Помоги проекту - поделись книгой:
– А ты – тихая тайна жизни, которая просто существует, беспомощная, как солнечный зайчик. То, что она есть – и есть самое расчудесное чудо. Это так… поддерживает. Они-то ещё не знают. А я всегда знала. Даже когда занималась ерундой, можно сказать, теряла время. Пыль там вытирала, или белила потолок на кухне. Взберусь на верхотуру, и радуюсь, как будто небо крашу…
– Я видел, ты чуть не упала с табурета однажды, он на столе стоял, и одна ножка была короче!
– Ты-то откуда знаешь? Ты же был невесть где! В своих иных пределах!
– Я не совсем обычный, – пожал плечиками младенец. – Не даром же Клара Егорьевна удивлялась!
– Значит, всё было не зря! – заключила Августа. – И те годы, что я просидела в тёмном тесном классе, где у меня плевалось сразу сорок учеников, которым математика была интересна меньше, чем какая-нибудь жеваная резинка! В то время у меня в сумочке не было даже пудреницы!
– Зато вместо пудры всё лицо было перемазано мелом! – заметил Прошка.
– Пудреница появилась много лет спустя, а потом однажды пропала, красная…
– С овальным зеркальцем!
– Откуда ты всё знаешь? Тебя ж ещё не подкинули тогда! Ты же появился в тот вечер, когда мы сидели на кухне, и свистел зелёный чайник…
– Сам не знаю! Но ты-то обо мне знала, вот и я о тебе знал, а как это получается, не знаю… Тайна!
– А ты помнишь тот вечер? Мы были на кухне, а ты тут один. Какие у тебя были первые впечатления? Тебе понравился наш мир?
– Это интервью? – засмеялся уродец. – Я испугался ужасно, до паники! Мне показалось, я запутался в бесконечно малых дробях или в нитках…
– Наверное, и я, родившись, орала от страха.
– Ты была тогда ещё так наивна! А я уже знал целые числа. Но здесь чуть было не перестал верить в собственное существование. Сплошные дроби!
– Как я тебя понимаю… А как ты выберешься отсюда обратно? То есть мы с тобою…
– Просто подождём. Это так просто!
– Но скажи, не буду ли я тосковать в твоих «иных пределах»? Все-таки привыкла здесь…
– Тебе понравится. Например, там нет длинных очередей в поликлинике и грубых медсестёр. Уже одно это обстоятельство достаточно располагает к тем пределам, правда?
– Весьма, – согласилась Августа.
– Вот сейчас ты смотришь в ночное небо, полное звёзд, оно зачаровывает тебя таинственностью. А путь туда ещё таинственней!
– Мне уже захотелось собирать чемодан, – заметила старуха.
– Тебе нравится на этой земле милосердие. А там больше милых и сердечных людей! Тебя восхищает великодушие. А там души ещё великолепнее! Там – мир мечты, но он – самый настоящий. Более настоящий, чем этот. Мне трудно объяснить, но ты увидишь!
– А солнце? Первые клейкие весенние листочки, ручейки на тротуарах, воробьи, которые бултыхаются в весенней луже и оглушительно чирикают?
– Конечно, если хочешь. Ты увидишь чудеса! А вот тайн для тебя уже не будет.
– Извини, что я всё о мелочах… А чистое глаженое постельное бельё, а мягкие подушки?
– Всё, что пожелаешь!
Большие руки Августы лежали на ее коленях, она склонила голову и молчала. Уже совсем стемнело, комната стала синей, а небо за окном черным. Прошкины глазки сияли жуками-бронзовиками.
– Если честно, очень хочется тебе верить.
– Иди спать, Августа, умойся, ляг в свою чистую постель, не забудь распахнуть окно и взбить подушки, и смотри в ночное небо, дыши весенней свежестью. Тебе приснятся прекрасные сны. А утром ты проснешься веселой, отдохнувшей. Будет солнце, будет новый день.
– Чтой-то ты меня уговариваешь, как младенца? Уже сто лет меня так не укладывали, – усмехнулась Августа. – Да, правда, пора спать. Поздно! А Полинки до сих пор нет дома. Боже мой, где она? Мобильник-то больше не работает. И вечно эти «Фломастеры»!
– Она скоро вернется.
Вернётся! Августа тревожилась, когда внучка допоздна пропадала, но когда она возвращалась, иногда бывало ещё хуже. Потому что она приводила «друзей». Но Августа-то видела, что «друзья» эти – не друзья. Если прямо говорить, настоящий сброд. Злые, безобразные, бессмысленные, безграмотные, с трудом изъясняющиеся на родном языке молодые люди и девицы приходили, потому что Полинка разрешала им сильно шуметь, без меры пить горячительное, опустошать кастрюли и, вообще, вести себя как угодно. Про бабушку Полинка думать не хотела. Когда Августа замечала, что ей не очень-то нравится эта весёлая компания, да и просто мешает шум, Полинка отвечала:
– Это мои друзья! Дай мне жить! Ты-то отжила своё!
