Молот и наковальня

– На севере, в Сикеоте, то же самое? – спросил Маниакис.

Фраксу не надо было объяснять, что он имел в виду.

– В точности то же самое, величайший, – последовал ответ. – Этот остров с незапамятных времен служит лишь базой для военно-морского флота. Выращиваемого здесь зерна не хватает даже на то, чтобы прокормить всех моряков, а ни один город не может прожить только на рыбе.

– Значит, вот оно как, – задумчиво пробормотал Маниакис. – Даже если друнгарий флота решится на мятеж, его люди обречены на голод. Разве что им удастся одержать молниеносную победу. Понятно.

Появился Трифиллий, осматривавший окрестности весьма недовольным взглядом.

– Жуткая дыра! – сообщил он с содроганием в голосе. – Невозможно выразить словами, насколько велико будет мое счастье, когда наконец закончится эта кампания и я вернусь на свою виллу в столице. Боюсь, что жизнь во всех остальных местах, где я побывал, на поверку оказалась невыносимо тоскливой.

– А я боюсь, что было бы куда тоскливее оставаться в Видессе после того, как твоей голове вздумалось одной прогуляться до Столпа, – с каменным лицом заметил Маниакис.

– Оно конечно, но даже в этом случае… – начал было Трифиллий и осекся, сообразив, что его высмеяли.

Возмущенно пыхтя, вельможа поспешно испарился. Фраке чуть не пополам согнулся от внезапно одолевшего его сильнейшего приступа кашля, но героическим усилием воли сумел-таки сдержаться и не расхохотался вслед ретировавшемуся ноблю.

Флагман Эринакия пришвартовался по соседству с “Возрождающим”. Маниакис поднялся по трапу на пристань. После долгой череды дней, проведенных в море, земная твердь зыбко покачивалась под ногами. Вместе с ним на пристань поднялись моряки, вооруженные мечами и щитами, – на случай, если Эринакий все же решится на предательство.

Но друнгарий, хоть и запыхался, спеша подняться на пристань, и хотя его качало из стороны в сторону даже сильней, чем Маниакиса, сразу распростерся на землю перед тем, кого сам назвал своим сувереном.

– Поднимайся, поднимайся! – нетерпеливо проговорил Маниакис. – Нам надо многое обсудить, спланировать, а времени осталось.., всего ничего.

Эринакий встал. Вблизи он выглядел еще более решительным и жестким, еще более упрямым и опасным человеком, чем казался, находясь на палубе своего дромона. Маниакис был двадцатью годами моложе, но ему не хотелось бы скрестить мечи с таким противником или померяться с ним силами в рукопашной схватке.

Но вот свирепое лицо вдруг осветилось улыбкой – так луч солнца, пробившийся сквозь тяжелые грозовые тучи, волшебным образом оживляет самое хмурое утро.

– Я снова получаю подтверждение, что сделал правильный выбор, – сказал друнгарий. – Генесий даже понятия не имеет о том, что такое планирование. А когда случается нечто неожиданное с ним самим или со всей империей, он хватается за что попало и осуществляет первую же идею, втемяшившуюся в его дурную башку. Так стоит ли удивляться, что мы пришли к нынешнему состоянию дел?

– Удивляться действительно нечему, – согласился Маниакис. – Но выбраться из нынешней ситуации будет очень нелегко. Свалиться в глубокую яму всегда гораздо проще и быстрее, чем выкарабкаться из нее. А у прямолинейной злобной тупости тирана есть одно несомненное преимущество: однажды вставший на его пути уже никогда не вернется, чтобы повторить свой неосторожный поступок.

– Это единственная причина, по которой Генесию удалось до сих пор усидеть на троне, – сказал Эринакий. – Но если он не исхитрится каким-либо образом убить тебя, ты его одолеешь. Ты можешь мыслить, в чем я уже убедился. А те, кто пытался поднять восстание прежде, в большинстве своем умели только действовать.

Тиран легко справился с ними, ибо его голова устроена точно так же. К тому же он уже натянул алые сапоги и сидел в столице подобно пауку, притаившемуся в центре паутины, что давало ему огромное преимущество. Но ты – орешек не по его зубам.

– Могу я задать тебе один личный вопрос? – Друнгарий неохотно кивнул, после чего Маниакис поставил вопрос ребром:

– Отчего ты сам не отправился в Видесс за короной и сапогами?

