Поверженный Рим

– Я не за тем пришел в этот город, чтобы бежать отсюда, как заяц, – усмехнулся княжич Верен и, обернувшись к своим людям, крикнул: – Лучники вперед!

Град стрел обрушился на фалангу, но не нанес римлянам особого вреда. Легионеры и гвардейцы, прикрываясь тяжелыми щитами, перестроились в каре и медленным шагом двинулись вперед, прямо на вставших стеною варваров. Андрогаст наконец понял, чего добивается Нанний и зачем он собрал в кулак почти всех своих людей именно здесь, на площади. Главным для магистра было спасение императора, а вовсе не защита города. Не зная точно, сколько варваров проникло в Паризий, он решил пожертвовать городом, но во что бы то ни стало спасти божественного Грациана.

– А где находятся твои люди, Андрогаст? – спросил княжич Верен.

– Два легиона стоят под стенами Паризия и ждут, когда откроются ворота, – спокойно сказал комит. – Еще тысяча клибонариев прячется в лесу неподалеку.

– Так почему ты не впустишь их в город? – рассердился Магнум Максим. – Они нужны нам здесь, а не там.

– Ошибаешься, дукс, – усмехнулся комит. – Именно там они нам очень скоро понадобятся.

– Я прошу тебя, княжич Верен, сделать все возможное, чтобы Нанний и Клавдий поверили в серьезность твоих намерений покончить с ними здесь в городе.

– А что собираешься сделать ты, комит Андрогаст?

– Я со своими легионами встречу Нанния и Клавдия за воротами, и вот тогда мы узнаем, чья возьмет.

Дукс Максим был окончательно сбит с толку. Поначалу он полагал, что Андрогаст атаковал Лодочные ворота с одной целью: уйти из города на первой же подвернувшейся галере. Внезапное появление варваров в Паризии повергло дукса в шок. Конечно, он сам поручил комиту договориться с франками о возможных совместных действиях против Грациана, но Андрогаст ни словом не обмолвился о том, что договор с рексом Гвидоном заключен. Он промолчал даже о том, что перебросил к Паризию два британских легиона и тысячу клибонариев, и это было нарушением всех договоренностей, существующих между дуксом и комитом. Магнум Максим почувствовал себя пешкой в чужой игре, но время для выяснения отношений с Андрогастом, обманувшим его, выдалось не самым подходящим.

Высокородный Максим испытал громадное облегчение, выскользнув вслед за комитом из объятого страхом и ненавистью города. Шум битвы за его спиной усилился, похоже, римляне перешли в наступление, дабы вырваться из приготовленной хитроумным ругом ловушки. Интересно, высокомерный Нанний догадывается, какой сюрприз ожидает его за стенами города? План Андрогаста стал окончательно ясен Максиму, когда он увидел пышные султаны, развевающиеся на шлемах клибонариев, изготовившихся к атаке.

– Почему нам не открыли ворота? – крикнул всадник, выехавший навстречу Андрогасту. – Неужели все потеряно?

– Все еще только начинается, трибун Евсевий, – бодро отозвался из темноты комит. – Приведите нам с дуксом коней.

Ждать пришлось недолго, сказалось, видимо, численное преимущество римлян над варварами. А возможно, княжич Верен, хорошо уяснивший замысел Андрогаста, не слишком усердствовал в обороне городских ворот. Эти ворота хоть и были узки, но все-таки позволили тоненькому ручейку облаченных в доспехи людей вытечь по опущенному мосту прямо на обширное поле перед городом. Комит Андрогаст не спешил с атакой. Судя по всему, он ждал, когда двухтысячная римская фаланга разделится на две примерно равные части. И только когда это действительно произошло, Максим услышал из уст Андрогаста заветное:

– Пора!

Сеча выдалась жаркой, но недолгой. Легионеры и клибонарии Андрогаста почти втрое превосходили гвардейцев Клавдия, которые не успели даже построиться в ряды для отражения внезапной атаки. Частью они были сброшены в ров, частью порублены на месте. Самые расторопные из гвардейцев попытались вновь укрыться за стенами города, но были сброшены с моста потоком выдавленных из Паризия римлян. Судя по всему, варвары княжича Верена тоже не оставили легионерам шанса на спасение.

– Бросайте оружие, – орал трибун Евсевий, носясь черным призраком по полю, заваленному трупами, но его призыв был услышан далеко не сразу.

С рассветом выяснилось, что уцелело только четыре сотни легионеров, составлявших гарнизон города Паризия. Гвардейцы императора Грациана полегли все, до последнего человека. Потери варваров были несущественны, ну разве чуть больше сотни человек. Примерно столько же потерял Андрогаст. Взятие столь хорошо укрепленного города, да еще со столь малыми потерями, можно было смело считать деянием воистину великим, однако на уставшем лице высокородного Андрогаста не было даже тени торжествующей улыбки.

– Они все-таки обвели нас вокруг пальца, – сказал он, сплевывая на мостовую сгусток крови с разбитой губы. – Пока мы дрались у Северных ворот, Грациан успел ускользнуть через Торговые. Видимо, он с самого начала прятался не в курии, а в отдаленной от главных событий части города. Ну, Нанний, ну, хитрец!

– Магистр тоже сбежал? – огорчился не на шутку Максим.

– Нет, – утешил дукса комит. – Нанний убит. Вон его тело. А рядом тело комита Клавдия. Оба они заплатили жизнями за спасение божественного Грациана. По-моему, мальчишка не стоит такого самопожертвования. А ты как думаешь, император Максим?

Глава 4 Заговор

Готы, получив обещанную плату от императора Грациана, отступили в Нижнюю Мезию, и теперь их дальнейшая судьба зависела от императора Феодосия. Именно с Феодосием Оттону Балту и другим вождям готов предстояло заключить союз. Для этого, собственно, император и звал их в Константинополь устами красноречивого нотария Пордаки. Рекс Придияр был единственным среди готских вождей, кто открыто высказался против сближения с ромеями.

– Возможно, древингам еще не надоело воевать, – окрысился на Придияра рекс Гайана, – но мы, готы, хотим мира. Империю нам все равно не одолеть, старейшины, так зачем же лить кровь понапрасну? У Феодосия под рукой уже более ста легионов. А готов становится все меньше и меньше.

– Три года назад я звал вас в поход на Фессалонику, вожди, дабы не дать новому императору укрепиться, но вы предпочли поход на богатый Рим войне в разоренной Македонии, – зло бросил старейшинам Придияр.

– Мы получили от Рима хлеб и золото, – пожал плечами рассудительный Варлав. – Чего ты хочешь от нас, Придияр? Или ты метишь в римские императоры?

Старейшины сдержанно засмеялись. Придияр, отличавшийся горячим нравом, потянулся было к мечу, но его руку остановил сидевший рядом Оттон Балт:

– Рекс Варлав пошутил. Никто из нас не грезит об императорской власти, готы хотят свободы. Я прав, старейшины?

Оттона поддержали, но не слишком дружно. Среди готских старейшин и вождей преобладали те, кто готов был поселиться в империи на правах федератов. И только авторитет верховного вождя Оттона Балта удерживал их от принятия постыдного, по мнению Придияра, решения. Сам рекс Оттон выступал за союз равных. Здесь, на землях Мезии, готы должны создать государство, свободное от опеки как Рима, так и Константинополя. Многим показалось странным, что за предложение Оттона высказался не только древинг Придияр Гаст, но и остготские вожди – юный Винитар Амал и старый, поседевший Сафрак. Причем Винитар Амал уступал первенство Оттону Балту, безоговорочно признавая его заслуги. Борьба за первенство в Новой Готии могла вспыхнуть после смерти верховного правителя Оттона, но поскольку сорокалетний Балт о смерти пока что даже не задумывался, подобными сомнениями можно было пренебречь.