Августа попыталась было объяснить Полинке, что у неё странные представления о «жизни», что «жизнь» не такая страшная, как её друзья. Но Полинка взбеленилась и ответила:
– А ты что для меня сделала? Сама отправила в районную! И кто ты такая, чтобы мне указывать? И кем, вообще, был мой прапрадед? Я и фотокарточки его не видела! Так что дружу с кем хочу!
– А я думала, ты добрая, – только и сказала Августа.
– А на фига мне быть доброй? – Возразила Полинка.
Почему-то Августе всегда казалось, что такая милая длинная чёлка внучки, и шрам под чёлкой – гарантия её избранности, неподверженности обычной порче. Какая наивная старуха! Конечно, всю эту бессмысленную дичь внучка повторяла за «друзьями». Но страннее всего было, что она стеснялась своей прапрабабушки перед этим сбродом. Ей было стыдно, что Августа кормит птиц под тополем, что она образованна, что говорит необычно, на языке, непонятном «друзьям», и что у неё старая чистая залатанная одежда. И что в доме прибрано и бедно.
Впрочем, Августа уже бессильна была убирать все следы ночных дебошей. Они сожгли электрический чайник. И старый зелёный тоже сожгли. Августе постепенно не оставалось места в родном доме. Она всё чаще разглядывала старые фотографии в очень старых фотоальбомах, и иногда ей казалось, что её дом – там, под плюшевыми переплётами. И если туда уйти, можно ещё пожить. Просторнее будет, чем здесь.
Но сегодня Полинка не пришла, было тихо и пусто. Августа отправилась спать. Она умылась, распахнула окно, но, когда стала взбивать подушку, к ее ногам, шурша, упал белый конверт. Августа подняла его и крепко зажала в руке, уже зная, что это письмо от Анки. Анки, которая не писала так долго, целую вечность!
Разве так бывает – удивилась Августа – в честь живой бабушки внучек не называют… Может быть, я уже умерла? Но думать об этом было не столь важно и интересно, как читать Анкино письмо дальше.
Августа перелистнула страницу и нашла фотографию. Она ахнула и даже засмеялась. На нее смотрели веселые, ласковые, как будто любящие, глаза младенца. Девочка с фото тянула к ней ручки и болтала ножками. На ней было белое пышное платье. Перед объективом ребёнка держала строгая, неулыбчивая дама, как будто похожая на Анку, но в черном длинном платье, на вид настоящем старинном, с пелериной и большими пуговицами, с кружевными манжетами и воротником. Впрочем, и вся фотография была не цветная, а черно-белая, и белое немного пожелтело от времени. Таких было полно в плюшевых фотоальбомах Августы. Изображение окружали изящные виньетки, а причудливо заплетенная надпись говорила о том, что фотография была выполнена в мастерской мещанина Чижова в 1909-м году. Августа разглядывала и все больше удивлялась – ей показалось, что на карточке она сама во младенчестве, она припомнила, была такая карточка. Но радость ее нисколько не убывала оттого, что фотография оказалась настолько странной. Она читала и перечитывала письмо, потом погасила свет, легла в постель, стала глядеть на сизо-серое (когда выключишь электрический свет) ночное небо над городом и заснула довольная, как младенец.
Было веселое, свежее, весеннее утро. Солнышко играло в комнате, прохладное и легкое, как луна. Облака над урбанистическим пейзажем неслись со звоном, благоухала клейкая застенчивая липа, выглядывали из щелей между кирпичами дома желтые цветы, Августа обходила комнаты в свеженакрахмаленном фартуке и с тряпкой, и, уже без азарта или тоски, как в молодые годы, терпеливо пыталась победить пыль и загладить все следы разора после Полинкиных дебошей. Ведь даже просто передвигать ноги для Августы теперь стало не пустяковым делом. Паркет сделался «пересечённой местностью».
Почему-то Августе теперь всё время вспоминалась красная пудреница, неотвязно таки маячила перед внутренним взором, и было её жалко. То есть не саму пудреницу, сильнее даже царапин на её поверхности, всего, что было связано с ней и заключено в ней. Жаль не пудру, а время. Тешили мысли о прапраправнучке. Ей казалось иногда, что она решилась бы навестить даже далекую Испанию, если бы Анка позвала. Августа ждала, что Анка пригласит бабушку с сестрою. А пока что рассказывала обо всём Прошке. Получилось так, что начав с пудреницы она пересказала ему всю свою жизнь, как будто вся она была заключена в эту потёртую пластмассовую коробочку, как в сказочную шкатулку, и стоило её открыть, всё вспомнилось… Но Прошка итак всё знал! Он сам мог пересказать Августе всю её жизнь. Он даже лучше помнил события и вернее мог объяснить её собственные поступки и чувства.
Но этим весенним утром Августа не нашла своего приятеля в его повозке. Игрушечная коляска оказалась полна сыпучей, влажной, холодной земли. Вокруг еще только накануне чисто вымытый пол так же был усыпан землею, и новые ярко-охристые комья готовы были ссыпаться с самой верхушки горки. Августа замерла. Подошла осторожно, дотронулась до холодной земли и отдернула руку. Долго смотрела. Потом легонько потрогала желтый свежий венчик одуванчика – там росли те же одуванчики, что и между кирпичей на наружной стене дома.
