Каспар, принц котов

Среди багажа, вынесенного мною в тот день из отеля, была корзинка для пикника, которую Мэри О’Коннелл «позаимствовала» со склада. В корзинке сидел Каспар. Он голосил и в лифте, и по пути через холл, и когда я шел мимо мистера Фредди, приподнявшего перед ним цилиндр на прощание. Каспар прекратил свои жалобы, лишь когда мы оказались в кебе, где Лизибет вытащила его из корзинки и взяла на руки. И тут она начала рассказывать своим родителям все, что мы держали в секрете, — как мы познакомились, обо мне и о Каспаре, о графине Кандинской, о приюте, о таракане Гарри и о мистере Уэллингтоне, о моем побеге из приюта. Одна история перетекала в другую — история моей жизни и история Каспара; слова мчались стремительным потоком, наскакивая друг на друга, — так она торопилась рассказать обо всем. Она ни разу не перевела дыхания за всю дорогу до вокзала.

Весь путь до Саутгемптона Каспар просидел на коленях у Лизибет. Эта часть поездки прошла почти в полном молчании, потому что Лизибет спала. Каспар тоже спал.

Никогда не забуду, как я в первый раз увидел «Титаник». По сравнению с ним весь порт казался маленьким. Я поднимался по трапу, неся чемоданы Стэнтонов, впереди меня Лизибет несла Каспара в корзинке для пикника, а на набережной играл оркестр, и повсюду были толпы людей — зрители на берегу и пассажиры на палубах, — и на всех лицах волнение и предвкушение. Я был вне себя от возбуждения. Я два или три раза ходил с причала в их каюту — палуба С, номер 52. Этот номер я запомнил навсегда. Каюта была почти такой же просторной, как их номер в «Савое», и такой же роскошной.

Я был просто потрясен дворцовым великолепием всего, что видел, самой огромностью парохода — как внутри, так и снаружи. Он был даже грандиознее и великолепнее, чем я его себе воображал.

Наконец я перенес все их чемоданы в каюту, и пришло время расставаться. Лизибет тоже это понимала. Сидя на диване, она прощалась с Каспаром, зарывалась лицом в его шкурку и плакала навзрыд. Отец взял у нее кота так мягко, как только мог, и посадил обратно в корзинку. В этот миг я и принял решение. До той минуты оно мне даже в голову не приходило.

— Лизибет, — сказал я, — я хочу, чтобы ты взяла его с собой в Америку.

— Правда хочешь? — воскликнула она. — Честное слово?

— Хочу, — подтвердил я.

Лизибет повернулась к родителям:

— Можно, мама? Пожалуйста, папа! Пожалуйста, скажи «да»!

Они не возражали. Напротив — вроде даже обрадовались.

Оба пожали мне руку. Они все еще были сдержанны, но в их глазах я увидел неподдельную доброту и тепло, каких не видел раньше. Я опустился на корточки перед корзинкой и погладил Каспара. Он очень внимательно посмотрел на меня. Он знал, что происходит, знал, что мы прощаемся. Лизибет проводила меня до дверей каюты. Она прижалась ко мне так надолго, что казалось — никогда не отпустит. Взревела пароходная сирена. Я вырвался от Лизибет и бросился на палубу, утирая слезы.

Я потом много думал об этом — почему я отдал Каспара, вот так, не раздумывая, и почему сделал то, что сделал вслед за этим. Я помню, что стоял на палубе и все махали руками, сирена выла, оркестр играл, и мне вдруг стало ясно, что я не могу вернуться к своей прежней жизни, в свою каморку в «Савое», что я должен остаться с Каспаром и Лизибет, что я просто не хочу покидать этот пароход, этот удивительный пароход, этот волшебный плавучий дворец. Когда прозвучал последний сигнал для всех провожающих и носильщиков покинуть судно, я остался на борту. Вот так просто это и случилось.

