христіанскихъ школъ», устроившіе обширную школу въ монастырской пристройкѣ.

Съ минуту госпожа Дюпаркъ смотрѣла на этотъ пустынный уголокъ, полный священной тишины; здѣсь проходили только богомольцы, и лишь въ опредѣленные часы площадь нѣсколько оживлялась толпою ребятишекъ, воспитанниковъ братства. Въ сумрачномъ воздухѣ раздавались медленные удары колокола, и старуха съ неудовольствіемъ отвернулась отъ окна, когда дверь отворилась, и въ комнату вошла Женевьева.

— Наконецъ! — проговорила бабушка. — Скорѣй позавтракаемъ: благовѣстъ ужъ начался.

Женевьева весело смѣялась, показывая свои бѣлые зубки. Это была высокая, стройная блондинка съ чудными волосами и страстнымъ, жизнерадостнымъ лицомъ, которое она унаслѣдовала отъ отца. Несмотря на свои двадцать два года, это была веселая рѣзвушка. Видя, что она пришла одна, госпожа Дюпаркъ воскликнула:

— Маркъ еще не готовъ?

— Онъ сейчасъ явится, бабушка; онъ идетъ вслѣдъ за мною съ Луизой.

Поцѣловавъ свою мать, которая сидѣла молчаливая и печальная, Женевьева принялась болтать о томъ, какъ она рада, что снова очутилась, по выходѣ замужъ, въ тихомъ домикѣ, гдѣ протекло ея дѣтство. На этой площади Капуциновъ она знала каждый камешекъ и привѣтствовала, какъ старыхъ друзей, каждую былинку, выросшую въ расщелинахъ камней. Желая выиграть время, она разсыпалась въ восторгахъ, стоя у окна; вдругъ она воскликнула, замѣтивъ двѣ черныя тѣни, которыя проскользнули по площади, и которыя она сейчасъ узнала:

— Отецъ Филибенъ и братъ Фульгентій! Куда они идутъ такую рань?

Два духовныхъ лица медленно переходили площадь; подъ свинцовымъ, тяжелымъ небомъ ихъ фигуры казались еще мрачнѣе. и они точно еще болѣе затемнили и безъ того нерадостную картину. Отецъ Филибенъ, родомъ крестьянинъ, былъ широкоплечій мужчина съ толстымъ, крупнымъ лицомъ, рыжій, съ большими глазами, большимъ ртомъ, выдающимися скулами; ему было лѣтъ подъ сорокъ, и онъ былъ преподавателемъ въ духовной коллегіи въ Вальмари, чудномъ помѣстьѣ, которымъ владѣютъ іезуиты въ окрестностяхъ городка. Его товарищъ, братъ Фульгентій, былъ однихъ съ нимъ лѣтъ, но маленькій, черный и тщедушный; онъ былъ старшимъ изъ трехъ братьевъ, которые завѣдывали сосѣднею монастырскою школою. Говорили, что онъ — незаконный сынъ доктора-психіатра, умершаго въ сумасшедшмъ домѣ, и служанки; нервный, раздражительный, тщеславный, онъ не отличался ясностью сужденій; идя рядомъ съ отцомъ Филибеномъ, онъ оживленно размахивалъ руками и говорилъ о чемъ-то громкимъ голосомъ.

— Сегодня, послѣ обѣда, послѣдуетъ раздача наградъ, — объясняла госпожа Дюпаркъ. — Отецъ Филибенъ, который очень расположенъ къ нашимъ добрымъ братьямъ, согласился принять на себя предсѣдательство на раздачѣ наградъ. Онъ, вѣроятно, только что пріѣхалъ изъ Вальмари и сопутствуетъ брату Фульгентію, чтобы сговориться съ нимъ относительно какихъ-нибудь подробностей…

Ее прервалъ Маркъ, который вошелъ въ столовую, держа на рукахъ свою дочурку Луизу, которой только что минуло два года; она охватила ручонками его шею и смѣялась, и дурачилась съ видимымъ удовольствіемъ.