– А что мы будем делать, если гунны Баламбера вновь двинутся к Дунаю? – спросил с кривой усмешкой рекс Правита. – И не постигнет ли в этом случае Новую Готию судьба Старой Готии? Гунны сейчас сильны как никогда. Многие племена на севере и на юге перешли под руку гуннского кагана. А вы, старейшины, собираетесь бросить вызов Баламберу, не заручившись поддержкой императора Феодосия. Что это, как не безумие?

Споры на совете вспыхнули с новой силой, но к единому мнению готы все-таки пришли. И пусть их решение далеко не во всем устраивало императора Феодосия, нотарий Пордака рад был уже и тому, что упрямые готы согласились на переговоры.

– Радуешься, нотарий? – насмешливо спросил у старого знакомца рекс Придияр, выходя из шатра верховного правителя готов.

– Мир всегда лучше войны, рекс, – пожал плечами Пордака. – А на каких условиях будет заключен этот мир, зависит не от меня, а от Оттона Балта и императора Феодосия.

– Думаешь, император согласится признать свободную Готию у себя под боком? – пристально глянул на Пордаку рекс Придияр.

– Сильный император не признал бы, – отчасти согласился с древингом Пордака, – но Феодосий пока что слаб. Он слишком зависим от префектов преториев и викариев, которые за время безвластия совсем отбились от рук. Поверь мне на слово, высокородный Придияр, Готия – это не самая большая проблема божественного Феодосия.

Придияр не верил никому – ни императору, ни Пордаке, ни готским вождям. Готов развратило золото. Рексы думали не о чести и славе, а о подарках, получаемых от щедрых ромеев. Каждый норовил ухватить за хвост птицу удачи, нимало не думая о том, что это удача может обернуться поражением и гибелью всего племени. Придияр не постеснялся высказать вслух свои мысли Оттону Балту. Верховный вождь выслушал его молча, не перебивая. Лицо его выглядело спокойным и даже умиротворенным.

– Я не хуже тебя знаю, Придияр, чем может закончиться для нас союз с империей, – сказал он наконец, – но я понимаю и тех, кто боится потерять все во время нового гуннского нашествия. Римская империя еще очень сильна, и вряд ли она падет в ближайшие годы. Готам с ней просто не совладать. Я должен позаботиться о будущем людей, избравших меня своим вождем.

– Но мы дали клятву, Оттон, бороться с империей до последнего вздоха! – нахмурился Придияр. – Боги не прощают отступников.

– Не все готы верят Одину, многие поклоняются Христу. Я не отрекаюсь от своей клятвы, Придияр, но я обязан думать обо всех. В том числе и о тех, кому новая война не принесет ничего, кроме горя. Я должен позаботиться о детях, женщинах и стариках. Феодосий протягивает мне руку дружбы, и я готов ее пожать.

– Смотри, чтобы тебе не подсыпали яд в кубок, – криво усмехнулся Придияр. – Твоя смерть обернется для готов усобицами и раздорами. Феодосий слишком умный человек, чтобы этого не понимать. Да и среди готских вождей немало таких людей, которые не будут оплакивать твою смерть.

– Среди готов нет предателей, – нахмурился Оттон. – Я не знаю старейшин, у которых поднялась бы рука на своего верховного вождя.

– Я мог бы назвать тебе, Балт, имена твоих будущих убийц, но не стану этого делать, ибо ты знаешь их и без меня. Но запомни, рекс, Придияр Гаст никогда не станет рабом римлян. Если ты вернешься из Константинополя федератом империи, наши пути разойдутся навсегда.

Нотарий Пордака, с честью выполнивший поручение императора, благодарности от своего непосредственного начальника квестора Саллюстия так и не дождался. Саллюстий был человеком далеко не глупым, но уж очень подозрительным. Квестору лишь совсем недавно перевалило за тридцать, однако выглядел он едва ли не старше пятидесятилетнего Пордаки. Он был практически лыс и, несмотря на худобу, поразительно медлителен в движениях. По слухам, Саллюстий был фанатиком христианской веры и буквально истязал себя постами и молитвами. Светлейшего Пордаку он считал закоренелым грешником, возможно, даже язычником, а потому взял за правило наставлять его на путь истины едва ли не при каждой встрече. Поначалу Пордака только посмеивался над проповедями набожного квестора, потом они стали его раздражать. Тем более что Саллюстий отнюдь не был единственным постником в свите императора. Феодосий сильно изменился после болезни. Бывший язычник настолько рьяно принялся за насаждение истинной веры, что за очень короткий срок разрушил языческие храмы не только в Константинополе, но по всей подвластной ему части империи. И квестор Саллюстий выказал себя одним из самых рьяных помощников набожного Феодосия. По слухам, Саллюстий был вхож в ближний круг епископа Нектария, непримиримого врага не только язычества, но и ересей. Это Нектарий был душой Вселенского собора, осудившего арианство. А еще раньше тот же Нектарий с помощью новообращенного императора изгнал из Константинополя патриарха Демосфила и всех епископов-ариан. Гонения обрушились не только на священников – еретиков, но и на мирян, упорствующих в своих заблуждениях. Многие достойные люди были удалены со своих постов и лишены имущества только за то, что осмеливались открыто или тайно придерживаться веры отцов и дедов. Говорят, что в западной части империи обстановка складывалась не лучшим образом, там свирепствовал еще один фанатик веры – епископ Амвросий Медиоланский. По слухам, фламин Юпитера Паулин, еще недавно почитавшийся наравне с императором, ныне вынужден был скрываться от ищеек божественного Грациана. Если так пойдет и дальше, то мятежа в империи не избежать.

– Ты полагаешь, светлейший Пордака, что нам следует заключить договор с готскими вождями? – спросил Саллюстий, глядя на подчиненного бесцветными студенистыми глазами.

– Я слишком мелкая сошка, квестор, чтобы давать советы императору Феодосию, – криво усмехнулся нотарий.

– Похвальная скромность, – кивнул Саллюстий. – Однако она не помешала тебе, светлейший Пордака, превысить свои полномочия. Разве не ты на совете готских вождей утверждал, что одна из наших провинций, а именно Мезия, может быть отдана под власть рекса Оттона, и тем самым внес смуту в умы готских старейшин? Разве я не предупреждал тебя, нотарий, о предельной осторожности в высказываниях? Разве я не говорил тебе, что готы могут жить в Мезии только на правах федератов империи?

– Я полагал, высокородный Саллюстий, что главная моя цель – заманить готских вождей в Константинополь. Как и о чем они будут договариваться с божественным Феодосием, это не мое дело.

– Иными словами, светлейший Пордака, ты полагаешь, что император должен нарушить клятву, данную готам, и устранить вождей, согласившихся воспользоваться его гостеприимством?

– А что мешает императору договориться с вождями? – удивился нотарий.

– Божественному Феодосию мешает твоя глупость, Пордака. Мы не можем отдать провинцию готам и не можем устранить их вождей, не уронив чести императора. Неужели ты настолько туп, нотарий, что не понимаешь очевидного?

В голосе квестора Саллюстия явственно чувствовалось раздражение. Но Пордака никак не мог взять в толк, в чем же его, собственно, хотят обвинить. Нотария отправили в Мезию с целью склонить готских вождей к переговорам с Феодосием. О предварительных условиях тогда даже речи не было. Но, видимо, за время отсутствия нотария мнение Феодосия в отношении готов поменялось кардинальным образом. Император решил, что с ними можно не церемониться. А козлом отпущения собираются сделать Пордаку.