– Прошка, – прошептала она, – для чего ты насадил здесь этот огород? Где ты?
– Я здесь!
Белой крылатой тенью промелькнул он в лазоревом небе, лучиком проскользнул в форточку и, хохоча, упал на руки Августы. Он был голый, такой тощий и прозрачный, что Августа стала озираться в поисках зеленой рубашки, и тут же заметила, что ею и вытирала пыль.
– Ах, Господи, как это могло получиться! – воскликнула она, поспешно отряхивая тряпицу и заворачивая его.
А он между тем жалобно и обиженно плакал. Августа растерялась, расстроилась, уговаривала его, расспрашивала, а он не отвечал вразумительно. Он голосил все громче, как неразумный невнятный младенец. Вошла Анка.
– Ба, Августа не выносит света. Зачем у тебя так ужасно светло?
Анка бросилась к окну и поспешно опустила шторы. В комнате стало темно. Ребёнок и впрямь затих. Анка упала в кресло и прикрыла глаза руками. Она была в строгом чёрном платье с пелериной, с кружевами и большими пуговицами.
– Достало меня это ослепительное лето!
– Анка! Это ты? – воскликнула Августа. – Поверишь ли, я не заметила, как ехала в поезде через всю Европу! Или в автобусе? Не помню! Я, кажется, даже не смотрела в окно! Так это и есть моя прапраправнучка?
Августа заглянула в лицо ребенку. Да, это была та самая девочка! В темноте нельзя было различить цвета, даже румянец у ребёнка на щеках не разглядеть, из-за чего она казалась в точности такой же, как на фотокарточке, чёрно-белой.
– Ты же любишь свет, солнце, море, яркие краски! – Заметила Августа Анке.
– Терпеть не могу! – Возразила Анка. – А она так вообще не переносит! Из-за неё мы не поднимаем штор никогда. Темно, зато интерьер получился необычный. Тебе нравится, ба? Это не наш сарай, правда?
Августа огляделась. Она находилась в просторной комнате, как будто красивой, но чем-то очень странной. Кроме создаваемого шторами полумрака здесь витала еще туманная мгла. Осторожно ступая, чтобы не споткнуться в этой мгле и в этом полумраке, Августа с маленькой Августой на руках обошла комнату и тогда поняла, что туманную мглу создают черный мягкий палас, устилающий весь пол, черная ткань, покрывающая стены, черная мебель и огромные черные глубокие шелковистые кресла, в одном из которых спряталась Анка.
– Это моя комната. Мне здесь хорошо и спокойно. Раньше я не могла дышать от пестроты и света.
– Но ведь ты писала другое! И на фотографиях всё выглядело иначе!
– Да нет, точно так, – возразила Анка.
Августа как раз набрела на что-то громоздкое, при ее прикосновении с шуршанием покатившееся по паласу. Выкатившись из тьмы в полумрак, оно оказалось детской кроваткой – резной, из черного дерева. И одеяльца, и подушечки, и простынки казались так же черными. Августа ахнула.
– Что за мода такая? Как ребёнок может жить и правильно развиваться в таком склепе? Да она вырастет слепой! Ты сошла с ума в этой Испании, бедная моя девочка!
– Это моя приватная территория, делаю, что хочу, – ответила Анка. – Если мой вкус отличается от твоего, это еще не значит, что я не в своем уме. А ей нравится.
– Лучше бы ты купалась в океане и щёлкала по носу дядю короля, чем так вот с ума сходить! Может быть, погуляем? Я хотела бы посмотреть на эту страну. Может быть, в Испании принято дурачиться?
Они собрались и вышли. Анка сменила длинное строгое чёрное платье на тоже черное, как ночь, и даже искрящееся звездами, но коротенькое платьице, перетянутое широким жестким черным поясом. Августу несколько смущала странная одежда внучки, смущала чернота изящной детской коляски. Но всего больше смущал её собственный не слишком подходящий для прогулок за границу наряд – старый потрёпанный халат из голубого сатина и к тому же в белую горошину, в котором она дома убирала пыль. Вот что значит собираться впопыхах! Наверное, это из-за Полинкиных фокусов она потеряла голову и ничего теперь не помнит. И всё же хорошо, что добралась.
Августа легко и бесшумно катила перед собой коляску. Ей здесь было значительно легче передвигаться, чем дома. Может быть, надежда помогает? Эту девочку она воспитает лучше всех предыдущих. Прапраправнучка вырастет такой умной, необыкновенной, совершенной, что станет подругой Августе. Может быть, как раз эту девочку она ждала всю жизнь, почти сто лет. Августа вглядывалась в младенца. Та тоже глядела на неё, спокойно, как Прошка.
