Последние времена

– А четыре с полтиной?

Захар не удостоил меня ответом. Лицо его как бы застыло в сухом и жестком выражении.

– Ну так и быть, – согласился я, – но только парой?

– На одной доедешь.

Сказано это было так твердо, что я не решился возражать.

– А нельзя ли у тебя чаю напиться и ночевать? – сказал я.

Захар подумал.

– Машка!.. – закричал он.

Явилась Машка. Она испуганно расширила глаза при взгляде на старика.

– Сходи к целовальнику, самовар спроси. И чаю чтоб дал. Скажи, мол, нужно, – приказал он ей.

Машка опрометью бросилась к кабаку.

– Входите, – проронил старик.

Вместе со мною взошел было на крыльцо и Левончик.

– Ты чего? – спросил его Захар.

Тот замялся.

– Нечего шлындать… Ступай, ступай…

Левончик посмотрел на меня, подмигнул лукаво и распростился.

– Дармоеды! – напутствовал его Захар.

Я было попытался вступить с ним в разговор, но это оказалось совершенно невозможным. «Велика ли у тебя семья?» – спрошу я; он подумает и скажет: «Есть». «Как живут мужики в Лазовке?» – «Разно». И так во всем. А немного погодя и вовсе перестал отвечать: буркнет себе что-то под нос и глядит по сторонам. И еще я вот что заметил: проулок около крыльца был замечательно пустынен. Пробежит откуда-то свинья, пройдет осторожным шагом курица, и только. Люди как будто остерегались ходить здесь. Так, одна баба показалась было, но, увидав нас, тотчас же торопливо скрылась за угол. Долго уж спустя какой-то мужичонко деловой походкой прошел по проулку. Поравнявшись с крыльцом, он низко поклонился.

– Аль праздник? – насмешливо спросил его Захар.

Мужичонко остановился.

– Праздника никак нетути, – робко ответил он, в нерешимости переминаясь на ногах, – завтра, кабыть, праздник-то?

– Так, – произнес Захар и, по своему обычаю, подумал. – Ты где же это, у вечерни был?

– К кузнецу…

– А! Сошники наваривал?

– Не то чтоб сошники…

– Чего же?

– Да насчет зубов, признаться…

– Болят?

– Ммм… – произнес мужичонко, качая головою, и схватился за щеку.

– Так… Значит, кузнец лекарь?

– Признаться, помогает…

– Как же он?

Мужичишка оживился.

– А вот, возьмет нитку, к примеру, – заговорил он, немилосердно размахивая руками, – возьмет и захлестнет ее на зуб. Ну, а тут как захлестнет, прямо возьмет и привяжет ее к наковальне… Вот, привяжет он, да железом, к примеру… прямо раскалит железо – и в морду… Ну, человек боится – возьмет и рванет… Зуб-то – и вон его!.. Здорово дергает зубы! И мужичок в удовольствии рассмеялся. Захар не сводил с него саркастического взгляда.

– Так в морду?.. железом?.. – вымолвил он. – Ну что же, вырвал он тебе зуб-то?

– Мне-то?

– Тебе-то.

– Да я, признаться, не дергал… Я, признаться, обсмотреться… Мужичок окончательно переконфузился.

– Не дергал! Обсмотреться! – пренебрежительно воскликнул Захар, – а навоз мне вывозил? А под просо заскородил?.. Не помнишь?.. Как муку брал, так помнил, а теперь зубы заболели? Железом?.. в морду?.. Я тебе как муку давал: вывези, говорю, ты мне навозу двадцать возов и заскородь под просо. А ты заскородил?.. У тебя вон брат-то на барском дворе мается, а у тебя зубы болят?.. Ты ригу-то починил? У тебя, лежебока, колодезь развалился ты поправил его? – И добавил с невыразимым презрением: – Эх, глиняная тетеря!..

Мужичок не говорил ни слова и только глубоко вздыхал, изредка хватаясь за щеку. А когда Захар умолк, он произнес жалобно:

– Лошаденки-то нету…

– А, – сказал Захар, – ты с барина за брата деньги-то взял, ты куда их подевал?

– Подушное…

– Ну, подушное, а еще?

– Сестру выдавали…

– Сестру! Лопать нечего, в петлю лезете, а чуть налопались пьянствовать… Я тебя гнал муку-то у меня брать?.. Лошади нет, а на свадьбу шесть ведер есть?.. Пропойцы… Ты бы на четвертную-то лошаденку купил, а ты ее пропил… Шалава, шалава! Ты бы девку-то продержал, да в хорошем году и отдал бы ее… Бить бы, бить тебя, шалаву!