— Гопъ-гопъ! Гопъ-гопъ! — кричалъ Маркъ, врываясь въ комнату. — Мы пріѣхали по желѣзной дорогѣ! Съ самымъ скорымъ поѣздомъ!

Маркъ Фроманъ былъ ниже ростомъ, чѣмъ его три брата, Матье, Лука и Жанъ; лицо его было худощавѣе и длиннѣе, но лобъ его былъ высокій и продолговатый, — характерный лобъ Фрожановъ. Особенно обращали на себя вниманіе его глаза — свѣтлые, добрые глаза, взглядъ которыхъ проникалъ въ самую глубь души, и голосъ — очаровательный и звучный, овладѣвавшій умомъ и сердцемъ тѣхъ, съ которыми онъ говорилъ. Небольшіе усы и бородка оставляли открытымъ довольно большой ротъ, выражавшій сильную волю и вмѣстѣ съ тѣмъ доброту. Какъ и всѣ прочія дѣти Петра и Маріи Фроманъ, онъ научился прикладному ремеслу. Онъ былъ литографъ. Въ семнадцать лѣтъ онъ кончилъ гимназію и пріѣхалъ въ Бомонъ, чтобы усовершенствовать свои знанія въ картографическомъ заведеніи Папонъ-Лароша, которое изготовляло карты и картины для нагляднаго обученія, снабжая ими всѣ школы Франціи. Во время пребыванія въ Бомонѣ у Марка проснулась страсть къ преподаванію, настолько сильная, что онъ сдалъ экзаменъ на школьнаго учителя, съ цѣлью поступить преподавателемъ въ бомонское нормальное училище. Позднѣе, когда ему было двадцать семь лѣтъ, онъ получилъ званіе педагога, и ему предложили мѣсто преподавателя въ Жонвилѣ; въ это время онъ женился на Женевьевѣ, благодаря содѣйствію Сальвана, который познакомилъ его съ госпожами Дюпаркъ и Бертеро, заинтересовавшись трогательною любовью двухъ молодыхъ сердецъ. За три года брака Маркъ и Женевьева, стѣсненные въ средствахъ, пережили немало денежныхъ затрудненій и всякихъ служебныхъ непріятностей, но въ то же время были безконечно счастливы, обожая другъ друга, и жизнь ихъ въ маленькомъ мѣстечкѣ съ восьмьюстами жителей протекала безмятежно.

Госпожа Дюпаркъ не была тронута веселымъ смѣхомъ отца и дочки; она замѣтила съ тѣмъ же чувствомъ недовольства:

— Ваша желѣзная дорога ничего не стоитъ въ сравненіи съ экипажами, въ которыхъ ѣздили, когда я была молода… Скорѣе завтракайте, — мы никогда не выберемся изъ дому.

Она сѣла къ столу и наливала горячее молоко въ чашки. Женевьева ставила высокій стулъ для маленькой Луизы между собою и матерью, чтобы слѣдить за ребенкомъ; Маркъ между тѣмъ, желая заслужить прощеніе, сказалъ:

— Я заставилъ васъ ждать?.. Это ваша вина, милая бабушка: у васъ такъ хорошо спится, — здѣсь удивительная тишина и опокойствіе!

Госпожа Дюпаркъ, торопливо пившая кофе, не соблаговолила отвѣтить. Госпожа Бертеро, наблюдавшая за своей Женевьевой, которая сидѣла, сіяя отъ счастья, между мужемъ и дочкой, печально улыбнулась и пробормотала тихимъ, медленнымъ голосомъ, окинувъ лѣнивымъ взглядомъ присутствующихъ:

— Да, здѣсь спокойно, такъ спокойно, что даже не замѣчаешь, какъ идетъ жизнь.

— Впрочемъ, сегодня вечеромъ, — продолжалъ Маркъ, — около десяти часовъ, на площади было довольно шумно. Женевьева была просто поражена. Ночной шумъ на площади Капуциновъ — это нѣчто поразительное!