Улочка была чистая, красивая, увешенная изящными балконами и декорированная множеством дверей и окон с навесами, затененная кронами деревьев. От этого она казалась чёрно-белой. Они свернули на другую подобную же улочку, потом на третью. Все улочки были чересчур тенисты и чёрно-белы.
– Я тебе покажу и настоящий Мадрид, – сказала Анка, только как бы у тебя голова не закружилась. Мы выйдем на самую большую улицу!
– Пойдём. – Сейчас Августа мало обращала внимания на архитектуру. Она искала свет и солнце для своей прапрапра.
– Ты посмотри, посмотри, какой город! – взывала Анка. – Ба, ты как будто не здесь!
– Задумалась! – Спохватилась Августа. – А хорошо ли здесь живут учёные?
Анка удивленно на нее взглянула.
– Что это тебе понадобились учёные, ба?
– Ты же хочешь учить Августу математике!
– Так вот ты о чем! Об этом не беспокойся. Тебе такая жизнь и не снилась. Вообще, повезло девчонке! Особенно с отцом. Если бы не Кузино благородное происхождение, если бы не его ловкость… Ну и Стефана, конечно, принимает участие. Всё, о чём я когда-либо мечтала, обломится Августе…
– И я много мечтала. В детстве, бывало, о горбушке чёрного хлеба. Потом уже никогда и ни о чём я не мечтала так горячо! А у Августы всегда будет такая большая горбушка чёрного хлеба, какую она только пожелает!
– Нет, ба, не выйдет. Здесь только белый хлеб. Но не волнуйся, она будет в шоколаде!
– И твоя прапрабабушка, и прабабушка, и бабушка, и мама – все мечтали. И если вспомнить – мало что у них сбылось, а уж беды были, о каких никто даже и не мечтал. А у Августы будут заводные игрушки. И она сможет сколько угодно вырезать себе бумажных куколок из фотографий…
– У неё будет компьютер, ба! Ей не нужны будут бумажные куклы! – Напомнила Анка.
– И в школу она пойдёт в красивом платье… Может быть время такое было – неправильное, а теперь прошло? Часы пойдут по-другому? Так не верится же! – Августа покачала головой.
– Что это ты такая пессимистичная, как будто она уже обречена? Ведь все как раз наоборот.
– Меня тревожит эта черная коляска, эти черные пеленки.
– Если тебя это так волнует, я попрошу Стефану, и она тебе объяснит, что в свободной европейской стране можно выбирать любой цвет пеленок – какой нравится! И ничего в этом нет особенного! – Заявила Анка с превосходством завзятой европеянки.
– Ну, здесь я твою Стефану за пояс заткну. Сама знаю про свободу и демократию. Только вот почему тебе нравится черный?
– Это чумной цвет. Ты поймешь. Хочешь мороженого? Слышишь шум? Сейчас мы выйдем на самую большую улицу Мадрида.
– А ты уже нашла школу для Августы?
– Стефана нашла. Но придется возить на автобусе.
– Я буду возить ее и в школу, и домой.
– Спасибо, ба.
– Одежду для неё буду заранее греть на батарее, до будильника…
– Ну ты приколистка! – Засмеялась Анка. – Ещё валенки ей купи, будет полный улёт! Посмотри вокруг!
Августа огляделась по сторонам.
Оживленная толпа двигалось по улице и переговаривалась. Но все эти весёлые неугомонные люди были в чёрном. Их фигуры напоминали графику, выразительный угольный рисунок на фоне белизны зданий. Не совершенно безупречной белизны, белый казался чуть пожелтевшим.
– Странный город, – заметила Августа, – я всё представляла ярким, пёстрым. Судя по твоим фотографиям…
– Почему ты не привезла Полину? – перебила Анка.
– Полинка фокусничает. У неё трудный возраст. Может быть, это пройдёт. Ты позвони ей!
– Ну а как поживает Прошка?
– Прошка! – Обрадовалась Августа. – Ты ведь про него еще ничего не знаешь! Оказывается, он…
Но Анка не слушала.Прошло невесть сколько лет, кажется, много, а девочка оставалась все такой же. Она не росла, не говорила, не ходила, у неё не резались зубы. Она даже не плакала, а смотрела спокойно и лучезарно, и очень этим напоминала Прошку. Часы на самом деле изменили свою повадку. Когда ни глянешь на них, сколько ни глядишь – всё те же цифры, светятся и не меняются. Поначалу Августе это казалось очень и очень странным – всё же электронные часы, не механические. Те, если остановились, значит, сломались. А электронные, если сломались – гаснут. Эти же и не сломались, и не идут, а смотрят тебе в лицо, не мигая…
Солнце забуксовало в облаке – и никуда. Белые, не совсем белые, чуть пожелтевшие, дома вросли в землю. Это, конечно, в обычае домов, оставаться на своих местах, но хотя бы один покрасили к празднику! Или построили ещё какой-нибудь новый! Так нет же. И толпа не меняла своих красок. И автобус, широко распахнув двери, не трогался с места, ждал, когда же взберется на подножку величавая старуха, ведя за руку внучку. Девочка поедет в школу учиться читать и считать, играть и танцевать, чтобы вырасти умной и жизнерадостной, и оживить наконец это сонное царство, испанское королевство. Чтобы удивить весь свет и оправдать надежды прапрапрабабушки… Старуха с удовольствием будет сопровождать ее в школу, ждать окончания занятий и увозить домой, расспрашивая, что нового об этом мире она узнала сегодня… Но Августа все еще держала на руках запеленатого младенца. Анка и Кузя Ритурнель тоже не менялись и очень скучали. Да и Августа, честно говоря, скучала.