– Выходит, рекс Оттон Балт напрасно проделал путь из Мезии в Константинополь? – спросил Пордака, глядя прямо в глаза смутившегося квестора.

– Если готы подпишут нужный нам договор, то твои усилия, светлейший Пордака, будут оценены соответствующим образом.

– А если они договор не подпишут? – насторожился нотарий.

– В этом случае тебя обвинят в сговоре с врагами империи, – спокойно отозвался Саллюстий. – Не думаю, что ты отделаешься изгнанием. Уж слишком велика твоя вина. Иди, нотарий, больше я тебя не задерживаю.

У Пордаки хватило ума, чтобы понять, куда толкает его набожный квестор. Император Феодосий не собирался отдавать Мезию готам, что, в общем-то, можно было понять. Но и война ему тоже не нужна. А эта война непременно разразится, если договор не будет заключен или если рексы, приехавшие в Константинополь, будут убиты. В глазах готов Феодосий тут же станет клятвопреступником, и они сделают все возможное и невозможное, чтобы отомстить ему за смерть своих вождей. И квестор Саллюстий не нашел ничего лучше, как свалить на плечи Пордаки решение этой сложнейшей задачи. Как вам это понравится? Допустим, нотарий однажды спас Рим от готского нашествия, но это вовсе не означает, что он должен нести ответственность еще и за Константинополь. Дабы окончательно прояснить ситуацию и сделать для себя правильные выводы, Пордака обратился за помощью к магистру Лупициану.

Магистр пехоты, кругом, к слову, обязанный Пордаке, встретил своего недавнего благодетеля сухо, чтобы не сказать неприязненно. Верный признак грядущей опалы, а возможно, и чего-то похуже. Лупициан за четыре минувших года успел не только вернуть утраченное имущество, но и значительно его приумножить. Император Феодосий, надо отдать ему должное, умел ценить преданных слуг. И хотя подвиги свои сиятельный Лупициан совершил не на поле брани, это не помешало Феодосию щедро вознаградить его за усилия по искоренению ересей и языческих культов. Именно легионеры Лупициана подавляли народные бунты в различных городах империи, вызванные новой политикой верховной власти в отношении старых богов и их служителей. Лупициан лично участвовал в разрушении многих языческих храмов, и именно к его рукам прилипла немалая часть хранившихся там сокровищ. Пордака Лупициану не завидовал. Одно дело – отобрать толику имущества у себе подобного, и совсем другое – обижать богов. Последние, как известно, бывают очень мстительны. Но еще более обидчивы их жрецы. Нотарий нисколько не сомневался, что рано или поздно Лупициану придется заплатить за свою жадность и жестокость страшную цену. Правда, сейчас крупные неприятности грозили самому Пордаке, и он очень рассчитывал, что магистр не оставит своего старого знакомого в беде.

– Не скрою, Пордака, неприятности пролились на твою голову отчасти и по нашей с комитом Перразием вине, – вздохнул магистр, жестом приглашая гостя присаживаться к столу.

– Вам все-таки удалось подкупить готских вождей, – догадался Пордака.

– Ну, почему же сразу подкупить, – развел руками Лупициан. – Мы их убедили, обольстили…

– Иными словами, – прервал магистра нотарий, – ты не собираешься выполнять договор, заключенный между нами в Фессалонике.

– Послушай, Пордака, – рассердился магистр, – твой цинизм переходит все границы. А казна империи пуста. К тому же мне пришлось поделиться с Перразием. У комита схолы агентов на носу свадьба с прекрасной Целестиной.

– Ты хочешь сказать, что эту свадьбу он будет справлять на мои деньги? – спросил с усмешкой Пордака.

– Хорошо, – не выдержал давления Лупициан, – я готов выплатить тебе десять тысяч в качестве компенсации за труды.

– Всего десять? – возмутился Пордака.

– Двадцать, – не очень уверенно поправился Лупициан. – Но только после того, как мы уладим все наши дела. Согласись, нотарий, покойнику денарии ни к чему.

– Какому еще покойнику? – насторожился Пордака.

– Тебе, естественно, – пожал плечами магистр. – Разве Саллюстий тебя не предупредил?

– Значит, квестор тоже в доле, – сообразил Пордака. – Надо же. А выглядит таким набожным.

– По-твоему, христианин должен прозябать в нищете? – обиделся Лупициан.

– А как же заповедь – не воруй?

– Прибрать к рукам деньги язычника – это благое дело.

– Но я ведь не язычник, а христианин, – напомнил Пордака. – И это мои деньги вы с Перразием и Саллюстием собираетесь поделить.

– Положим, деньги не твои, а императора, – рассердился Лупициан.

– Выходит, вы божественного Феодосия считаете язычником?

– Думай, что говоришь! – рассердился магистр.

Расклад нехитрой комбинации высших чинов империи Пордаке стал ясен, правда, пока в общих чертах. Эти трое, Лупициан, Саллюстий и Перразий, взяли из казны деньги на подкуп готских вождей. Естественно, часть этих денег они присвоили. И, вероятно, весьма значительную часть. Ибо оставшихся денег на подкуп не хватило. Готские вожди, обиженные скупостью божественного Феодосия, стали выдвигать завышенные требования, с которыми император никак не мог согласиться. Понять его, конечно, можно. Человек потратил кучу денег, чтобы привлечь варваров на службу. Варвары деньги взяли, но служить императору не хотят. В такой ситуации даже у очень спокойного, доброго и благочестивого человека может лопнуть терпение.

– Я правильно излагаю суть дела, сиятельный Лупициан?

– Почти, – поморщился магистр. – К сожалению, не все вожди готов продажны. Ты это знаешь, Пордака, не хуже меня.

– А может, на них просто денег не хватило? – прищурился нотарий на хозяина.

– Какое это теперь имеет значение, – обреченно махнул рукой магистр. – Мы заверили Феодосия, что готы согласны принять его условия. И только поэтому он поклялся, что ни один волос не упадет с их голов. А теперь вдруг выяснилось, что готы не собираются служить императору, более того, они грозят отнять у империи целую провинцию. На это Феодосий никогда не пойдет. Нам император сказал, что теперь это наши проблемы – либо готы примут его условия, либо нам не поздоровится.

– Мудрое решение, – одобрил действия божественного Феодосия Пордака. – Ты и твои друзья, сиятельный Лупициан, поставили императора в очень трудное положение: он либо должен нарушить слово, данное не только варварам, но и богу, либо отпустить вождей с миром. И то и другое чревато для империи войной.

– Тебе тоже не поздоровится, Пордака, – разозлился на умного нотария Лупициан. – Именно тебя мы обвиним в сговоре с готами!

– Положим, вы это уже сделали, магистр, – усмехнулся Пордака, – но Феодосий не настолько глуп, чтобы вам поверить.

– Что, однако, не помешает его палачам удавить тебя как лютого врага империи!

– С Феодосия, пожалуй, станется, – согласился с магистром Пордака. – Так какова моя доля?

– Пятьдесят тысяч денариев, – почти со стоном выдавил Лупициан.

– Сто, – поправил магистра нотарий. – Мне просто неловко за меньшую сумму спасать от петли столь высокопоставленных чиновников.

– Чтоб ты провалился, Пордака, – взъярился Лупициан. – Мы тебя в порошок сотрем!