– Я думал об этом, – последовал опасный в своей честности и прямоте ответ. – Клянусь, я думал об этом не раз. Но, имея в своем распоряжении лишь флот с Ключа, я, скорее всего, потерпел бы неудачу, а рассчитывать на чью-либо помощь не приходилось. За долгую жизнь я нажил слишком много врагов. Как по-твоему, почему Генесий держал меня на острове? Он близорук, это верно. Но не слеп.

Маниакис поджал губы. Комментарии Эринакия давали пищу для размышлений. Генесий оставил старшего Маниакиса губернатором Калаврии, понимая, что смещение этого генерала принесет ему куда больше вреда, чем пользы. И он удерживал способного, но непопулярного флотоводца здесь, на Ключе, ибо, получив назначение в другое место, тот мог бы постепенно наладить отношения с остальными военачальниками. Нет, глупостью здесь не пахло. Если бы Генесий использовал свои способности еще и во благо империи!

– Тебе придется разместиться во флотской казарме. – Друнгарий указал на выбеленное ветрами и дождями деревянное строение. – Надеюсь, ты не будешь в претензии. Я и сам там всегда ночую.

– Это мне вполне подходит, – заверил его Маниакис. – По сравнению с лачугами, где мне приходилось ночевать во время военных кампаний, твоя казарма выглядит не хуже императорского дворца. – Он обернулся и посмотрел на пристань, где был пришвартован “Возрождающий”. – Хотя досточтимый Трифиллий с высокочтимым Курикием воспринимают окружающее несколько иначе. А на других моих кораблях находятся еще человек десять столичных ноблей.

– Ну, если они действительно хотят избавиться от Генесия, им придется немного потерпеть, – заметил Эринакий. – Таковы превратности судьбы. А ежели им так сильно не по нутру жесткие постели и соленая рыба, пусть проваливают в ледяную преисподнюю к Скотосу.

Маниакис не выразился бы так прямо, но в целом его мысли совпадали с грубоватой оценкой друнгария. Хотя некоторые вельможи, попав в казарму, постарались мужественно перенести непривычные для них неудобства, большинство предпочли ворчать и жаловаться.

Немного понаблюдав за этой картиной, Эринакий презрительно сплюнул:

– Сборище сосунков, которых только что отняли от груди. Тычутся повсюду и хнычут. Требуют, чтобы мамка снова сунула им титьку.

– Пусть их, – отмахнулся Маниакис, заслужив неодобрительный взгляд друнгария.

Столичные нобли его не особенно раздражали. Пускай себе скулят и стенают по поводу отведенных им помещений; зато они наконец-то начали действовать именно так, как он рассчитывал. Он с удовлетворением наблюдал, как вельможи слоняются по казарме, подсаживаются с кружками терпкого вина то к одному капитану Эринакия, то к другому, ведут с ними разговоры. Чья-то женитьба, родство или кумовство, шапочное знакомство, денежный интерес… Казалось, они знают почти каждого старшего флотского офицера. И чем больше они разговорят моряков, тем крепче сплетут узы, которыми Маниакис надеялся привязать к себе флот Ключа.

– Завтра Генесию станет известно, что ты находишься здесь, а я перешел на твою сторону, – сказал Эринакий. – Вряд ли он обрадуется таким новостям.

– Значит, надо выступить в поход на столицу именно завтра, – ответил Маниакис. – Чем быстрее мы будем двигаться, тем меньше шансов, что он успеет сообразить, где именно мы находимся и что собираемся делать.

Эринакий приветственным жестом поднял свой кубок.

– Ты говоришь как опытный военачальник, величайший! – Он отпил из кубка, изучающе глядя на Маниакиса. – Чем больше я тебя слушаю, величайший, тем больше мне нравится то, что я слышу. Видессии не видать процветания – да что там. Боже правый! – Видессии просто не выжить при нынешних обстоятельствах, если алые сапоги вдруг окажутся на ногах лежебоки!

– Если я не буду все время двигаться, то весьма вероятно, что выжить не удастся именно мне, – заметил Маниакис. – Как я тебе говорил, Генесий уже пытался устранить меня при помощи колдовства. Именно поэтому я спрашивал, есть ли в твоем распоряжении маг, готовый тебя охранять.