Я подбежал к перилам и стал махать рукой вместе со всеми пассажирами. Я был одним из них. Я уезжал. Я уезжал в Америку, в страну Лизибет, страну свободных людей, где я смогу стать кем угодно, кем захочу. Только когда я увидел, что «Титаник» отходит от причала, что полоса воды между ним и берегом все растет, я осознал, что я сделал, какое важное решение принял, осознал, что пути назад нет. Я стал безбилетным пассажиром на «Титанике».

«Мы врезались в чертов айсберг»

Моя жизнь безбилетника длилась недолго. Я не сразу понял, что нахожусь в той части судна, где расположены каюты первого класса, а когда понял, то сообразил, что будет совсем не просто слиться с толпой здешних пассажиров. Все они были разодеты, и я в своей униформе посыльного из отеля «Савой» торчал среди них, как пень на дороге. Они даже двигались по-другому — так, точно они здесь на своем месте и им совершенно некуда спешить.

Похоже, чтобы научиться выглядеть богатым и беззаботным, нужна целая жизнь.

Поначалу униформа мне даже помогала. Я мог выдавать себя за стюарда, и мне это, конечно, было совсем нетрудно. Я знал, как принять услужливый вид, как помочь старым дамам спуститься по ступенькам, как показать дорогу, даже не зная, где что находится. В течение часа или около того, пока пассажиры прогуливались по палубе, обследуя пароход, я так и поступал, пока не стал ловить на себе странные взгляды кое-кого из команды и стюардов, которым, понятное дело, моя униформа казалась незнакомой. Я знал, что, если буду и дальше притворяться одним из них, рано или поздно меня уличат, надолго моего везения не хватит. Я также понимал, что, оставаясь в первом классе, я непременно столкнусь с кем-нибудь из Стэнтонов, и не представлял себе, как они отнесутся к тому, что я остался на борту.

Сверху я видел пассажиров третьего класса, толпящихся на нижней палубе в кормовой части судна. Это общество мне больше подойдет, подумал я, там мне будет безопаснее. Туда я и направился. Я снял куртку и шапку посыльного и, пока никто не видел, выбросил за борт, потом перепрыгнул через загородку и постарался как можно надежнее затеряться среди пассажиров нижней палубы.

К этому времени мы уже вышли в море, английский берег быстро исчезал за горизонтом. Море было гладкое и спокойное, как серебристо-синее озеро. Никто не обращал на меня внимания. Пассажиры веселились вовсю, и до меня никому не было дела. Стоило только посмотреть и послушать, как становилось ясно, что в третьем классе собрались люди со всего света. Здесь были ирландцы, китайцы, французы, немцы, американцы и немало лондонских кокни. Я уже чувствовал себя гораздо спокойнее. Я спустился в трюм и после долгих поисков нашел наконец свободную койку в спальном помещении. Там было несколько человек, но они почти не обратили на меня внимания.

Я лежал, закинув руки за голову и закрыв глаза, слушал, как работают пароходные двигатели, чувствуя, как стук их отдается во всем теле, и теперь уже твердо веря, что все хорошо, и тут-то все сделалось очень плохо.

Я услышал голоса, громкие голоса, начальственные. Я открыл глаза и увидел двух матросов, которые шли между койками.

— Мы ищем безбилетника. Не видали? Такой парень, вроде как японец. — Один из них остановился у стола, где несколько человек играли в карты. — Он тут не появлялся? Щуплый такой парень. Мы знаем, что он где-то тут.

Наверное, все бы обошлось, если бы я не запаниковал. Я мог бы просто притвориться спящим. На японца я не похож. Они бы меня не тронули. Но я не успел этого сообразить. Я вскочил и побежал. Они кинулись за мной, крича, чтобы я остановился. Я несся по трапу, прыгая через три ступеньки. Выскочив на палубу, я спрятался в первом попавшемся месте — это было самое очевидное и, понятно, самое дурацкое место, какое только можно выбрать, — спасательная шлюпка. Внутри я увидел японца: он сидел в дальнем ее конце, подтянув колени к подбородку, раскачиваясь взад и вперед и грызя костяшки пальцев. Всего через несколько минут нас обнаружили, вытащили, как из мышеловки.