– Не сомневаюсь, но после в порошок сотрут уже вас, – усмехнулся нотарий. – Или у тебя есть на этот счет какие-то сомнения, сиятельный Лупициан?

– Черт с тобой, – сдался наконец магистр после долгой внутренней борьбы. – Ты получишь сто тысяч.

Ключевой фигурой в получившемся раскладе был Оттон Балт. Пордака относился к верховному вождю готов с величайшим уважением. И если бы речь шла только о деньгах, то он никогда не стал бы ввязываться в столь скверное дело из осторожности, присущей даже самым отчаянным авантюристам. Ибо за смерть рекса Оттона будут мстить. И не только готы. Пордака был наслышан о русах Кия и вовсе не собирался вступать с ними в открытую борьбу. К сожалению, под угрозой была жизнь самого Пордаки. Конечно, он мог бы исчезнуть из Константинополя, не попрощавшись с императором, но нотарий был уже не в том возрасте, когда жизнь можно начинать сначала. Ему перевалило за пятьдесят. Душа и тело требовали отдыха. Остаток жизни Пордака мечтал провести в Риме, ни в чем себе не отказывая. И деньги для этого он уже скопил. А теперь по вине трех вороватых негодяев он вынужден вновь пускаться во все тяжкие, рискуя потерять не только нажитое богатство, но и жизнь.

– Может, подослать к Оттону Балту наемного убийцу? – предложил Лупициан.

– И тем самым бросить тень на божественного Феодосия, – криво усмехнулся Пордака. – Никогда не ищи легких путей, магистр, они, как правило, заводят в тупик, из которого нет выхода.

– Но пока жив Балт, готы никогда не согласятся с условиями, предложенными императором!

– Это правда, – не стал спорить с магистром Пордака. – Именно поэтому рекса Оттона следует устранить. Но умереть он должен так, чтобы ни у кого не возникло подозрения в причастности к его смерти императора Феодосия.

– Иными словами, Оттона Балта должны убить сами готы?

– Это самый лучший выход из создавшейся ситуации, – задумчиво протянул Пордака. – Боюсь, что устранять придется не только рекса Оттона, но и других несговорчивых вождей. В первую голову Алатея и Варлава. Когда Перразий и Целестина собираются отпраздновать свою свадьбу?

– Через месяц.

– Им следует поторопиться, – дал рекомендацию Пордака. – Варвары не будут ждать. Если Феодосий не примет их в ближайшие десять дней, то они покинут Константинополь. Я уже разговаривал на эту тему с Оттоном Балтом.

– А зачем тебе понадобилась эта свадьба? – удивился Лупициан.

– Затем, что я хочу пригласить на нее варваров. Кроме того, мне понадобится помощь Целестины. По моим сведениям, рекс Гайана очень падок до женского пола.

– Но ведь Целестина далеко уже не девочка, – криво усмехнулся Лупициан. – По-моему, ей уже исполнилось сорок лет.

– В данном случае репутация важнее возраста, – махнул рукой Пордака. – Целестину я беру на себя. А вот оплатить ее труды придется вам с Саллюстием. Думаю, что менее чем за двадцать тысяч она работать не станет.

По лицу Лупициана было заметно, что он готовится обрушить на сводника град ругательств, но Пордака взглянул на магистра такими чистыми и честными глазами, что у того слова застряли в горле. Конечно, нотарий запросил с подельников большие деньги, но Лупициан очень хорошо знал высокородную Целестину. Эта женщина славилась не только распутным поведением, но и непомерной жадностью. Пережив двух мужей и поменяв десятка полтора любовников, Целестина готовилась к третьему браку, скорее всего последнему в своей жизни. Как ей удалось захомутать комита Перразия, человека черствого и донельзя скупого, Лупициан не знал, но ему почему-то казалось, что чувства здесь совершенно ни при чем.

– Хорошо, – тряхнул редеющими кудрями магистр. – Я согласен. Действуй, светлейший Пордака.

С Целестиной у хитроумного нотария не возникло особых хлопот. Вдова казненного императором Валентом префекта Константинополя Софрония сумела избежать неприятностей, связанных с опалой мужа. Этому способствовали и смерть Валента, и покровительство высокопоставленных любовников. Впрочем, состояние Целестины было не настолько велико, чтобы она потеряла интерес к деньгам, тем более накануне свадьбы. Брак ей был выгоден прежде всего статусом, ибо вдовые женщины в нынешнем Константинополе вынуждены влачить жалкое существование. Что же касается Перразия, человека в Византии пришлого, то ему брак с Целестиной позволял укорениться в высшем обществе и занять достойное место среди константинопольских патрикиев.

– Ты требуешь от меня невозможного, светлейший Пордака, – всплеснула руками Целестина, кося при этом украдкой в зеркало. – Я уже слишком стара, чтобы соблазнять мужчин.

Пордака с интересом разглядывал личные покои будущей супруги комита Перразия, расположенные на втором этаже роскошного дворца, и прикидывал в уме, каким образом рекс Гайана может сюда проникнуть. Причем проникнуть так, чтобы его видели как можно больше людей. Слух о согрешившей матроне должен был распространиться по городу со скоростью пожара. Пордаке еще предстояло подыскать пяток-другой свидетелей, которые должны были под присягой подтвердить факт прелюбодеяния константинопольской матроны и рекса Гайаны.

– Двадцать тысяч денариев, – небрежно бросил Пордака.

– За варвара?! – удивилась Целестина.

– За двух варваров, – уточнил существенное нотарий. – Впрочем, второго ты можешь не соблазнять. Мне нужно всего лишь, чтобы Гайана приревновал тебя к Оттону Балту. И чтобы это случилось на людях.

– За кого ты меня держишь, Пордака? – возмутилась Целестина. – Мне только скандала не хватало на собственной свадьбе.

– Я держу тебя за ведьму, – не стал скрывать Пордака, – в свое время обманувшую одного из самых умных людей империи. Я себя имею в виду. По твоей милости, прекрасная матрона, я потерял, по меньшей мере миллион денариев. За тобой должок, Целестина.

– А что скажет по этому поводу мой муж? – нахмурилась матрона.

– Либо Перразий промолчит, либо тебе придется подыскивать другого жениха, – отрезал Пордака.

– Неужели все так серьезно?

– Речь идет о судьбе империи, и что еще важнее – о жизнях высокопоставленных чиновников, так что в случае неудачи с тобой, Целестина, церемониться не будут.

– Я согласна, – произнесла после недолгого раздумья Целестина. – Надеюсь, этот варвар хотя бы хорош собой.

– Писаный красавец, – не моргнув глазом, соврал нотарий. – Словом, он стоит тех денег, которые я тебе плачу.

Главным препятствием к достижению спасительной цели для Пордаки оказался сам Гайана. Ражий молодец с длинными руками и выпученными словно от удивления глазами. Нотарий сильно погрешил против истины, назвав его красавцем. Но дело было даже не в этом. Гайана был прожженным авантюристом, не имеющим представления ни о чести, ни о совести. Пордака, выросший на римском дне, умел разбираться в людях, и он был абсолютно уверен, что империя еще хватит лиха с этим человеком. Люди, подобные рексу Гайане, не признают никаких интересов, кроме своих собственных. Гайана был родовит, по готским, естественно, меркам, но по обычаям своего племени претендовать на место верховного вождя не мог. Между ним и властью стояло столько Балтов и Амалов, что даже у решительно настроенного человека опустились бы руки. Видимо, именно поэтому Гайана выбрал иной путь и направил свои стопы к престолу императора Феодосия. Он являлся одним из самых горячих приверженцев союза готов с Римом, причем на правах федератов. Справедливости ради следует сказать, что Гайана был далеко не глуп и наверняка справился бы с обязанностями трибуна.