Онъ старался прикинуться изумленнымъ, чтобы разсмѣшить публику. Старуха отвѣтила, видимо задѣтая за живое:

— Народъ выходилъ изъ часовни Капуциновъ. Вчера вечеромъ была служба — поклоненіе Св. Дарамъ. Братья взяли съ собою тѣхъ учениковъ, которые удостоились въ этомъ году причастія, и дѣти позволили себѣ немного посмѣяться и пошумѣть при выходѣ изъ церкви… Все же это не такъ дурно, какъ тѣ ужасныя игры, которыми занимаются дѣти, воспитанныя безъ религіи и безъ нравственности.

Сразу наступило неловкое молчаніе. Слышался только стукъ ложекъ о чашки. Обвиненіе было направлено противъ свѣтскихъ общественныхъ школъ, противъ нерелигіознаго преподаванія Марка. Женевьева бросила въ его сторону умоляющій взглядъ; онъ не разсердился и съ прежнимъ добродушіемъ продолжалъ разговоръ, обращаясь къ госпожѣ Бертеро; онъ описывалъ ихъ жизнь въ Жонвилѣ, разсказывалъ про своихъ учениковъ, которыхъ обучалъ съ любовью и получалъ въ отвѣтъ полное удовлетвореніе, радуясь ихъ успѣхамъ и поведенію. Трое изъ нихъ получили свидѣтельства объ окончаніи курса.

Въ эту минуту возобновился благовѣстъ мѣрными и печальными ударами, которые точно рыдали среди пустыннаго и мрачнаго квартала.

— Послѣдніе удары! — воскликнула госпожа Дюпаркъ. — Я говорила, что мы опоздаемъ.

Она встала и заторопила дочь и внучку, которыя допивали свой кофе; вдругъ въ комнату вбѣжала Пелажи, блѣдная и взволнованная, держа въ рукѣ номеръ газеты «Маленькій Бомонецъ».

— Ахъ! Сударыня! Ахъ! Какой ужасъ!.. Мальчишка, который принесъ газету, сообщилъ…

— Что такое?.. Да скажите же наконецъ!

Служанка задыхалась отъ волненія.

— Только что нашли маленькаго Зефирена, племянника школьнаго учителя; онъ лежитъ тутъ рядомъ, убитый, въ своей комнатѣ.

— Какъ? Убитый?

— Да, сударыня! Его задушили, послѣ того, какъ сотворили всякія мерзости. Онъ лежитъ въ одной рубашкѣ!

Всѣ вздрогнули отъ ужаса, и сама госпожа Дюпаркъ была поражена.

— Маленькій Зефиренъ, племянникъ Симона, этого еврея, учителя; слабенькій ребенокъ, но такой хорошенькій; онъ былъ католикомъ и ходилъ въ ученіе къ братьямъ; онъ, вѣроятно, присутствовалъ вчера на вечерней службѣ, потому что недавно конфирмовался… Что дѣлать!.. Бываютъ такія несчастныя семьи.

Маркъ слушалъ блѣдный, возмущенный. И онъ прокричалъ безъ всякаго стѣсненія:

— Симонъ! Я знаю Симона! Онъ учился вмѣстѣ со мною въ гимназіи; онъ на два года старше меня. Я не видалъ болѣе добраго, болѣе разумнаго человѣка. Этого несчастнаго племянника, католика, онъ призрѣлъ и оставилъ его у братьевъ по чувству деликатности… Ужасно! Такое несчастье!

Маркъ всталъ, дрожа всѣмъ тѣломъ, и прибавилъ:

— Я пойду къ нему… Я хочу знать, какъ все случилось, и поддержать его въ несчастьѣ.

Госложа Дюпаркъ, не слушая, что онъ говоритъ, торопила дочь и внучку, которыя по ходу одѣвали шляпы. Только что раздался послѣдній ударъ благовѣста среди мрачной тишины пустыннаго квартала. Оставивъ Луизу на попеченіи Пелажи, Маркъ тоже вышелъ изъ дому.