Иногда она ходила гулять со своей нерадивой прапраправнучкой в Парк. По вечерам там бывали танцы и играла живая музыка. Дискотек не бывало и в помине – никаких дисков никто не крутил. Играли настоящие духовые и струнные инструменты, и даже барабаны! Совсем как в дни юности Августы. Однажды ей даже захотелось потанцевать, но она постеснялась своего голубого халата. Днём оркестр тоже играл – популярную музыку, любимые гуляющей публикой шлягеры.
Однажды там, в оркестре, случился казус. Один виолончелист оставил свою виолончель и ушел, никому не сказавшись. Или он заблудился в недрах квартала, или нашел себе другой инструмент – но он не возвращался. И тогда в оркестр пригласили Августу. Они не посмотрели, что на ней халат в горошек. Они знали, что она играет превосходно, теперь даже лучше, чем когда-либо. Лучше, чем на выпускном экзамене в музыкальной школе.
Музыка Августы очень хорошо вписалась в природу Парка. Деревья росли крепче, травы цвели дольше, птиц слеталось больше с тех пор, как она играла там. Её музыка всё неразрывнее переплеталась с тенями и светом, ветвями и запахами в Парке, а сама Августа – со своей виолончелью. Люди плясали, топали, пели и кричали на танцплощадке, а маленькая Августа спокойна спала в своей коляске, ни разу она не проснулась, не заплакала. Ни разу никто не заметил её.
Играла Августа превосходно, и знала об этом. Но только остальные музыканты как будто не радовались её искусству, не разговаривали с ней, не глядели даже в её сторону. Они вообще не двигались, как нарисованные углём на слегка пожелтевшей бумаге, или на старинной чёрно-белой фотографии. Только у трубачей раздувались щёки. Исполнять приходилось изо дня в день всё те же шлягеры, и они наконец приелись Августе. Она опять заскучала.
Казалось, время остановилось, и так будет всегда. Августа подумывала, не съездить ли ей куда-нибудь хотя бы ненадолго. Она даже сходила в одну лавку, и, объясняясь жестами, выбрала и купила себе отличный удобный дорожный костюм из добротной ткани. Правда, чёрный – вся одежда в этом магазине была чёрной.
Издалека её подбадривал тихий знакомый голосок:
– Августа, Августа, пора в путь, здесь ты всё уже видела…
Поднимет телефонную трубку – он доносится оттуда. Включит телевизор – он звучит в рекламе авиакомпаний, автомобилей, лекарств, в социальной рекламе, не говоря уже про рекламу дорожных принадлежностей. Августа торопилась, но всё равно завозилась. Нужно было собрать в дорогу вещи, множество незначительных, пустяковых, но совершенно необходимых вещиц. Оказалось, это ужасная морока – найти и упаковать каждую, почти непосильная задача. Досаждала и мешала скрипучая боль в костях, вернувшаяся снова. К тому же Августа ещё не знала, куда поедет… И когда она, совсем растерянная, с непригодными ни для чего склянками и неопознанными таблетками в руках, опустилась, обессилев, на край дивана и повесила седую голову, то вдруг услышала знакомый чудесный голосок ближе:
– Да брось ты эти старые фотографии, я покажу тебе кое-что куда интереснее!
Августа стала оглядываться, чтобы понять, откуда доносится звонкий голосок Прошки. И увидела кругом огромный яркий мир. Тут было все: яблоки, заря, запахи трав, из которых она сразу же выделила полынь, лаванду, и любимый запах смолы на солнце, блеск и мрак гроз за окном, дробь дождей по скату крыш, шум древесных крон и лазурь моря, белки в полёте и спокойные розовые сойки на покосившейся изгороди. Одновременно она увидела оранжевые стволы сосен в блеске снега, под небом такой густой синевы, как если бы оно было теплое. И нашла, наконец, Прошку. Оказалось, он свил гнездо на Дереве выше и ветвистее всех сосен. И радостно чирикал оттуда, как воробей по весне:
– Августа, смотри, вот оно, Дерево! Забирайся сюда ко мне! Ты боялась соскучиться по прежнему миру, но он тоже здесь! Здешний мир полнее прежнего. Если там кто-то не мог тебя понять, и ты не могла что-то кому-то объяснить, и сама не до конца понимала, то теперь узнаешь все недоузнанное, недочувствованное, недопонятое, найдешь утешение всех обид, поймешь все и вся. Ты встретишь все любимые образы воплощенными и вечными. Все зацветет. Мне трудно было объяснить это там, тогда, но теперь ты видишь сама! Смотри, кто идёт!