– А я уже ответил тебя, что не желаю иметь никаких дел с колдунами. Если уж черная магия не смогла покончить со мной за все минувшие годы, то не думаю, чтобы такое случилось именно сейчас.

Логика друнгария ускользнула от Маниакиса, но он придержал язык. В конце концов, если Эринакию угодно пользоваться показной храбростью вместо мозгов, это его личное дело. К тому же Генесий скорее нападет на своего главного соперника, Маниакиса, чем на его подчиненного, какой бы высокий пост тот ни занимал.

– Я собираюсь послать судно в Сикеоту, – сказал Маниакис, меняя тему. – Ты не возражаешь? Хочу убедиться, что все мои корабли и люди добрались туда благополучно. Кроме того, надо проследить, чтобы флотилии из обеих гаваней отплыли на Видесс в один день.

– Да, это было бы неплохо, верно? – Эринакий издал свой волчий смешок и нелепо взмахнул рукой, вероятно, передразнивая изысканные жесты столичных вельмож. – Действуй, величайший! На твоем месте я бы тоже проверил все, что только можно.

Маниакис вызвал одного из своих офицеров и отдал необходимые распоряжения. Капитан отсалютовал ему, прижав сжатый кулак к сердцу, и отправился выполнять приказ. Маниакис не сомневался: вернувшись, парень доложит, что в гавани Сикеоты полный порядок. Он и вопрос-то задал только для того, чтобы посмотреть на реакцию друнгария. Если бы Эринакий стал отговаривать его от проверки гавани, где его корабли находились в меньшинстве… Тогда у него действительно появился бы повод для беспокойства. Но поскольку друнгарий не стал возражать, шансы, что он все-таки предпримет какие-либо враждебные действия в другом порту, сводились к нулю.

– Остается надеяться, что у Регория тоже все в порядке, – пробормотал Маниакис, обращаясь скорее к самому себе. Но Эринакий расслышал его слова.

– Ты говоришь о своем двоюродном брате, который командует конницей, величайший? – переспросил он. – Я тоже надеюсь, что у него все в полном порядке. Чем больше Генесию придется распылять своих людей, свои страхи и свою ненависть, тем меньше у него будет возможностей в решающий момент сконцентрироваться на чем-то одном.

– Я думаю точно так же, – сказал Маниакис, и сказал правду.

Но не всю правду. Вся правда заключалась в том, что в лице Регория он имел единомышленника, которому мог безоговорочно доверять. А с новыми военачальниками, да и со столичными сановниками тоже, приходилось держать ухо востро, постоянно оглядываться через плечо, чтобы однажды в руке, дружески похлопывающей его по плечу, не оказался зажат кинжал.

– Я припоминаю, что у тебя есть и родные братья, – сказал Эринакий. – Так ли это?

– Да. Двое. Татуллий и Парсманий, оба младше меня. Они служили офицерами в небольших чинах в западных провинциях. Я молю Господа нашего, благого и премудрого, чтобы они были живы-здоровы. Уже долгое время мы в Каставале не имели о них никаких известий. Если учесть, что именно в тех краях Сабрац сейчас опустошает наши земли, с ними могло случиться что угодно.

– Твоя правда. Притом ты не упомянул о бесконечных мелких мятежах, непрерывно полыхающих в западных провинциях. Но наверно, и до твоих братьев еще не дошла весть о том, что ты поднял восстание?

– Думаю, нет, – ответил Маниакис. – Если только Генесий сам не послал за ними, чтобы иметь возможность отомстить мне. Но не думаю, что у него это получится. При том хаосе, который ныне царит в западных провинциях, вряд ли. Как я слыхал, сейчас видессийская армия в тех краях отчаянно бьется за себя, за то, чтобы просто выжить, не более. Местным военачальникам не до каких-то там приказов из столицы.

– То, что ты слыхал, истинная правда, величайший! – Эринакий даже глаза закатил, чтобы показать, насколько истинна эта правда. – Кроме того, тамошние воеводы в ссоре, они не могут нормально взаимодействовать друг с другом, а потому все хуже и хуже противостоят макуранцам.

– Видессийцы погрязли в междуусобицах, – поделился своими наблюдениями Маниакис.