– Ведь не сладишь с ей, дядя Захар, с девкой-то!.. – беспомощно возразил мужик.

– Чего-о?.. Да ты кто ей – брат ай нет? То-то, посмотрю я на вас, очумели вы… Взял да за косы привязал, да вожжами, не знаешь? Разговор-то с ихним братом короткий… Ей, дьяволу, загорелось замуж идти, а тут работа из-за нее становись…. Нет, брат, это не модель! – Он замолчал, негодуя.

Мужичишка еще раз вздохнул, подождал немного и осторожно направился далее.

– Народец!.. – проронил Захар.

Я воспользовался его возбуждением.

– Плохой?

Захар махнул рукою.

– Я пришел из Сибири – не узнал, – сказал он, – все, подлецы, обнищали!

– А ты зачем был в Сибири? – спросил я с любопытством.

– На поселении был, – отрывисто сказал Захар.

– За что?

– По бунтам, – с прежнею сухостью ответил он, – супротив барина бунтовались… – И снова устремил взгляд в пространство.

А с крыльца вид был внушительный. За пологой долиной, в глубине которой неподвижно алела река, широким амфитеатром раскинулся лес. Солнце, закатываясь, румянило его вершины. Сияющий шпиц монастырской колокольни возвышался над сосновым бором, и золотой крест горел над ним, как свечка.

В это время к нам подошли, один за другим, два старичка. Один, высокий и худой, поклонился молча и, неподвижно усевшись на лавку, стал, не отрываясь, смотреть на закат. Другой, кругленький и розовый, с пояском ниже живота и серебристой бородкой, поздоровался, улыбаючись, и распространился в бойких речах. Машка подала самовар. Я заварил чай и пригласил стариков. Кругленький поблагодарил и подсел поближе к самовару. Захар промолчал и отвернулся, третий же – его звали Ипатыч – ие шевельнулся.

– Не тронь его, – шепнул мне кругленький, – он у нас того… свихнувшись.

– Как?

– Да так, братец ты мой, как воротили нас из Томской, – мы ведь, хе-хе-хе, вроде как на бунтовщицком положении – вот я, дядя Захар, Ипатыч, да еще помер у нас дорoгой один, Андрон… Ты с нами тоже не кой-как!.. – И старичок снова рассмеялся рассыпчатым своим смехом. – Ну вот, пришли мы, с Ипатычем и сделалось… Зимой еще туда-сюда, а как весна откроется, кукушка закукует в лесах, он и пойдет колобродить: ночей не спит, какая работа ежели – не может он ее… в лес забьется, в прошлом году насилу разыскали… Но только он совсем тихий… Больше сидит все и глядит. Ну, и неспособный он, работы от него никакой нету. Семейские страсть как обижаются, им это обидно.

– Ироды! – кратко отозвался Захар.

– Это точно что… – торопливо подтвердил старик, – семейские у него не то чтобы очень, – и, нагнувшись к самому моему уху, сказал: – Сын-то и поколачивает его… Намедни сколько висков надергал – страсть!

– От них он и повредился, – сказал Захар.

– А пожалуй, и от них, – не замедлил согласиться старичок, – как пришел он, тут уж у них свара была… Ну, а при нем и пуще: сыны в кабак, бабы в драку… Так и пошло! А тут внучонок у него был, – свинья его слопала, внучонка-то… Мало ли он об ем убивался!

Вдруг Ипатыч обернулся к нам и тихо, как-то по-детски, рассмеялся. «Закатилося красное солнышко за темные леса», – произнес он словами песни. Я взглянул. Действительно, солнце скрылось за зубчатую линию леса, и только лучи его огненными брызгами разметывались в розовом небе. Казалось, раскаленное ядро погрузилось в воду… По лесу прошли суровые тоны. Бор сразу стал черным и угрюмым. Темная зелень дубов явственно отделилась от бледной липовой листвы. В ясной реке отразилось небо, покрытое золотыми облаками.

Ипатычу подставили чай, и он усердно начал пить его, беспрестанно обжигаясь и дуя на пальцы. Придвинулся к самовару, как бы нехотя, и дядя Захар. Он с неудовольствием откусил сахар и с видом какой-то враждебности начал подувать на блюдечко.

– Ну, а Семка твой? – в промежутке чаепития спросил он у старичка.

– Что же Семка? Семка как был кобель, так кобелем и останется! ответил старик и вдруг горячо набросился на Захара. – Хорошо тебе говорить, Захар! – закричал старик. – Ты в Сибирь-то пошел, у тебя брат остался. Детей-то он тебе каких приспособил!..