Августа обернулась…НЕИГРА
«Сын любопытного рыбака был настолько кроток, что думал, что все в жизни происходит взаправду».
Андрей Платонов
«Происхождение мастера»
Старик снял с полки старинную фарфоровую статуэтку.
– Посмотрите-ка, какая хорошая маленькая девочка. Она никогда не плачет!
Они были похожи, как три капли воды – статуэтка и его внучки, двойняшки, Алёнины дочери. Но дети, протягивая руки к фарфоровой фигурке, об этом и не догадывались. Алёна ужасно смеялась! Она смеётся даже теперь, вспоминая, как тогда смеялась…
У детей в корзине еще ничего кроме игрушек, а статуэтка не похожа на игрушки, на всё виденное до сих пор. Таня опустила руки. Существует невозможный мир, догадалась она. Оттуда эта девочка. Маша взяла статуэтку, но, обнаружив, что ручки-ножки не вертятся, даже шляпка – как будто каменная, сразу же потеряла к ней интерес.
Открытие Тани состояло в том, что корзина с игрушками – ограниченная область. А самое интересное – вне ее. Настоящий мир! Но как поскорее проникнуть внутрь? Или это – наружу? Многие годы спустя последняя Танина кукла Дроссельмейер оказалась умозрительной игрушкой, так же, как первая – фарфоровая. Но это – потом.
– Скорее, скорее умываться, уже так поздно, а мои девочки не спят. Настоящая ночь! Скорее, поздно, ночь! – твердил дедушка, кивая на окно.
Таня посмотрела. Она впервые увидела настоящую ночь: черную, бездонную, притягательную и страшную. Так вот он – настоящий мир!
Маша и Таня не верили своим глазам. Им подарили такую книгу, где белые листы превращаются в яркие цветные с помощью простой воды (особые красители, химическая реакция). Перед тобой – чистая страница, банка с прозрачной водой – и все. Но стоит увлажнить кисточку, притронуться – и расцветет яркое красное пятно, потом синее, зеленое, желтое – целый чудесный мир – и сам собой! Вот они и не верили своим глазам.
Зачем мне учиться в музыкальной школе? – недоумевала Таня.
– Тебя научат играть на фортепьяно и петь, – объяснял дедушка.
– А зачем?
– Это так красиво, так хорошо, ты будешь выступать, – рассуждал дедушка, – будешь петь, и тебе будут дарить цветы.
– Но зачем петь, если то же самое можно сказать словами?
Если бы можно было, она бы теперь поняла слова, обращенные к ней! И ее бы тоже поняли. Но Таня говорила чудно и непонятно, так, что Алёна смеялась.Алёна – театральный художник. Она училась на Баксте, Сомове, Бенуа… Орудовала райскими цветами, управляла сверхъестественными линиями. И сама была стилизована. Она взяла из Серебряного века стиль и облик, и переняла серебряновековое настроение.
Красота не может не внушать сожалений. Каждая черта её – говорящая. И говорит она о недолговечности. О том, что еще миг, и все пропадет, даже совершенство обречено. Вершинные проявления жизни так же уязвимы, как её нелепая глина. Алёне было страшно видеть красоту.
Она везде находила предначертания. Ей, бывало, снился Конец Света, оформленный со всей помпезностью: черные кони, трубы, мир, сминающийся, как бумага, страшные реки, отчаянно мечущиеся деревья, дороги, которым нет конца… Однажды она видела такую дорогу наяву, и даже держала на ладони – ленту Мёбиуса. Держала на ладони страшную полоску бумаги – и смеялась.
Веселье всегда жутко. Алёна знала – даже если опьянеешь, захохочешь, станешь болтать, любовно озирая мир – приступит боль контраста. Одолеет ясность осознания: оранжевые занавески, прозрачные бокалы, свет и тепло, люди и их располагающие облики – обман, мир не такой. И не за что уцепиться – вокруг иллюзии, отражения, блики, пустота… Всё – Игра.
Алёна зажимала в руке угольный карандаш и рисовала твердыми, крошащимися линиями силуэты более чем выразительные – кричащие, взывающие. Линии вырывались, цвета вопили, манжеты и воротники трепетали, пуговицы ударяли в глаза.
Двойняшки похожи на Алёну – стройные, белокожие и рыжекудрявые. Внешне различить Машу и Таню сложно. Но внутренне они разнятся. Они уже ходят в разные школы.Алёна смеётся! Танька выпрашивает у неё брошки из стекла!
Дочка обнаружила их в галантерее по дороге из школы. Безобразные стеклянные алмазы оскорбляли Алёну. Но Танька зачарованно подолгу на них глядела. И Алёна купила Таньке стекляшки, но с условием, что она ни в коем случае не станет надевать их.
И не надо! Таня хранит свои сокровища под подушкой и втайне любуется. И чувствует то же, что в детстве: корзина с игрушками мала. Самое интересное – вне ее. Настоящий мир…
А Маша уже готовится выйти на сцену. И все знает про Игру, ничего не боится!