Вряд ли он мог сделать другое столь же очевидное умозаключение, кроме как сообщить всем присутствующим, что воздух необходим для дыхания. Тем не менее несколько капитанов, а также три-четыре столичных сановника косо взглянули на него. Маниакису потребовалось несколько мгновений, чтобы сообразить, что он публично напомнил им о васпураканской крови, текущей в его жилах, а ведь многие из присутствующих самым честнейшим образом старались об этом забыть. Чтобы поддерживать его с чистой совестью.

– Ты уверен, что будешь в безопасности, ночуя в казарме, величайший? – прервал затянувшееся молчание Эринакий.

Что ж, это действительно могло быть заботой о его безопасности; но могло быть и насмешкой. Чуть ли не всякая фраза, изрекаемая друнгарием, была пропитана уксусом.

Маниакис предпочел воспринять сказанное как заботу:

– Все должно быть в порядке. Генесий не может знать, где я ночую, а кроме того, мой маг Альвиний все время рядом со мной. Его заклинания спасли меня в Опсикионе, они защитят меня и здесь.

– Альвиний? Вот как? – Эринакий бросил на мага цепкий взгляд.

Тому, при его внешности, действительно больше подходило васпураканское имя Багдасар, чем вкрадчивый, благозвучный видессийский псевдоним, которым он иногда пользовался. Сам Маниакис чаще называл его Багдасаром, но сейчас, особенно после недавней оплошности, ему не хотелось уязвлять слух присутствующих очередным напоминанием о Васпуракане и васпураканцах.

Почувствовав, что на него обратили внимание, Багдасар извинился перед капитаном, с которым разговаривал, обернулся, поклонился публике, поднял кубок, приветствуя всех, а затем вернулся к прерванной беседе. Маниакис улыбнулся. Все-таки маг обладал особенным, присущим только ему умением подать себя.

Слуги зажгли светильники, чтобы застолье могло продолжаться после захода солнца. Маниакис непринужденно беседовал то с одним, то с другим, пока человек, посланный им в Сикету, не вернулся с уверениями, что там все в полном порядке. Тогда он все так же непринужденно дважды зевнул; любой мим на Празднике Зимы позавидовал бы тому, как это было исполнено.

Если ты Автократор Видессии или даже претендент на трон, такая пантомима дает неплохие результаты. Почти мгновенно десятки капитанов, позевывая, отставили в сторону кубки, вышли ненадолго наружу, где воспользовались вырытыми у задней стены казармы траншеями, а вернувшись, попадали в койки. Маниакис не надеялся, что его койка будет особенно удобной; так оно и оказалась. Но уже через пару минут он спал как убитый.

***

На завтрак подали булочки, не уступавшие твердостью прибрежным скалам, по паре небольших жареных кальмаров, таких горячих, что обжигали пальцы, и по кружке кислого вина. На взгляд Маниакиса, это была просто военно-морская вариация на тему походной полевой кухни. А столичным сановникам подобная еда показалась хуже отравы. Даже Курикий, который обычно вел себя куда разумнее остальных вельмож, едва проглотил несколько кусочков.

– Что же нам теперь делать? – горестно вопрошал Трифиллий.

Он отгрыз малюсенький кусочек от булочки, пригубил вино и с гримасой отвращения отставил его в сторону, а при виде кальмаров высоко задрал свой громадный нос, хотя в Видессе уличные разносчики торговали с лотков точно такими же кальмарами на каждом углу.

– Знаешь, величайший, а ведь я уже дед, – заметил Эринакий. – Но я еще помню те времена, когда мой старший сын был сопливым мальчишкой. Он рос привередой. Когда ему не нравилось то, что поставлено перед ним на стол, и он начинал капризничать, я говорил ему: “Ну что ж, сынок, дело твое. Хочешь – ешь, а не хочешь – помирай с голоду”. Кажется, я уже сказал, что теперь я дедушка. Так что с голоду он не умер.

Трифиллий возмущенно засопел. Пара сановников с неизвестно откуда взявшимися свежими силами вновь атаковала свой завтрак. А один, как заметил Маниакис, даже взял вторую порцию кальмаров. Эринакий сделал то же самое. Плечи друнгария вздрагивали от беззвучного смеха.