– Трибуна?! – излишне резко отреагировал на слова константинопольского нотария необузданный варвар. – Ты в своем уме, светлейший Пордака?!

Прямо беда с этими готами, каждый из них метит если не в магистры пехоты, то уж во всяком случае в комиты. Им, похоже, невдомек, что в империи и без них честолюбцев в избытке. Но до поры до времени эти честолюбцы честно тянут солдатскую лямку в отдаленных гарнизонах, дабы поднабраться ума и опыта, прежде чем водить за собой тысячи людей. Взять хотя бы нынешнего магистра пехоты Лупициана, за плечами которого более десятка кровопролитных битв и бесчисленное множество стычек. Да и сам светлейший Пордака вот уже несколько десятков лет честно служит божественным императорам на незавидной, в общем-то, должности нотария.

– И что, в Константинополе все нотарии живут так же роскошно, как и ты, светлейший Пордака? – спросил Гайана, обводя завистливым взглядом стены чужого дворца.

– Нет, не все, – осадил варвара Пордака. – А только самые умные и преданные императору. Ничто в этом мире не дается даром, мой молодой и нетерпеливый друг.

– И сколько в Константинополе стоит должность комита? – прищурился на хозяина гость.

– Боюсь, что у тебя не хватит денег, дорогой рекс, – усмехнулся Пордака.

Нотарий угодил в самое уязвимое место Гайаны. Готский вождь был небогат. И хотя он немало награбил во фракийских и македонских городах, денарии очень быстро утекли у него между пальцев. Готы вообще не умели хранить деньги, а уж тем более их приумножать, и в этом они разительно отличались от рачительных римлян. Среди готских вождей разве что Оттон Балт и Придияр Гаст могли похвастаться большим достатком. Но источником их благополучия была вовсе не война и сопутствующий ей грабеж.

– Ты знаешь, рекс, как Оттон Балт стал наследником императора Прокопия?

– Первый раз слышу о таком императоре, – насторожился Гайана.

– И о пятистах тысячах денариев, доставшихся Оттону при разделе, ты тоже ничего не слышал?

Рассказ светлейшего Пордаки об охоте за золотом вызвал у рекса Гайаны большой интерес. Благо нотарий отличался редкостным красноречием и очень умело вплетал в рассказ о событиях, действительно имевших место, малую толику неправды.

– А зачем ты мне все это рассказываешь, нотарий, – прищурился Гайана.

– Ты обвинишь Оттона в том, что он скрыл часть добычи. Это подорвет доверие готов к верховному вождю. И тогда твой друг рекс Правита, он ведь тоже из рода Балтов, подпишет с Феодосием столь нужный и тебе, и мне договор. За это ты получишь должность комита, рекс Гайана. Император Феодосий уже подписал указ.

Пордака торжественно выложил на стол кусок пергамента, испещренный знаками и скрепленный печатью императора на золоченом шнурке. Гайана огляделся по сторонам и растерянно развел руками:

– Но я не умею читать, нотарий.

– Надеюсь, среди твоих знакомых есть человек, умеющий не только читать, но и молчать?

– Найду, – нахмурился рекс.

– В таком случае покажи ему указ императора, и если он подтвердит мои слова, то сегодняшнюю ночь ты должен провести в постели Целестины. И еще запомни, рекс, указ императора обретет силу только тогда, когда готские вожди подпишут договор с Феодосием, а иначе можешь выбросить его или сжечь.

– А при чем здесь матрона?

– Мы публично объявим ее любовницей Оттона Балта. И тогда ваша с ним ссора будет выглядеть как столкновение двух ревнивцев.

– Я что же, должен убить Балта? – насторожился рекс.

– Прежде всего, ты должен посеять в душах вождей недоверие к Оттону, который за их спиной обделывает делишки с высшими сановниками империи.

– Ну, нотарий, – выдохнул Гайана почти со злостью, – если ты меня обманешь, то не сносить тебе головы.

– Принято, – склонил Пордака голову, которая все еще горделиво сидела на его плечах. – Ты, главное, сам не промахнись, рекс. Будет у тебя золото. Будут роскошные дворцы и податливые рабыни. Нищих комитов в империи не бывает.

Свадьба высокородного Перразия с благородной матроной Целестиной вызвала большой переполох в Константинополе. И хотя для невесты это был уже третий по счету брак, никому и в голову не пришло осуждать ее за это. В конце концов – бог дал, бог взял. А во вдовстве еще далеко не старой женщины тоже мало хорошего. Сам епископ Нектарий обвенчал молодых в присутствии едва ли не всех высших чиновников империи. При венчании присутствовали даже варвары-готы, правда, только христиане. И хотя придерживались они арианского толка, проклятого недавним Вселенским собором, Нектарий закрыл на это глаза. Тем более что несколько готских вождей, в числе которых были старый Сафрак и юный Винитар Амал, уже успели проникнуться светом истиной веры. По Константинополю пополз слух, что император Феодосий готов заключить договор с варварами и этот договор навсегда положит конец готским набегам на разоренные провинции империи. Городские обыватели, настрадавшиеся во время осад, громкими криками приветствовали новобрачных, чем сильно удивили не только варваров, но и римских патрикиев, уже порядком отвыкших от проявлений народной любви.

– Чему так радуются эти люди? – спросил у Пордаки рекс Варлав, человек уже немолодой и многое на своем веку повидавший.

– Они радуются договору между готскими вождями и императором Феодосием, – охотно пояснил нотарий. – Люди устали от войны и жаждут мира.

– Но договор еще не подписан, – насторожился Варлав.

– Так ведь комит Перразий для того и пригласил вас, рексы, на свою свадьбу, чтобы здесь в непринужденной обстановке вы смогли обговорить условия будущего соглашения с высшими чиновниками империи.

– А если мы не придем к согласию?

– Исключительно между нами, благородный Варлав, – склонился с седла к собеседнику Пордака. – Император согласится на любые ваши условия, только бы избежать кровопролития. Люди устали от войны, и они не простят божественному Феодосию упущенной возможности. Впрочем, ты все видел сам, рекс.

За пиршественный стол сели все готские вожди, включая тех, которые не присутствовали на венчании. Причем места им отвели самые почетные, слегка ущемив при этом константинопольских патрикиев. Рекс Оттон Балт сидел по левую руку от новобрачной, сиятельный Лупициан – по правую руку от жениха. Именно верховному вождю готов и магистру пехоты предстояло поздравить Целестину и Перразия с началом нового этапа в жизни. И надо признать, что ни Оттон, ни Лупициан не обманули надежд собравшихся за столом гостей. Гот оказался даже более красноречивым, чем римский патрикий Лупициан, хотя оба произносили свои поздравления на латыни. Однако Пордаке, затерявшемуся где-то в самом охвостье свадебного стола, сейчас было не до льстивых слов, коими гости радовали новобрачных. Он ждал скандала. Тем более что этот грядущий скандал обошелся ему в немалую сумму. Пока что гости не оправдывали надежд нотария. И хотя новобрачная бросала достаточно откровенные взгляды то на рекса Гайану, то на рекса Оттона, никто из гостей не находил в ее поведении ничего предосудительного. Так продолжалось до той поры, когда гости, утомленные обильными возлияниями, отправились в сад. Пордака решил, что настало время для действий. Он лично передал приглашение Оттону Балту от прекрасной Целестины наведаться в небольшую беседку. Место было отнюдь не укромное, но верховный вождь готов насторожился:

– А что ей от меня надо?