Когда у мамы гости, Танька часами сидит со взрослыми – такими непонятными, но умными, надежными, сильными, добрыми. У неё нет грустных и колючих мыслей. Никаких мыслей. Ни тени детского негативизма. Она не допускает существования Игры. Она думает, всё взаправду. Нечто отменно важное в мироустройстве ускользает от нее.
Танька не догадывалась, объяснить ей было нельзя. Слова не выразят слишком простого – для простого нет слов. Есть особый инстинкт узнавания краеугольных вещей.А фарфоровая девочка не взрослела. Запылилась, а всё такая же. Дедушка тысячу лет назад подарил ее своей невесте, блаженнопамятной светозарной бабушке… Статуэтка, может быть, старше самого старика-саламандры. Танька давно уже доросла до полки серванта и обнаружила волшебную девочку обитающей в незначительном замкнутом пространстве. Таньке неинтересно даже глядеть на неё. Она ждет другого вестника настоящего мира – Дроссельмейера.
Маша играет на фортепьяно – свободно, ярко. Но лучше всего поет.
Она уже выступала на сцене! Гордый дедушка-саламандра и тихо ликующая Таня дарили ей цветы. В шкафу висит ее белое концертное платье, завернутое в целлофан.
А Танька убеждена в реальности выдуманного ею Дроссельмейера. Гофмановский Дроссельмейер, сказочный – в сказочном царстве вместе с Мышиным царем, а Танькин, подлинный – уже чистит коня, отправляется на поиски своей нареченной, и скоро будет здесь!Алёна смеётся. Машин зеркальный столик ломится от пудр, помад, духов. А посреди всех сокровищ – белоснежный томик Анны Ахматовой. Машино белье в ящиках для аромата пересыпано мандариновыми корочками.
А Танька поглощена серией приключенческих романов – пухлых, пыльных книг, до того увесистых и одинаковых, что они напоминают Алёне детские кубики, из которых понарошку строятся города. Просто детская игра, куклы и кубики! Спрятавшись за этими кубиками, Танька чистит мандарины и бросает корки на пол.
Ночью Машу привез на белой машине какой-то незнакомый человек. Алёна перестала смеяться, подошла следом за нею к большому зеркалу.
– Неужели ты не понимаешь, что так нельзя? – испуганно спросила отражение Маши.
– Спокуха! Это всего лишь Майк. К кому попало я не сяду! Ты начиталась Лолиты и замандражировала? – ответила дочка.
– Ты откуда знаешь? – смутилась Алёна.
– Ты ее прячешь под матрасом, – улыбнулась Маша своему отражению, – вообще, не паникуй, я себе цену знаю. Лучше следи за этой тихоней Танькой…
Маше никак не удавалось закрепить в большом зеркале свой профиль. Она подала Алёне ручное зеркальце.
– Держи.Заповедный уголок, занавески со всех сторон, клетчатые пледы, милые старые вещи, терракотовые миски, разноцветные пиалы, пузатый уютный чайник – можно отдохнуть, поговорить со своим отражением в зеркале… Дедушка-саламандра хлопочет на кухне.
– Внученька, я сделал тебе сырнички! Такие, как ты любишь, – он улыбается, подавая Тане терракотовую миску. – Кушай, кушай сколько тебе нравится, для Маши я сделаю еще!
Дедушка-саламандра строен, элегантен в своем клетчатом фартуке. Черная с белой бородой собачка Бука улыбается ему из-под стола. Мама тут же – сидит среди кухонного развала, полуободранных овощей и облупленных кастрюлек. Весенний ветерок, бурно врываясь в форточку, треплет ее рыжие волосы, солнце играет на лезвии ножа, высвечивает бархатный бок свеклы. Маша, как всегда, репетирует где-то что-то или ездит на белой машине.
– Мама, что такое влюбиться?
– Когда какой-нибудь мальчик в школе покажется дороже всех на свете.
Дедушка наливает Буке молока. Бука смотрит черными круглыми глазами и деликатно облизывается. Нет, не то. Дроссельмейер не может учиться в школе.
– Конечно, это будет еще не настоящая любовь, – Алёна вздыхает, тянется за сигаретами и закуривает, – истинную любовь нужно творить изо дня в день, это невероятное усердие, терпение, самопожертвование…
Она затягивается и ласково улыбается. Бедная мама не знает о настоящем мире! Не знает, что там – только радость. Не знает, как прекрасен Дроссельмейер. Все это – Танина тайна. Бука окунает морду в молоко и радостно урчит. Никто не знает…Однажды Алёна прочитала дочерям отрывок из Евангелия: «…Долготерпит, все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит… любовь никогда не перестает…»
Маша фыркнула:
– Скучно, мне нужен барон Мюнхгаузен!
А Таня решила, что, в общем, верно. Но – не полно. Ничего не сказано о главном – о чудесной радости такой любви. Тане казалось, она-то знает путь к потаенной сердцевине жизни, где еще никто не бывал! Там – Неигра. А что до Машиного Мюнхгаузена, он как раз представлялся ей скучным, прозаичным. Ни сестра, ни даже мама не могли вообразить, как кроток Дроссельмейер, и какая радость царит в настоящем мире!