Начальная школа въ Мальбуа, недавно построенная, состояла изъ двухъ флигелей: въ одномъ обучались мальчики, въ другомъ — дѣвочки. Школа находилась на площади Республики, напротивъ ратуши, только что отстроенной въ такомъ же родѣ. Большая улица, находившаяся на дорогѣ изъ Бомона въ Жонвиль, шла между школой и ратупюй; оба строенія, выбѣленныя бѣлоснѣжной краской, составляли гордость жителей Мальбуа. Большая улица являлась торговымъ центромъ и проходила до самой приходской церкви св. Мартина; она была очень оживлена: по ней катились экипажи, и сновала масса народа. За школой наступало сразу затишье; на пустынной улицѣ между булыжниками мостовой росла трава. Маленькая Короткая улица, на которой находились только церковный домъ и торговля канцелярскими принадлежностями госпожъ Миломъ, соединяла площадь Республики съ площадью Капуциновъ. Марку пришлось пройти всего нѣсколько шаговъ.

Двѣ рекреаціонныя залы выходили на Короткую улицу и были раздѣлены двумя узенькими садами, которые сохранили — одинъ для учителя, другой для учительницы. Въ самомъ нижнемъ этажѣ флигеля школы для мальчиковъ, на углу двора, Симонъ отвелъ небольшую комнатку Зефирену, когда взялъ его къ себѣ. Ребенокъ былъ племянникомъ его жены, еврейки Рахили Леманъ, дочери многочисленнаго семейства-портныхъ, жившаго въ грязномъ углу на улицѣ Тру, самой ужасной улицѣ во всемъ Мальбуа. Отецъ Зефирена, Даніилъ Леманъ, былъ на пятнадцать лѣтъ моложе своего брата, портного; онъ занимался слесарнымъ мастерствомъ и женился по любви на сиротѣ, католичкѣ, Маріи Прюнье, воспитанницѣ сестеръ, портнихѣ. Они обожали другъ друга, и когда родился Зефиренъ, родители его не окрестили, — ребенокъ не принадлежалъ ни къ какой религіи; ни отецъ, ни мать не хотѣли огорчить другъ друга, отдавъ его своему Богу. На шестой годъ Даніилъ погибъ ужасною смертью — его зацѣпило маховое колесо, и онъ умеръ на глазахъ жены, которая принесла ему завтракъ въ мастерскую. Марія, подавленная горемъ, отдалась съ новымъ рвеніемъ той религіи, въ которой была воспитана, видя въ ужасной смерти мужа наказаніе свыше; она окрестила сына и помѣстила его въ школу братьевъ.

Самое ужасное было то, что ребенокъ росъ горбатымъ, вѣроятно, благодаря отдаленной наслѣдственности; но мать видѣла въ этомъ гнѣвъ Божій за то, что, несмотря на всѣ свои старанія, не могла вытравить изъ своего сердца воспоминанія о погибшемъ, обожаемомъ мужѣ. Внутреннія страданія, огорченія и страхъ подорвали ея здоровье; она умерла, когда Зефирену было одиннадцать лѣтъ, и онъ приготовился къ конфирмаціи. Тогда Симонъ, несмотря на свою бѣдность, взялъ его къ себѣ ради того, чтобы мальчикъ не сдѣлался обузой родителямъ его жены; онъ былъ очень добрый, очень терпимый и довольствовался тѣмъ, что пріютилъ и кормилъ его, не мѣшая ему посѣщать школу братьевъ и не препятствуя его конфирмаціи.

Маленькая комнатка, въ которой помѣщался Зефиренъ, была прежде кладовой; ее убрали и отдѣлали, такъ что она имѣла очень чистенькій видъ; окно выходило на улицу за школой, на самую пустынную ея часть. Въ это утро младшій учитель Миньо, жившій въ верхнемъ этажѣ школы, въ семь часовъ вышелъ на улицу и удивился, увидѣвъ, что окно въ комнату мальчика открыто настежь.