– Откуда же мне знать, – развел руками Пордака. – Но будет неловко отказать новобрачной в таком пустяке.

Оттон пожал плечами и направился туда, где его уже поджидала Целестина. Никто из гостей не обратил внимания на мирно беседующую пару, даже высокородный Перразий. Оскорбленным себя почувствовал только рекс Гайана. Это он ворвался в беседку и обрушил на голову удивленного Оттона град ругательств. Причем кричал Гайана так громко, что привлек внимание гостей, мирно гулявших в саду. Пордака вместе с комитом Лупицианом поспешили к месту скандала и попытались утихомирить расходившегося варвара. Однако Гайана не хотел слушать никаких увещеваний. Он буквально рвался из рук людей, удерживающих его, дабы вцепиться в горло рекса Оттона. Прекрасная Целестина испугалась до обморока и упала бесчувственной на руки подоспевшего мужа. Волнение среди гостей достигло точки кипения. Кое-кто принялся даже утверждать, что варвар ударил кинжалом прекрасную матрону. Но этот слух был решительно опровергнут Пордакой, успевшим уже передать разъяренного Гайану с рук на руки его соплеменникам. Готы, надо отдать им должное, очень быстро привели ополоумевшего рекса в чувство. И хотя Гайана продолжал сыпать угрозами по адресу Оттона Балта, но в драку он уже не рвался.

– Мы с тобой еще поговорим, рекс Гайана, – спокойно сказал Оттон, – но не здесь и не сейчас.

При желании эти слова можно было принять как вызов на поединок. Однако светлейший Пордака, принявший самое активное участие в инциденте, заверил гостей, что все обойдется. Готы не допустят кровопролития между вождями. А что касается ссоры, то с кем не бывает. Патрикии тоже иной раз бывают буйными во хмелю. Тем не менее среди гостей пополз слушок о близких отношениях матроны с варварами. Иные даже утверждали, что рексом Гайаной двигала ревность. Пордака старательно опровергал порочащие благородную Целестину слухи, но делал это очень неубедительно и в конце концов утвердил всех в мысли, что дыма без огня не бывает. Окончание свадебного торжества оказалось скомканным. Гости распрощались с огорченным не на шутку Перразием и разъехались по домам, разнося по всему городу весть о грубых варварах, не умеющих себя вести в приличном обществе. Многие полагали, что ссора между готскими вождями так просто не закончится и будет иметь кровавое продолжение. Пордака, действуя через своих агентов, не давал угаснуть слухам, подбрасывая заинтересованным людям новую пищу для пересудов. Незначительное, в общем-то, происшествие обросло такими зловещими подробностями, что весть о внезапной кончине Оттона Балта никого в Константинополе не удивила, хотя и вызвала переполох в окружении императора Феодосия. Сам божественный Феодосий был потрясен смертью верховного вождя настолько, что тут же встретился с готами и выразил им свое глубокое соболезнование. Варвары угрюмо отмолчались. Судя по всему, не поверили в искренность римлян. А рекс Сафрак даже обратился к императору с просьбой провести тщательное расследование обстоятельств смерти Оттона Балта, ибо многие готские вожди полагали, что эта смерть была насильственной.

– Я дал вам слово, благородные вожди, что ни один волос не упадет с ваших голов в столице моей империи. Смерть рекса Оттона бросает тень на мое имя, поэтому я сделаю все от меня зависящее, чтобы расследование было произведено честно и непредвзято.

Многие готы не верили божественному Феодосию, и, между прочим, зря. Пордака, возглавивший расследование, почти сразу же пришел к выводу, что Оттон Балт умер от яда. О чем не замедлил сообщить Варлаву и Алатею, более других скорбевших о смерти верховного вождя.

– Осталось теперь выяснить, кто подсыпал яд в кубок рекса Оттона, – криво усмехнулся Алатей, менее других склонный доверять хитрым ромеям.

Разговор этот происходил во дворце, выделенном готским вождям для постоя божественным Феодосием. На втором его этаже лежало тело умершего Балта, а во дворе суетились люди, которым император поручил организовать пышное погребение. Рекс Оттон был объявлен другом Римской империи, а потому и хоронить его собирались по первому разряду. Впрочем, на готов эта суета не произвела особого впечатления, они по-прежнему считали, что в смерти Оттона виноваты римляне. Такая уверенность в будущем сулила Константинополю большие проблемы, ибо не приходилось сомневаться, что готы будут мстить за смерть своего вождя.

– Я понимаю твои сомнения, благородный Алатей, – сочувственно вздохнул Пордака. – Многим кажется, что смерть Оттона Балта выгодна императору Феодосию. И даже если я сейчас поклянусь всеми святыми, что это не так, то вы мне все равно не поверите. Поэтому я предлагаю вам провести совместное расследование, ибо для меня очень важно, чтобы вы, уважаемые рексы, лично убедились в невиновности божественного Феодосия.

– Согласен, – буркнул Варлав.

– В таком случае, давайте вместе подумаем, кому была выгодна смерть Оттона Балта.

– Римлянам, – криво усмехнулся Алатей.

– Допустим, – не стал спорить Пордака. – А кому еще?

Алатей с Варлавом переглянулись, но ни тот ни другой не стали произносить вслух имя рекса Гайаны. Это пришлось сделать самому Пордаке.

– Мы все трое были свидетелями его ссоры с Оттоном Балтом, – продолжал нотарий. – Я плохо знаю рекса Гайану, зато рекса Оттона я знал очень хорошо. Он ведь никому не прощал обид.

– Но это ведь была пьяная ссора, – пожал плечами Варлав. – Все уже забыли о ней.

– Не уверен, – покачал головой Пордака. – Мне показалось, благородные вожди, что Оттон и Гайана не питали симпатии друг к другу. Если это мое мнение ошибочно, то поправьте меня.

Возражений со стороны убеленных сединами вождей не последовало, а потому Пордака продолжил свою мысль:

– У меня есть показания людей, вхожих в дом прекрасной Целестины, которые утверждают, что рекс Гайана был сердечным другом матроны. Более того, он провел с ней ночь накануне свадьбы.

– Потаскуха, – процедил сквозь зубы Алатей. – Но при чем здесь Оттон?

– По моим сведениям, Оттон Балт был знаком с Целестиной. Они встречались в Маркианаполе семь лет тому назад. Правда, сведения эти непроверенные, но зачем-то же Целестина пригласила гостя в беседку. Возможно, вы знаете об их отношениях больше, чем я?

– Рекс Гайана утверждает, что речь шла о золоте, которое Оттон якобы утаил от нас с помощью константинопольской потаскушки, – неохотно поведал нотарию рекс Алатей.

– Значит, золота не было? – уточнил Пордака.

– Золото было потрачено на закупку продовольствия и оружия, – нахмурился Варлав. – Какое это имеет отношение к смерти Оттона?

– Боюсь, что самое прямое, – вздохнул Пордака. – Высокородная Целестина уже далеко не молода, и тем не менее рекс Гайана добивается ее любви. Он проводит ночи в ее доме. И наконец, хватив лишку, Гайана устраивает скандал на ее свадьбе, набрасываясь с кулаками на Оттона. Воля ваша, рексы, но все это не может не вызвать подозрений.

– Иными словами, нотарий, ты утверждаешь, что Оттона отравил Гайана? – нахмурился Алатей.