Не скажу чтобы матросы были уж очень ласковы, пока гнали нас через три палубы, но, по крайней мере, я видел, что сочувствие пассажиров третьего класса на нашей стороне. Свист и насмешки относились скорее к нашим сопровождающим, чем к нам. Нас обоих доставили к капитану — его звали капитан Смит, — перед ним стояли еще трое. Так что нас, безбилетных, оказалось пятеро: итальянец, почти не говоривший по-английски, японец и трое англичан, включая меня. Сидя за своим столом, капитан устало смотрел на нас глубоко посаженными грустными глазами. Его окладистая борода и спокойные манеры придавали ему вид самого настоящего капитана. Он не ругал и не поносил нас, как это делали матросы.

— Что ж, мистер Лайтоллер, — сказал он, обращаясь к стоящему рядом офицеру, — как видите, пятеро. Не так много, как я опасался. Ну, что будем с ними делать? Как полагаете, где они нам всего нужнее?

— Внизу, в машинном отделении, капитан, — ответил офицер. — Нужны кочегары. Нам не хватает по меньшей мере дюжины кочегаров. И если вы хотите идти полным ходом, как говорите, и пересечь океан в рекордное время, как говорите, они нам очень пригодятся внизу. Тощие они, конечно, и хилые, но тут уж ничего не поделаешь.

Капитан посмотрел на меня.

— Зачем ты это сделал? — спросил он.

Я сказал ему правду — часть правды, по крайней мере:

— Не хотелось уходить с судна, сэр. Оно такое красивое, да говорят, еще и очень быстрое. Я никогда прежде не бывал ни на одном судне.

— Ну, я-то бывал, сынок, — рассмеялся капитан. — На многих. И ты прав — оно быстрое, быстрее на свете еще не было, а главное — непотопляемое. Очень хорошо, мистер Лайтоллер, пристройте этих людей отрабатывать свой проезд в Нью-Йорк кочегарами. Это будет жаркая и тяжелая работа, джентльмены, но за это вас будут неплохо кормить и заботиться о вас. Уведите их.

Так начались три дня самой тяжелой работы за всю мою жизнь. Никогда мое тело не болело так сильно — каждая кость, каждая мышца, каждый сустав. Никогда не было на руках таких кровавых волдырей — на каждом пальце. Никогда я не работал в таком пекле, не бывал так грязен, так убийственно, страшно измотан. Все кочегары были сильные мужчины, рослые, мускулистые и жилистые. Среди них, обнаженных по пояс, я чувствовал себя воробьем в окружении орлов. От оглушительного грохота двигателей закладывало уши, жар от топки опалял кожу. Но, несмотря на все тяготы, я никогда еще не работал с такой радостью и таким подъемом. Всякий раз, поднимая взгляд на громадные котлы, на огромные движущиеся поршни, я дивился им, дивился мощи и красоте того, что вижу. И — хотите верьте, хотите нет — когда в этой адской жаре я час за часом швырял лопатой уголь в топку, только одна мысль помогала мне держаться: это я, Джонни Трот, заставляю работать эти мощные двигатели. Я не был больше мальчиком на побегушках. Я был мужчиной среди мужчин, и наши мускулы давали жар котлам, которые давали силу двигателям, которые вращали винты, которые несли через Атлантику самое быстроходное судно, какое только видел мир! Я гордился работой, которую выполнял.

Мои товарищи-кочегары время от времени немилосердно потешались надо мной — я был рядом с ними младенцем. Я не обижался. Они так же потешались и над маленьким японцем, прежде чем оказалось, что как он ни мал ростом, а может перекидать больше угля, чем любой из нас. Его звали Мития, но мы все называли его Малыш Митч — он и правда был маленьким, меньше ростом, чем я. Может быть, потому, что мы оба были безбилетниками, а может быть, и потому, что были примерно одного роста, мы с ним подружились.