Миньо былъ страстный рыболовъ и, пользуясь наступившими каникулами, вышелъ на рыбную ловлю въ соломенной шляпѣ и старомъ пиджакѣ, съ палкой на плечѣ, направляясь къ узенькой рѣчкѣ Верпиль, пересѣкающей промышленный кварталъ Мальбуа. Онъ былъ сынъ крестьянина и поступилъ въ нормальную школу, какъ поступилъ бы и въ семинарію, чтобы избѣжать тяжелой деревенской работы; бѣлокурый, съ коротко остриженными волосами, съ широкимъ лицомъ, изрытымъ оспою, онъ производилъ впечатлѣніе суроваго человѣка, хотя, въ сущности, онъ былъ скорѣе добръ, искренно желая преуспѣвать на службѣ. Ему было двадцать пять лѣтъ, но онъ не торопился съ женитьбой, ожидая, что будетъ дальше, и полагаясь во всемъ на судьбу. Широко раскрытое окно комнаты Зефирена настолько его поразило, что онъ подошелъ и заглянулъ въ него, хотя само по себѣ открытое окно не представляло ничего необыкновеннаго, потому что мальчикъ любилъ рано вставать.

Ужасъ приковалъ Миньо къ мѣсту, и онъ закричалъ внѣ себя:

— Господи! Несчастный ребенокъ! Господи, Боже мой! Что же это?! Какое ужасное несчастье!

Въ узенькой комнаткѣ, оклеенной свѣтлыми обоями, все было тихо и носило отпечатокъ дѣтской простоты. На столѣ — раскрашенная статуэтка Богородицы, нѣсколько книгъ и рисунковъ изъ священнаго писанія, тщательно разложенныхъ. У стѣны — бѣлая кроватка, даже не смятая: очевидно, ребенокъ не ложился спать. На полу валялся опрокинутый стулъ. На коврикѣ у кровати лежалъ несчастный трупъ Зефирена въ одной рубашкѣ; синяки на шеѣ указывали на то, что его задушили; лицо совершенно потемнѣло; сорочка была загрязнена и разорвана; худощавыя ножонки несчастной жертвы оголились и находились въ такомъ положеніи, что не оставалось сомнѣній относительно гнуснаго насилія, которое было совершено злодѣемъ; виденъ былъ горбикъ мальчика, который особенно выдавался благодаря тому, что лѣвая рука была закинута за голову. Лицо его, несмотря на ужасную смерть, сохранило свою очаровательную прелесть; это было лицо ангела съ кудрявыми бѣлокурыми волосиками; его можно было счесть за личико дѣвочки, — такъ тонки были черты лица; голубые глаза, прелестный ротикъ и щечки съ ямочками были особенно милы, когда онъ улыбался.

Миньо стоялъ растерянный и, не переставая, повторялъ:

— Господи, Боже мой! Какое злодѣйское преступленіе! Боже мой! Помогите!

Учительница, мадемуазель Рузеръ, услыхала его крики и выбѣжала на улицу. Она съ утра бродила по своему садику и любовалась салатомъ, который сильно поправился благодаря послѣднимъ дождямъ. Это была дѣвица лѣтъ тридцати двухъ, рыжая, высокая, не особенно красивая, полная, съ круглымъ лицомъ, покрытымъ веснушками, съ большими сѣрыми глазами и острымъ носомъ, который придавалъ ея лицу хитрое и жадное выраженіе. Несмотря на отсутствіе красоты, про нее ходили слухи, что она оказывала особенную благосклонность директору начальныхъ школъ, красавцу Морезену, который способствовалъ ея служебнымъ успѣхамъ. Она, впрочемъ, была преданная духовная дочь аббата Кандьё, приходскаго священника, а также и Капуциновъ, и добрыхъ Братьевъ; она сама водила своихъ воспитанницъ на уроки закона Божія и на церковныя службы.