– Я ничего не утверждаю, благородный рекс, – покачал головой Пордака. – Я просто делюсь с вами своими мыслями. К сожалению, я не могу обвинить рекса Гайану в убийстве рекса Оттона, ибо это выходит за рамки моих полномочий. Ситуация уж очень деликатная. Речь идет о противоречиях среди готских вождей. Насколько я знаю, далеко не все вожди поддерживали и поддерживают Оттона Балта. В частности, у рекса Правиты было особое мнение по поводу договора с божественным Феодосием. Правита несколько раз встречался с магистром Лупицианом и комитом Перразием. Возможно, они о чем-то договорились. Я, разумеется, продолжу расследование, рексы, но мне кажется, что убийцу Оттона Балта следует искать в ваших рядах.

Прах Оттона Балта погребли по языческому обряду. В силу этой причины император Феодосий не смог присутствовать на похоронах. Зато он прибыл на тризну, устроенную в честь умершего вождя, в сопровождении пышной свиты из высших чиновников империи. Встречать его на ступенях крыльца вышли все без исключения вожди готов, в том числе Варлав, Алатей, Правита и Гайана. Если судить по лицам рексов, то они были чем-то сильно раздражены и почти с ненавистью смотрели друг на друга. С торжественной речью к императору должен был обратиться старейший из готов, рекс Алатей, что почему-то не понравилось рексу Правите. Императорская колесница уже подкатилась к крыльцу, Феодосий замер в ожидании приглашения, но как раз в этот момент между готами вспыхнула ссора. Гайана попытался плечом оттеснить Алатея, но, похоже, не рассчитал сил. Убеленный сединами вождь покачнулся и упал на ступени. За Алатея заступились более молодые вожди. Трудно сказать, кто первым обнажил меч. Пордаке показалось, что это сделал нетерпеливый Гайана. Он же первым нанес смертельный удар безоружному рексу Варлаву. Варлав упал, обливаясь кровью, под крики потрясенной зрелищем императорской свиты. Алатей, вскочивший на ноги, выхватил из ножен меч и бросился на Гайану с криком:

– Изменник!

Но на пути старого вождя встал Правита. Многим показалось, что он просто пытается удержать Алатея, но рекс нанес старику быстрый и короткий удар кинжалом в бок. Старый вождь даже не вскрикнул и через мгновение рухнул на ступени рядом с Варлавом. А дальше началась самая настоящая бойня. Готы обрушились друг на друга с такой яростью, что кровь ручьями заструилась с крыльца прямо под колеса императорской колесницы. Сам Феодосий не потерял присутствия духа в критической ситуации. Он вырвал поводья из рук возницы и погнал коней прочь от дворца. Впрочем, отъехал он недалеко и, обернувшись к растерявшимся гвардейцам, крикнул:

– Разнимите их.

Нельзя сказать, что гвардейцы действовали уж очень решительно. Не менее трех десятков готов было убито, прежде чем бойня была наконец остановлена. Божественный Феодосий, убедившись, что его приказ выполнен, покинул место кровавой драмы, поручив магистру пехоты Лупициану и комиту схолы агентов Перразию разобраться в случившемся. Пордака, окинув место происшествия заинтересованным взглядом, очень быстро убедился в том, что в кровопролитной схватке пали именно те вожди, которые выступали за создание независимой от Константинополя Готии. Рексы Правита и Гайана, надо отдать им должное, оказались проворнее старых вождей и успели убить их раньше, чем те публично обвинили их в измене.

– Прискорбно, – вздохнул магистр Лупициан, осуждающе глядя на рекса Правиту, ражего молодца с голубыми невинными глазами.

– Мы только защищались, – пожал широкими плечами гот, пряча окровавленный меч в ножны. – Надеюсь, император не станет с нас взыскивать за это.

Божественный Феодосий вслух осудил кровопролитие, однако виновные в происшествии названы не были. Подписание договора прошло в торжественной обстановке, и продиктованные римлянами условия не встретили возражений у готских вождей. Рекс Правита с благодарностью принял от Феодосия предложение возглавить в качестве викария провинцию Мезия. Рекс Гайана стал комитом свиты императора. Готский вопрос был благополучно разрешен. Во всяком случае, до поры.

Глава 5 Ловушка для императора

Пордака не долго почивал на лаврах и подсчитывал барыши. Уже через месяц его вызвал квестор Саллюстий и передал приказ императора Феодосия. Нотария отправляли в Галлию со строгим наказом разобраться в сложившейся ситуации и помочь юному императору Грациану словом и делом.

– Божественный Феодосий очень высокого мнения о тебе, светлейший Пордака, – недобро сверкнул глазами в сторону подчиненного Саллюстий.

Нет слов, услышать из уст непосредственного начальника столь высокую оценку своих скромных усилий было приятно. Однако Пордака был слишком умным человеком, чтобы принимать подобные похвалы всерьез. Он почти не сомневался, что это поручение, сулившее нотарию одни неприятности, исхлопотал для него именно Саллюстий, которого раздражал слишком умный и деятельный подчиненный.

– Не сомневаюсь, светлейший Пордака, что ты выполнишь поручение, возложенное на тебя императором, – продолжил елейным голосом квестор. – И сумеешь извлечь пользу там, где другие терпят только убытки.

Намек был более чем прозрачным. Пордака сорвал со своих непосредственных начальников столь большую сумму денег за оказанную услугу, что рассчитывать на их благодарность с его стороны было бы просто глупо.

– А что случилось в Галлии такого, что привлекло внимание божественного Феодосия?

– Дукс Британии Магнум Максим поднял мятеж, захватил Паризий и объявил себя императором, – тяжело вздохнул квестор. – Магистр пехоты Нанний и комит доместиков Клавдий убиты. Божественному Грациану чудом удалось спастись. Сейчас он находится в Лионе и собирает силы для отпора самозванцу. Епископ Амвросий обратился за помощью к императору Феодосию. Ибо речь идет не только об империи, но и о вере. К сожалению, мы не можем послать в Галлию наши легионы из-за неспокойной обстановки в Мезии. Император поручает тебе, светлейший Пордака, переговоры с комитом Меровладом, единственным человеком, способным помочь Грациану в столь сложной ситуации.

– Даром этот человек помогать не будет, – с сомнением покачал головой Пордака.

– Дабы слово твое прозвучало весомее, божественный Феодосий произвел тебя, светлейший Пордака, в корректоры, с увеличением жалования вдвое против прежнего.

Пордака был польщен вниманием императора и теперь лихорадочно пытался вспомнить, какую сумму он получал из казны, когда числился всего лишь нотарием. Увы, эта смешная цифра выскочила у него из памяти. Оставалось только сожалеть, что труд чиновников империи оплачивается настолько скудно, что им поневоле приходится запускать руку в чужой карман, дабы не умереть с голоду.

– В Иллирике к тебе присоединится комит Гайана с тысячей готских федератов. Думаю, их поддержка не будет лишней, хотя, конечно, божественный Грациан рассчитывал на более существенную помощь с нашей стороны. У меня все, светлейший Пордака, желаю тебе удачного завершения дел и счастливого возвращения.

Если Римская империя когда-нибудь рухнет, то произойдет это исключительно по вине завистливых чиновников. Стоило появиться в окружении императора умному человеку, способному решать большие задачи, как его тут же поспешили подставить, доверив ему совершенно невыполнимую миссию. Ну что, скажите на милость, сможет сделать корректор Пордака, имея под рукой тысячу готов-федератов? Надо быть полным идиотом, чтобы поверить в непричастность руга Меровлада к мятежу британского дукса. Наверняка Меровлад уже договорился с Магнумом Максимом, и теперь эта парочка без труда разделается с наивным Грацианом и приберет половину Римской империи к рукам.