Он совсем не говорил по-английски, поэтому мы объяснялись жестами и улыбками и умудрялись хорошо понимать друг друга. Как и все остальные, всякий раз после смены я был черен с головы до пят. Но капитан Смит сдержал свое слово: о нас хорошо заботились. У нас было сколько угодно горячей воды для мытья, нас сытно кормили, у каждого была теплая постель. Я нечасто поднимался на палубу. Идти наверх было долго, и, когда у меня выдавался свободный час-другой, усталость моя была так велика, что я предпочитал просто поспать. Внизу, в машинном отделении, я не знал, день теперь или ночь, и меня это мало заботило. Я знал только работу, сон, еду, работу, сон, еду. Уставал я так, что даже не видел снов.

Когда я все же выходил на палубу, то смотрел на лунное море или солнечное море, и оно всегда было гладким, как пруд, и сверкало. Я ни разу не увидел ни одного судна — лишь бесконечный горизонт. Время от времени над палубами проносились птицы, а раз — ко всеобщему ликованию — мы различили вдали десятки прыгающих дельфинов. Никогда еще я не видел такой красоты. Всякий раз, как я поднимался на палубу, меня тянуло в ту часть судна, где располагался первый класс. Я подолгу стоял у борта, упрямо надеясь, что, может быть, увижу Лизибет, прогуливающую на поводке Каспара.

Я их так ни разу и не увидел. Но я думал о них, когда, обливаясь потом, бросал в топку уголь, когда лежал на койке между вахтами, когда смотрел на блестящее море. Я вновь и вновь пытался набраться храбрости, перелезть через загородку и отыскать дорогу к их каюте. Мне очень хотелось увидеть, как удивится Лизибет, узнав, что я на борту. Я знал, что она рада будет увидеть меня, что Каспар взмахнет хвостом и улыбнется мне. Но насчет того, как встретят меня отец и мать Лизибет, я совсем не был уверен. Я по-прежнему боялся, что они плохо обо мне подумают, когда узнают, что я поехал в Америку безбилетником. Я решил, что лучше подождать, пока мы прибудем в Нью-Йорк, а уж там я просто подойду к ним на причале — то-то они удивятся. Тут я и скажу им, что послушался совета Лизибет и приехал жить в Америку, страну свободных людей. И им совсем незачем будет знать, что я безбилетник.

Я полуспал-полудремал на своей койке, и мне снилось, что рядом мяукает Каспар, стараясь разбудить меня. Нам грозила какая-то опасность, и он пытался меня о ней предупредить. Тут все и произошло. Судно внезапно содрогнулось и покачнулось. Я сел на койке. Мне сразу пришло в голову, что мы с чем-то столкнулись, похоже, что по правому борту. Наступила тишина. Потом я услышал оглушительный рев и свист вырвавшегося пара — звук был похож на предсмертный хрип. Я понял: случилось что-то ужасное, судно покалечилось. Двигатели остановились.

Я и полдесятка моих товарищей мгновенно оделись и бросились на третью, шлюпочную, палубу.

Все мы ожидали увидеть судно, с которым столкнулись, потому что именно так представляли себе причину произошедшего. Но мы ничего не увидели, никакого судна, — ничего, кроме звезд и пустого моря вокруг. На палубе никого, кроме нас, не было. Выходит, никто ничего не почувствовал, словно все это было лишь страшным сном. Никто больше не проснулся — получалось, что ничего не произошло. Я уже почти убедил себя, что мне все это лишь почудилось, когда увидел, что по палубе со всех ног несется Малыш Митч, таща что-то в обеих руках.