К Маниакису подошел Курикий:

– Величайший! Мне не кажется, что за неимением более серьезных причин мы должны подвергаться насмешкам лишь из-за отсутствия привычки к весьма грубой пище, из которой состоит воинский рацион.

– Дай мне шанс, высокочтимый Курикий, и я полагаю, что очень быстро найду множество куда более серьезных причин для насмешек, – оскалился в зловещей ухмылке Эринакий.

Казначей от возмущения даже начал брызгать слюной. Он привык передергивать слова других, но не допускал, что кто-то может так же легко передернуть его собственные.

Маниакис предостерегающе поднял руку:

– Высокочтимый Курикий! Смею заверить тебя, что здесь никто никого не вышучивал. Высокочтимый друнгарий по моей просьбе рассказал мне, как он воспитывал своего сына. Может, момент выбран неудачно, но сам рассказ наверняка придется очень кстати, когда у нас с Нифоной появятся дети.

– Но, величайший! – негодующе заголосил окончательно выведенный из себя казначей. – Ты же прекрасно понимаешь, что…

– Некоторые вещи я действительно прекрасно понимаю, – прервал его Маниакис. – Например, мне ясно, что на Ключе нет и не может быть пищи, способной удовлетворить твой изысканный вкус. Либо ты и твои спутники съедите то, что приготовили повара, либо вам придется встать из-за стола голодными. Когда мы выиграем эту войну, большинство из вас вернется на свои виллы и в свои поместья, где вы сможете ублажать себя любыми деликатесами, милыми вашему сердцу. Ну а до тех пор вам придется соизмерять свои аппетиты с условиями, в которых вы оказались, а заодно не забывать, что, останься вы в столице, и большинство из вас узнало бы, какие лакомства по душе человеку с перерезанным горлом.

Курикий злобно затопал прочь. Угрюмо взял с подноса жареного кальмара. Демонстративно вонзил в него зубы… И его брови поползли вверх от удивления – кальмар давно остыл. Чему уж там удивлялся Курикий, Маниакис так и не понял. Еда как еда, все в порядке.

Ни Маниакис, ни Эринакий не собирались терять время попусту. Чем скорее флот отправится на Видесс, тем лучше. Но уходить в плавание без четкого плана сражения значило напрашиваться на неприятности.

Эринакий провел Маниакиса к карте столицы, на которой рельефно выделялись порты. Маниакис мало интересовался портами, когда жил в Видессе. Даже когда ему приходилось плыть на корабле, гавань оставалась для него всего лишь местом, откуда он отбывал или куда прибывал. О военном значении портов он тогда не думал.

– Как тебе известно, Неорезийская гавань на северном побережье столицы в основном используется военными судами. – Эринакий указал на карту. Маниакис кивнул, это ему было хорошо известно. Друнгарий продолжил:

– Гавань Контоскалион на юге ничуть не хуже северной, уверяю тебя, хотя и меньше. Закон и обычай предписывают торговым судам заходить в южную гавань, а военным – в северную, хотя во время гражданских войн никто, к сожалению, не прислушивается к закону и обычаю. Ты следишь за моей мыслью?

– Да. Пока ты выражаешь ее очень ясно. Когда же она усложнится?

– Не волнуйся, величайший, – фыркнул Эринакий, – мы уже вплотную к этому подошли. – Он резко ткнул указательным пальцем в третий обозначенный на карте порт, расположенный на западной оконечности полуострова, в городской черте Видесса. – Эта бухта находится в непосредственной близости от дворца. Обычно там почти нет кораблей, только несколько таможенных посудин, яхта Автократора, на случай, если ему вздумается совершить морскую прогулку, несколько рыбацких суденышек, снабжающих дворцовую кухню свежей рыбой; может, что-нибудь еще в том же духе. Но гавань отлично укреплена и содержится в образцовом порядке, ничуть не хуже, чем Контоскалион. Когда армии необходимо переправиться через Бычий Брод, скажем, чтобы двинуться в западные провинции, все необходимое в основном идет через эту гавань как через самую близкую и наиболее удобную. Но поскольку обычно этот порт используется мало, есть шанс, что защитники столицы при подготовке обороны не обратят на него должного внимания. И если мы сумеем высадить там свои ударные силы…

– Тогда мы легко захватим императорскую резиденцию и заставим Генесия метаться, словно вспугнутая куропатка, – закончил за друнгария Маниакис.