Император Грациан обосновался в Лионе, хорошо укрепленном и богатом городе. Под рукой у него имелось двадцать легионов пехоты и десять тысяч клибонариев. Самозваный император Максим пока что не торопился приступать к решительным действиям, видимо, не был уверен в успехе затеянного предприятия. В окружении епископа Амвросия Медиоланского с напряжением ждали, какую позицию займет руг Меровлад, выступавший от имени соправителя Грациана, юного Валентиниана. Сам Амвросий, не ожидавший, видимо, столь бурной реакции на проводимые по его почину реформы, пребывал в растерянности. Его расчет на помощь императора Феодосия не оправдался. Феодосий прислал в Медиолан корректора Пордаку с тысячей конных готов и этим ограничился. Сейчас этот посланец Феодосия, человек далеко уже не молодой, стоял посреди атриума и с интересом разглядывал расписанные библейскими сюжетами стены епископского дворца. Амвросий был далеко не бедным человеком и принадлежал к почтенному всадническому роду. Его отец был откупщиком во времена Констанция и сумел сколотить немалое состояние на поставках продовольствия для армии и императорского двора. Приняв схиму, Амвросий передал свое немалое состояние церкви, но оставил за собой право распоряжаться им по своему усмотрению. По мнению Пордаки, которое он не стал высказывать вслух, епископу Амвросию следовало бы больше уделять внимания проблемам веры и не вмешиваться в управление империей. К сожалению, епископ был не столько благочестив, сколько честолюбив, а потому не устоял перед возможностью влиять на решения молодого императора.

– Я ждал большего от божественного Феодосия, – обиженно поджал сухие бескровные губы Амвросий.

– Боюсь, у Константинополя сейчас не меньше проблем, чем у Рима, – вздохнул Пордака. – Далеко не все готы поддержали разумную позицию рекса Правиты, назначенного викарием в Нижнюю Мезию. Часть из них во главе с Придияром Гастом ушла в Дакию. Нужно признать, эта провинция уже практически потеряна для империи. В Константинополе не исключают, что вслед за Дакией от нас отпадут обе Панонии, Верхняя и Нижняя, что откроет варварам путь на Норик, а далее на Рецию.

– Ты меня пугаешь, корректор.

На месте епископа Амвросия Пордака предложил бы гостю кресло, а не заставлял бы его переминаться с ноги на ногу едва ли не у самого порога. Трудно вести доверительный разговор, когда один из собеседников стоит, а другой сидит. Сидел, разумеется, сам Амвросий, окруженный целой стаей служителей церкви. И никому из христовых служек даже в голову не пришло подсказать епископу, как надо обращаться с посланцем божественного Феодосия.

– Император Феодосий поручил мне договориться о совместных действиях с комитом Меровладом, – продолжал Пордака. – Только с его помощью мы можем остановить проникновение варваров на земли империи.

– Я против, – резко отозвался Амвросий и даже привстал с кресла.

– Сожалею, – холодно бросил корректор. – Но слово божественного Феодосия для меня закон. Всего хорошего, монсеньор.

Пордака круто развернулся и покинул дворец негостеприимного епископа. Посланец императора Феодосия был в ярости. Он и раньше без особого почтения относился к служителям христианской церкви, но сегодняшнее высокомерное поведение епископа Амвросия навсегда отбило у него охоту иметь с ними дело. Этот худой, надменный человек, вообразивший себя едва ли не посланцем бога на земле, не понравился Пордаке с первого взгляда. И со второго, впрочем, тоже. А потому у него пропало всякое желание спасать Медиолан и Рим от грядущих бед. Прежде всего Пордака решил позаботиться о себе. Его давней мечтой было возвращение в Рим, но не простым обывателем, а по меньшей мере сенатором. Увы, заслуги Пордаки перед империей не оценил по достоинству ни Медиолан, ни Константинополь. И если бы он сам не позаботился о себе, то ходил бы сейчас нищим чиновником, на подхвате у сильных мира сего.

Руг Меровлад владел роскошным палаццо в самом центре Медиолана, в ста шагах от императорского дворца. Пордака прикинул в уме, в какую сумму обошлось расторопному префекту столь роскошное сооружение, и тихо ужаснулся. Меровлад был не просто богат, а богат чудовищно. Вот вам и варвар. У светлейшего Пордаки, прирожденного римлянина, не набралось бы и десятой доли состояния, нажитого на римской службе комитом Меровладом. Укол зависти, который Пордака почувствовал, поднимаясь по мраморной лестнице, украшенной статуями римских богов, все-таки не помешал ему достойно ответить на приветственный жест руга. Хозяин не только встретил гостя у входа в атриум, но и дружески обнял его. Проголодавшийся Пордака с удовлетворением отметил, что комит Меровлад уже накрыл для дорогого гостя стол и вовсе не собирается держать его у порога, подобно епископу Амвросию. При всем своем неоднозначном отношении к варварам Пордака не отрицал едва ли не главного их достоинства: умения как принять гостя, так и проводить его, обласкав подарками и почестями. Это была не первая встреча светлейшего Пордаки с сиятельным Меровладом, но в прошлый раз он всего лишь сопровождал патрикия Руфина, а ныне выступал как вполне самостоятельная фигура, имеющая соответствующий вес и влияние. И руг не только понял это, но и сумел донести свое понимание до польщенного пышным приемом Пордаки.

– В Риме недовольны действиями императора Грациана, – сразу же взял быка за рога Меровлад. – Его реформы затронули интересы слишком многих людей, и не только в религиозной сфере.

– У божественного Грациана плохие советчики, – поморщился Пордака, вспоминая встречу с Амвросием. – Ему не следовало обижать жрецов. И уж тем более не следовало выносить из стен сената алтарь Победы.

– К сожалению, дело не ограничилось запретами, – вздохнул Меровлад. – Начались конфискации. Причем изымались не только сокровища и земли храмов, но и личное достояние жрецов. Согласись, светлейший Пордака, такого не было никогда. Фламин Юпитера Паулин вынужден был искать убежища в землях венедов, я сам переправил его туда.

– И где он находится сейчас?

– По моим сведениям – в Галлии. В свите дукса Максима.

В принципе это был неплохой ход со стороны префекта Меровлада. Связав мятежного дукса с обиженными жрецами языческих богов, руг становился едва ли не единственным защитником христианской веры в западных землях империи. Но это только в случае поражения и гибели Грациана. И, видимо, далеко не глупый император Феодосий это понял, а потому и отправил корректора Пордаку именно к Меровладу. Дело было, разумеется, не в самом Пордаке, а в функции, которую он выполнял. Феодосий давал понять, что в создавшейся ситуации он готов поддержать умеренных христиан, стоявших за спиной префекта Италии, и тем самым снизить накал закипающих страстей. Видимо, епископ Амвросий, возглавлявший фанатично настроенных поборников веры, это понял раньше Пордаки. И его пренебрежительное, чтобы не сказать враждебное, отношение к посланцу Феодосия объяснялось именно этим.

– Я слышал, что рекс Оттон Балт умер в Константинополе? – осторожно полюбопытствовал Меровлад.

– Его отравили, – вздохнул Пордака. – Причем сделали это готы. Рексы Правита и Гайана далеко не случайно были обласканы императором Феодосием. А когда сторонники Оттона попытались разоблачить отравителей, их просто убили прямо на глазах у императора.

– Гайана – это тот самый комит, который прибыл с тобой в Медиолан?