Это был огромный кусок льда, похожий по форме на гигантский острый зуб с неровным краем. Митч что-то выкрикивал снова и снова, но я его не понимал, никто не понимал. И тут один из кочегаров произнес:

— Айсберг! Это кусок айсберга! Мы врезались в чертов айсберг!

Сначала женщины и дети

Я так и не увидел айсберга, и никто из кочегаров его не увидел, но вскоре мы встретили одного матроса, который был на палубе в момент столкновения. Он сказал, что айсберг был не меньше ста футов в высоту и навис над судном, и был он не белым, как айсбергу вроде бы положено, а темным, почти черным. Но это был скользящий удар, сказал он, так что причин для тревоги нет и для паники тоже. Но никто и не паниковал. Никто никуда не мчался. К этому времени все больше и больше пассажиров стало появляться наверху, пытаясь, как и мы, узнать, что происходит. Какая-то пара под руку прохаживалась по палубе. Вид у них был совершенно спокойный, как будто они просто вышли подышать свежим воздухом. Даже после столкновения они, как и все, твердо верили, что «Титаник» непотопляем, что все будет хорошо, — я в это тоже верил, еще бы, ведь мне это сказал сам капитан.

Первые сомнения стали возникать, лишь когда судно начало крениться, а это произошло довольно скоро. Но когда я увидел, как пассажиры толпами собираются на палубе и надевают спасательные жилеты, я наконец-то понял, какая ужасная опасность грозит нам всем, и тут же подумал о Лизибет и Каспаре в их каюте первого класса на палубе С. Я не сразу нашел нужный коридор, а когда нашел, то с трудом отыскал 52-й номер. Было уже не до церемоний. Я забарабанил в дверь, крича во весь голос. Через мгновение дверь распахнулась, и передо мной возник бледный и встревоженный мистер Стэнтон. Он был полностью одет и уже в спасательном жилете, как и вся семья.

Они смотрели на меня так, словно я явился с другой планеты.

— Я поехал без билета, — выпалил я. Только это я и сказал в виде объяснения. Больше ни на что не было времени, да и не имело это никакого значения.

— Мы тонем? — спросила меня миссис Стэнтон. Голос ее почти не выдавал волнения.

— Не знаю, — ответил я. — Не думаю. Но по-моему, лучше выйти на палубу.

Миссис Стэнтон взяла свою сумочку.

— Мы не должны ничего с собой брать, дорогая, — сказал мистер Стэнтон очень мягко, но решительно и взял у нее сумочку.

— Но ведь там все мои драгоценности, мамино ожерелье, фотографии! — воскликнула она.

— Ты и Лизибет — это все, что у нас есть драгоценного, — спокойно ответил он и повернулся ко мне. — Джонни, позаботься о Лизибет.

Холодная рука девочки оказалась в моей. Лизибет подняла на меня глаза. В них были растерянность и замешательство. Казалось, она еще не до конца проснулась. Только когда мы выходили из каюты, она вроде начала понимать, что происходит, и вдруг схватила отца за руку:

— Папа, а как же Каспар? Мы не можем оставить Каспара!

— Мы оставляем все, Лизибет. Понимаешь? Все. — Мистер Стэнтон сказал это очень твердо. — А теперь идите за мной и не отставайте.

Держаться за ним было нелегко, потому что коридоры и трапы были забиты людьми, многие из них несли или волокли тяжелые чемоданы. Лизибет снова и снова повторяла, теперь уже мне:

— Как же Каспар? Нельзя оставлять его, Джонни, нельзя. Ну пожалуйста! Посмотри на всех этих людей. У них чемоданы, они несут вещи! Пожалуйста!

Она все время тянула меня назад. Но я знал, что не могу ничего сказать ей в утешение. Я должен был, не слушая ее, идти дальше.