Увидѣвъ ужасное зрѣлище, она, въ свою очередь, разразилась громкими криками:

— Господи! Помоги намъ! Вѣдь это гнусное убійство, дьявольское навожденіе, ужасный грѣхъ! Боже милостивый!

Обернувшись, чтобы позвать кого-нибудь на помощь, она увидѣла отца Филибена и брата Фульгентія, которые какъ разъ выходили изъ Короткой улицы, со стороны площади Капуциновъ, гдѣ ихъ видѣли обѣ старушки и Женевьева. Учительница узнала ихъ и подняла руки къ небу, точно взывая къ небесному милосердію.

— Отецъ! Братъ! Идите скорѣе! Самъ демонъ посѣтилъ этотъ домъ!

Оба духовныхъ лица подошли къ окну и отступили въ ужасѣ. Сдержанный и энергичный отецъ Филибенъ стоялъ молча, зато братъ Фульгентій, болѣе впечатлительный и скорый на выраженіе своихъ ощущеній, изливалъ свой ужасъ въ безпорядочныхъ возгласахъ:

— Ахъ, несчастный ребенокъ! Ахъ, злодѣйское преступленіе! Такой чудный. кроткій мальчикъ, лучшій изъ нашихъ учениковъ, такой набожный, такой прилежный къ молитвѣ!.. Надо что-нибудь сдѣлать, — нельзя же его оставить въ такомъ положеніи.

Мадемуазель Рузеръ не успѣла опомниться, какъ братъ Фульгентій уже поставилъ ногу на подоконникъ и прыгнулъ въ комнату, а за нимъ и отецъ Филибенъ, который замѣтилъ на полу скомканную бумажку въ видѣ шарика и тотчасъ же поднялъ ее. Учительница не посмѣла послѣдовать за ними, не столько отъ страха, сколько ради предосторожности; она даже остановила Миньо, который тоже собирался прыгнуть. То, что позволяли себѣ духовные отцы, не было прилично простымъ преподавателямъ. Между тѣмъ какъ братъ Фульгентій метался около жертвы все съ тѣми же возгласами, отецъ Филибенъ развертывалъ бумажку и внимательно разсматривалъ ее. Онъ стоялъ спиною къ окну, и было замѣтно лишь движеніе его локтей; самой же бумажки не было видно, — слышно было лишь ея шуршаніе. Такъ прошло нѣсколько секундъ. Миньо не утерпѣлъ и тоже вскочилъ въ комнату черезъ окно; онъ взглянулъ на бумажку, которая оказалась кускомъ газетнаго листка, а внутри была другая бумажка, длинная, бѣлая, скомканная и запачканная.

— Что это?

Іезуитъ взглянулъ на учителя и спокойно проговорилъ своимъ жирнымъ, тягучимъ голосомъ:

— Это номеръ «Маленькаго Бомонца» отъ вчерашняго числа, 20-го августа; странно, что въ немъ лежала скомканной другая бумажка, прописи… Вотъ взгляните.

Онъ не могъ не показать бумажку, такъ какъ Миньо обратилъ на нее вниманіе. Онъ держалъ ее въ своихъ толстыхъ пальцахъ, показывая лишь слова: «Любите своихъ ближнихъ», написанныя изящнымъ англійскимъ почеркомъ. Дырья и пятна совершенно обезобразили бумажку. Учитель не успѣлъ разсмотрѣть ее, какъ слѣдуетъ, потому что подъ окномъ снова раздались восклицанія.

Это былъ Маркъ, который только что подоспѣлъ и, увидѣвъ несчастную жертву, не могъ воздержаться отъ крика ужаса и отвращенія. Не слушая объясненій учительницы, онъ отстранилъ ее и вскочилъ въ окно, желая лично судить о томъ, что случилось. Его удивило присутствіе обоихъ духовныхъ лицъ; онъ узналъ отъ Миньо, что ихъ позвала мадемуазель Рузеръ, замѣтивъ, какъ они проходили по улицѣ въ то время, когда открылось ужасное преступленіе.