– Брат порядок наблюдал строго, – согласился Захар.

– То-то вот!.. А тут, брат…

Тем временем пригнали скотину и вернулись из церкви семьяне Захара. Явилась старушка, чрезвычайно подвижная и вместе молчаливая, явилась баба, постарше Машки, с плоской грудью и с выражением скорби, застывшим на тонких губах. Над селом повисли хлопотливые звуки. Кричали бабы, скрипели ворота, блеяли овцы… Щелканье кнута сливалось с отчаянным ревом коров, и крепкая ругань разносилась далеко. Бабы ушли доить коров. Дядя Захар удалился на гумно готовить резку… А кругленький старичок принялся за расспросы. Чей я, откуда и куда еду, много ли за подводу отдал Захару, сколько у меня десятин земли, жива ли моя мать и женат ли я, – все расспросил он, а по расспросе сказал, понижая голос:

– Дорого ты отдал Захару. Я бы взял дешевле. Он ведь жила у нас… Он кулачина, я тебе скажу, такой… Он припер теперь деньжищи-то из Томской и ворочает тут. У него село-то все, почитай, в долгу… А уж выпросить у него чего – снега посередь зимы не выпросишь! Прямая костяная яишница… А ты передал ему… Эх ты!

Но немного подумавши, он сказал:

– Крепкий человек Захар, справедливый человек. Он жаден, это точно… Но вместо того, все ж таки человек он твердый!.. Нас как барин выселял, он за мир-то грудью… И пороли его в те пор… Боже ты мой, как пороли!

Старичок с удовольствием чмокнул губами.

Свечерело. В небе одна за другой стали загораться звезды. Повеяло прохладой. В долине седой пеленою опускалась роса. Любознательный старичок опрокинул чашку и куда-то скрылся. Мы остались одни с Ипатычем. Я долго глядел на него. Холодный чай стоял около него забытый, и он сидел в тяжком раздумье. На лице не было признаков безумия, только глаза были как-то странно неподвижны. В лице же стояла неизъяснимая печаль и только. Казалось, пред ним давно уже, с жестокой внезапностью, открылась какая-то тоскливая картина, и теперь он не может от нее оторваться. А когда я привлек его внимание громким возгласом, он как-то жалобно съежился и растерянно посмотрел на меня. Так глядит на вас собака, истомленная долгими побоями…

Вошла Машка и стала прибирать посуду. Теперь лицо ее не выражало испуга, но было сердито и нахмурено.

– Ишь, старые черти, полакали чаю-то!.. – сказала она вполголоса, окидывая недружелюбным взглядом бедного Ипатыча.

Немного погодя ко двору подъехали лошади с сохами, и молодой парень встревоженным голосом спросил Машку:

– Батюшка где?

– На гумне. А что? – спросила Машка.

– Мерин подкову потерял, – с отчаянием сказал парень и злобно ударил мерина по морде.

– Строг у вас старик-то! – заметил я.

Машка промолчала. Только по гримасе, пробежавшем по ее лицу, я понял, что старик действительно строг.

– Ты кто ему приходишься? – спросил я.

– Сноха.

– А парень-то этот кто?

– Федька. Муж мне.

– Неужели из-за подковы будет сердиться свекор?

– Со света сживет, – мрачно сказала Машка. Я вошел во двор. Везде был образцовый порядок. Телеги, окованные железом, стояли под навесом. Там же виднелись сани, старательно сложенные рядами. Середина двора была чисто выметена. Федька убрал под навес сохи, обмахнул пучком соломы сошники и сверкающие палицы и повел лошадей на гумно. Лошади были гнедые на подбор, косматые и сытые. В хлевах бабы доили коров, лениво пережевывающих жвачку.

Я пошел за Федькой на гумно. Там, так же как и на дворе, царствовал изумительный порядок. Скирды старой ржи, великолепно сложенные, красиво возвышались за ригой. В предохранение от мышей они со всех сторон были обрезаны косою, что придавало им вид особенной правильности. Рядом со скирдами виднелся стожок сена, тщательно покрытый соломой и обтянутый крепкими притугами. Рига, крытая сторновкой, была новая и большая. Федька привязал лошадей к чану около риги. А внутри слышался разговор.

– Ты уж, Захар, уважь меня, – жалобно тянул голосок кругленького старичка.

– Что же мне тебе уважать, – холодно говорил Захар.

– Ей-богу, ведь кобыленку последнюю продать впору… Ты уж меня пожалей!

– Тут жалость-то одна: запрягай да вези. Да на чем ты повезешь-то?

– Как на чем! На кобыле повезу!