– Так и случится, если все пойдет как надо, – согласился Эринакий. – Конечно, такой день, когда все идет точно по плану, вряд ли когда-нибудь наступит. Но по крайней мере, высадка в районе дворца смешает Генесию все карты, заставив его спешно перемещать свои силы, что тоже нас устраивает, поскольку вызовет страшную неразбериху.

– Верно, – согласился Маниакис. – Если он распылит свои силы, наши люди смогут взять штурмом городскую стену со стороны моря и пробиться в город. Эта стена ниже той что защищает столицу с суши; к тому же она одиночная, а не двойная.

– Может случиться и так, – рассудительно проговорил Эринакий, – но я бы на это не рассчитывал. Если нам удастся взять стену, значит, Генесий полностью лишился поддержки собственной армии и флота. А в таком случае ему все равно конец. Так или иначе.

– Если я правильно понял намеки, которые ты рассыпал щедрой рукой, – заметил Маниакис, – то ты предлагаешь атаковать одновременно и Контоскалион, и дворцовый порт в надежде, что они оба укреплены хуже, чем Неорезийская гавань.

– Совершенно верно, – согласился друнгарий. – Но нам, быть может, придется выдержать большое морское сражение, прежде чем мы доберемся до столицы. А может, и нет. Все зависит от того, насколько уверенно будут чувствовать себя Генесий и его капитаны, обнаружив наше приближение. Если они не решатся дать бой, значит, они нас боятся.

– Интересно, как бы ты поступил на месте Генесия? – спросил Маниакис.

– Узнав, что по мою душу собрался выступить сам Эринакий? – Друнгарий горделиво выпятил грудь. – Величайший, я бы до смерти перепугался!

***

Маниакис уже начал привыкать к кислым взглядам, которыми одаривали его священники, благословлявшие его дело. Они справедливо не доверяли его показной правоверности, но за шесть лет правления Генесия крепко усвоили: истинность веры сама по себе не дает никакой гарантии, что империя получит достойного правителя.

– Пусть Господь наш, благой и премудрый, дарует свое покровительство тебе, твоему правому делу и нашей святой церкви! – воскликнул священник, повернувшись к Маниакису и ясно давая понять, что, по крайней мере с его точки зрения, просто невозможно быть достойным правителем, не исповедуя при этом истинной веры. – Пусть возвратить он мир, спокойствие и былые победы славной Видессии! Да будет так!

– Да будет так! – эхом отозвался Маниакис. – Благодарю тебя, святой отец!

С его точки зрения, эта голубая сутана изложила все шиворот-навыворот; если видессийцы не начнут снова одерживать победы над врагами, ни мира, ни спокойствия империи не видать как своих ушей. Но затевать с клериком диспут было не время и не место.

– И я благодарю тебя, величайший! – ответил священник. – Я неустанно молюсь, чтобы ты после своего триумфа принял участие в богослужении в Высоком храме столицы. Неописуемая красота и святость этого храма делают его истинной обителью Фоса на нашей грешной земле. – Клерик вздохнул:

– Ах, если бы мне было суждено служить Господу нашему в таком чудесном месте…

Маниакис изо всех сил старался сохранить серьезную мину. Священник безусловно питал отвращение к васпураканской ереси, но это никак не мешало ему весьма прозрачно намекать на желательность своего перевода с Ключа в столицу. “Ох уж эти видессийцы, – подумал Маниакис. – В первую очередь думают о себе, во вторую тоже о себе. Всегда о себе…” Вслух он сказал:

– Когда я выиграю сражение за Видесс, все, кто помогал мне в моих трудах, будут вознаграждены.

Просияв, клерик принялся так пламенно превозносить и благословлять боевые корабли, что они, как показалось Маниакису, чуть не позакрывали от смущения свои нарисованные глаза.

– По-моему, самое время заканчивать с этим делом, – сказал Эринакий, когда клерик наконец выдохся. Хотя друнгарий, вне всякого сомнения, был верующим человеком, к религии он относился исключительно прагматически. – Пришла пора браться за наше главное дело, – продолжил он. – Мы должны водрузить голову Генесия на Столп, где ей самое место, а тело швырнуть на самую большую навозную кучу, какая найдется в Видессе. Как ты догадываешься, величайший, я ничего не имею против навозных куч!