— Не прикасайтесь и не передвигайте ничего, — воскликнулъ Маркъ. — Надо послать сейчасъ же за мэромъ и полиціей.

У окна начала собираться толпа; какой-то молодой человѣкъ взялся исполнить порученіе и побѣжалъ со всѣхъ ногъ, между тѣмъ какъ Маркъ продолжалъ осматривать комнату. Передъ тѣломъ стоялъ братъ Фульгентій, съ выраженіемъ глубокаго горя; глаза его были полны слезъ; его нервная натура не могла выносить такого зрѣлища. Маркъ былъ тронутъ его горемъ; онъ самъ содрогался отъ ужасныхъ подробностей преступленія, которыя были налицо и указывали на страшный, противоестественный грѣхъ, на гнусное насиліе, совершенное надъ несчастнымъ ребенкомъ. Позднѣе онъ вспомнилъ о томъ подозрѣніи, которое зародилось у него въ умѣ. Вскорѣ его вниманіе было отвлечено въ сторону отца Филибена, который все стоялъ и держалъ въ рукѣ смятый обрывокъ газеты и листокъ прописей. Іезуитъ заглянулъ было подъ кровать, но тотчасъ же вернулся на прежнее мѣсто.

— Посмотрите! — сказалъ онъ имъ, протягивая бумажки, — вотъ что я нашелъ на полу, въ видѣ свернутаго комка; весьма вѣроятно, что убійца пытался засунуть эту бумагу въ ротъ своей жертвы, чтобы заглушить крики ребенка. Ему это не удалось, и онъ его задушилъ… Видите ли, на этомъ листкѣ прописей, смоченныхъ слюною, видны слѣды зубовъ несчастнаго мальчика… Не правда ли, господинъ Миньо, — комокъ лежалъ неподалеку отъ этой ножки стола?

— О, да, такъ оно и было, — сказалъ учитель: — я сейчасъ же замѣтилъ бумажку, какъ только вскочилъ въ комнату.

Когда онъ подошелъ, чтобы еще разъ посмотрѣть листокъ прописей, въ немъ зародилось смутное чувство удивленія: онъ замѣтилъ, что одинъ уголъ, правый верхній, былъ оторванъ. Ему казалось, что этотъ уголъ не былъ оторванъ, когда іезуитъ показывалъ ему бумажку въ первый разъ. Но весьма вѣроятно, что уголъ находился между его толстыми пальцами, державшими тоненькій листокъ. Память отказывалась дать точное указаніе, и онъ самъ не былъ увѣренъ относительно этой подробности.

Маркъ между тѣмъ взялъ листокъ прописей и проговорилъ, какъ бы разсуждая вслухъ:

— Да, видно, что зубы впились въ бумажку… О, это указаніе не поведетъ ни къ чему? мало ли прописей продаютъ въ лавкахъ? литографскій отпечатокъ ничего не доказываетъ… Да, но здѣсь внизу есть какая-то надпись, иниціалы, которыхъ нельзя разобрать.

Отецъ Филибенъ подошелъ, не торопясь.

— Вы говорите: надпись? Мнѣ показалось, что это просто чернильное пятно, которое расплылось отъ слюны…

— Чернильное пятно? Нѣтъ. Здѣсь видны чьи-то иниціалы, но ихъ совершенно нельзя разобрать.

Маркъ замѣтилъ оторванный кусокъ.

— Здѣсь недостаетъ угла. Вѣроятно, онъ откушенъ… Вы нашли этотъ кусочекъ?