Когда мы добрались до шлюпочной палубы и вышли на холод, я понял, что судно кренится заметно сильнее, чем прежде. Я увидел десятки мешков с почтой, сваленных на палубе, и брошенный повсюду багаж. Люди сбивались в тесные кучки, ища защиты от холода, у некоторых на плечи были накинуты одеяла. Кое-кто молился вслух, но по большей части люди стояли в молчании и терпеливо ждали.

Я узнал мистера Лайтоллера, офицера, которого видел в капитанской каюте. Он ходил по палубе, наводя порядок и распространяя спокойствие всюду, где появлялся; он объяснял всем, что первыми в спасательные шлюпки сядут женщины и дети, а когда их отправят, тогда смогут покинуть судно и мужчины. Когда он повернулся к миссис Стэнтон и сказал, что теперь ее очередь садиться в шлюпку, она прижалась к своему мужу и отказалась.

— Я не оставлю мужа, — сказала она. — Мы одна семья, и, если такова воля Господа, мы погибнем вместе.

Мистер Стэнтон бережно взял ее за плечи и, пристально глядя ей в глаза, сказал очень тихо, почти шепотом:

— Ты возьмешь Лизибет, моя дорогая, и сделаешь так, как говорит офицер, пойдешь и сядешь в шлюпку. Мы с Джонни Тротом к вам скоро присоединимся, обещаю тебе. Иди, дорогая. Иди.

И тут Лизибет вырвала у меня руку и бросилась бежать. Я сразу понял, что она бежит за Каспаром. Я кинулся следом и поймал ее на верхней ступеньке трапа. Она вырывалась, но я держал ее крепко.

— Я не могу оставить его! — кричала она. — Не могу! Не оставлю!

— Лизибет, — сказал я. — Послушай меня. Я должен посадить тебя в шлюпку. Она скоро отойдет. Ты должна быть со своей матерью. Ты должна спастись. А за Каспара не бойся. Я найду его. Я спасу его.

Она посмотрела на меня. В глазах у нее вспыхнула надежда.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— А ты, Джонни? С тобой что будет?

— Все будет хорошо. Шлюпок много, — сказал я.

Когда мы вернулись к борту, шлюпка была уже почти полна и готова к спуску на воду, но я видел, что команда спускает ее с большим трудом. Мы с мистером Стэнтоном и одним из матросов помогли Лизибет и ее матери сойти в шлюпку. Но ее всё не могли спустить. Один из матросов резал канат ножом, громко ругаясь, и стал ругаться еще громче, когда уронил нож в воду. Несколько шлюпок уже были на воде и отходили прочь от «Титаника». Я взглянул на корму и увидел, что она задралась совсем высоко. Я чувствовал, как огромный пароход все глубже оседает в море.

И тут я поймал взгляд Лизибет. Она хотела, чтобы я сделал это, и сделал сейчас. Я понимал, что, если еще хоть немного промедлю, может оказаться слишком поздно. Я должен немедленно выполнить свое обещание — если только сумею. Я повернулся к мистеру Стэнтону и сказал:

— Я за Каспаром. Скоро вернусь.

Он кричал мне вслед, пытаясь остановить, но я не слушал.

К этому времени палубы были заполнены мужчинами: команда создала человеческий кордон и оттесняла их, пока оставшихся женщин и детей усаживали в шлюпки. Никто не толкался и не прорывался вперед. Среди них я видел десятки своих товарищей-кочегаров, по большей части черных от угольной пыли и непривычно тихих. Когда я протискивался мимо них, чтобы вернуться в каюту, один из них крикнул мне:

— Да садись же ты в шлюпку, Джонни! Ты же совсем мальчишка. Ты право имеешь.

Трап был забит пассажирами, пытающимися выбраться на палубу. Старые и немощные все еще были в халатах. Один из матросов, которые помогали им, попытался остановить меня:

— Нельзя туда. Там вода хлещет отовсюду, скоро весь пароход затопит.

Я проскочил мимо него.

— Дурень! — крикнул он мне вслед. — Дурень чертов! Спустишься туда — назад не выберешься!