Отецъ Филибенъ отвѣтилъ, что не искалъ его. Онъ снова расправилъ газетный листъ и тщательно его осмотрѣлъ, а Миньо сталъ искать кусокъ бумажки на полу. Нигдѣ ничего не нашли. Впрочемъ, этому не придали особеннаго значенія. Маркъ вполнѣ раздѣлялъ мнѣніе духовныхъ отцовъ, что преступникъ испугался криковъ ребенка и задушилъ его, послѣ того, какъ старался заткнуть ему ротъ скомканной бумажкой. Непонятно было, какимъ образомъ вмѣстѣ съ газетнымъ листомъ захваченъ былъ листъ прописей. Номеръ «Маленькаго Бомонца» могъ находиться въ любомъ карманѣ, и въ этомъ не было ничего удивительнаго. Но откуда взялись прописи? Почему ихъ смяли вмѣстѣ съ газетой? Высказывались всевозможныя предположенія; судебной власти предстояло разрѣшить это обстоятельство и раскрыть истину.

Маркъ почувствовалъ дуновеніе грозной бури среди мрака, которымъ была окружена страшная драма.

— Ахъ! — вырвался у него невольный вздохъ. — Какое ужасное чудовище скрывается въ этой злодѣйской драмѣ!

Около окна продолжалъ толпиться народъ; сестры Миломъ прибѣжали изъ своей писчебумажной лавочки, которая находилась по сосѣдству: ихъ привлекла толпа народа. Старшая, госпожа Александръ, была высокая блондинка, очень добродушная; вторая, брюнетка, госпожа Эдуардъ, была также высокаго роста, но совершенно смуглая; онѣ особенно взволновались происшедшимъ, потому что сынъ младшей, Викторъ, посѣщалъ школу братьевъ, между тѣмъ какъ Себастіанъ, сынъ старшей, учился въ школѣ Симона. Онѣ слушали сообщенія учительницы Рузеръ, которая, стоя посреди цѣлой группы любопытныхъ, сообщала разныя подробности въ ожиданіи прибытія мэра и полиціи.

— Вчера я пошла въ часовню Капуциновъ, чтобы присутствовать при выносѣ Св. Даровъ; церемонія была необыкновенно трогательная, и несчастный Зефиренъ стоялъ среди своихъ товарищей; всѣ они недавно конфирмовались. Мы невольно имъ залюбовались, — такой онъ былъ прелестный, словно ангельчикъ.

— Мой сынъ Викторъ не ходилъ въ часовню: ему всего девять лѣтъ, — замѣтила госпожа Эдуардъ. — Но развѣ Зефиренъ одинъ ходилъ въ церковь? Никто не проводилъ его домой?

— Отсюда всего нѣсколько шаговъ до часовни, — пояснила учительница. — Я знаю, что брату Горгію поручено было проводить тѣхъ дѣтей, которымъ не сопутствовали родители, и которыя живутъ довольно далеко. Госпожа Симонъ, кромѣ того, поручила мнѣ присмотрѣть за Зефиреномъ, и я проводила его домой. Онъ былъ въ самомъ веселомъ настроеніи духа, самъ открылъ ставни, которыя были только приперты, и вскочилъ въ окно, объяснивъ мнѣ со смѣхомъ, что такъ гораздо короче и удобнѣе. Я постояла съ минутку и подождала, пока онъ зажжетъ свѣчу.

Маркъ подошелъ незамѣтно и внимательно прислушивался къ тому, что говорила учительница. Онъ спросилъ:

— Который былъ тогда часъ?

— Ровно десять, — отвѣтила мадемуазель Рузеръ. — Часы только что пробили на башнѣ. св. Мартина.

Присутствующіе содрогнулись при мысли, какъ беззаботно мальчикъ вскочилъ въ свою комнату, гдѣ его ждала такая ужасная смерть черезъ какіе-нибудь полчаса; сердца прониклись искреннею жалостью. Госпожа Александръ высказала вслухъ то, что думалъ въ эту минуту каждый изъ слушавшихъ:

— Однако, довольно неблагоразумно оставить ребенка ночевать въ этой комнатѣ, отдаленной отъ прочаго жилья, и окно которой выходитъ на площадь. Надо было, по крайней мѣрѣ, запереть ставни желѣзнымъ засовомъ.

— О, ихъ запирали! — отвѣтила мадемуазель Рузеръ.