Так Дроссельмейер и стал любимой куклой – умозрительной, но от этого не менее настоящей. Куклой для Неигры.Неигра пленяет Таню и в театре. Пока актёры играют, публика занята Неигрой. В безвидном мраке зала зрителям следует затаиться, не участвовать, притвориться, что никого здесь и нет… Но тем ярче их сознание своей настоящести в сравнении с придуманными людьми на сцене.
В театре Таня во все глаза смаковала дистанцию. Она наслаждалась реальностью своей и Дроссельмейера. Он будет самым настоящим!
Она и костюм ему придумала настоящий, из подручного материала: камзол и штаны из лоскутов ночного неба, белоснежный воротник – из обрывка газеты дедушки-саламандры. Плащ обширный и узорчатый – на него пошли мягкие страницы пухлых романов с буквенно-виньеточной вязью… Ботфорты Дроссельмейера уже шаркают о московский асфальт!
Пусть без коня. Пешком уведёт Таню с собой в мир, где не играют. Принц настоящий и мир настоящий. Но Таня всё же понимала, если рассказать, кого она ждёт, Алёна будет смеяться. Слишком не похож Дроссельмейер на «мальчика из школы». И Таня молчала.Огонь очага оставался жарким и светлым, дедушка наполнял дом древним саламандровским уютом, делал похожим на сказочную пещеру, где все чудесно, неповторимо.
Дедушка носил белье в прачечную, мыл терракотовые миски и разноцветные пиалы, подбирал с пола мандариновые корочки, поил чахлое растение на окне. Он читал газеты – простую и шахматную. Прогуливался по Садовому кольцу с Букой, зонтом-тростью и конфетами в кармане. А на ночь громко заводил свои большие наручные часы.
Возможно, внучкам казалось, что так заведено в природе – дома распускаются, как цветы, или заводятся, как часы, и в каждом обитает саламандра. Везде детей в их светлых чистых комнатах сами собой окружают накрахмаленные шуршащие простыни, прозрачно-невидимые окна, розовые яблоки, тихие вечера, мягкие кушетки с пушистыми пледами, книги и любовь.
Бука, когда дедушка приходил домой, ахала от восторга и кружилась, как вентилятор. Таня рисовала дедушку, когда не рисовала графа де ля Фер. Дедушкин очаг, дедушкины свет и тепло, его саламандров огонь был неотразимо привлекателен для Таньки, настоящего саламандренка.Таня, лежа на полу, рисовала и болтала ногами. Она раскрашивала перо на шляпе графа де ля Фер. Карандаши катались по полу, рокоча и подпрыгивая на неровностях паркета – там и перо со шляпы графа ломалось, и нога лошади подгибалась, и овал лица красавицы с желтыми волосами морщился.
Из-за карандашей неслышными оказались деликатные шаги Аллы, Алениной подруги, благовоспитанной, как королева, с прической-венчиком, и Таня не повернула головы. Зато на Аллу посмотрела старинная фарфоровая статуэтка с полки старого серванта. Потом в комнату заглянул Алеша Кукольник, друг Аллы, похожий на кота. С тем же выражением фарфорового равнодушия статуэтка взглянула и на Кукольника. Она явно гордилась своей грацией, кудряшками, платьицем, была очаровательна, насмешлива и поэтому смотрела свысока. А рисующая девочка не услышала вкрадчивых шагов Кукольника из-за карандашей.
Взрослые склонились над смешным рисунком.
– Что это? – спросила Алла про перо.
– Граф де ля Фер обнаружил клеймо на плече миледи и велел ее казнить, – объяснила девочка, все еще не поворачивая головы.
– Казнить? – переспросил Кукольник.
Девочка взглянула. Этот взрослый человек казался обиженным. Алла стиснула виски нежными белыми пальцами.
– Боже, какой ужас! – она даже прикрыла мизинцами зажмуренные глаза, – неужели это правда?
– Вы не читали «Трех мушкетеров»?
– Нет, я так и не смогла, там с первых же страниц драки, убийства, насилие, обман…
– Да, – подтвердил Кукольник, – очень спорная книга. Без конца нарушаются элементарнейшие законы человечности, а о нравственности вообще говорить не приходится.
– Наоборот! Мушкетеры больше жизни ценили честь и благородство!
– Это благородно – обидеть женщину? – строго спросил Кукольник.
– Но она была исчадием ада! Тогда осталась бы жива Констанция!
Фигурки легко переставлялись.
– Но разве можно убивать?
Они смотрели в прозрачные, веселые, светящиеся, как морские ракушки, глаза Таньки, и не верили, что девочка может быть такой бесчувственной.
– Но герцог Букингемский…
– А этот вообще разорил Англию, – воскликнул Кукольник, – когда подрастешь, все сама поймешь. А пока ты должна верить взрослым.
– Я ненавижу миледи, – сказала девочка, – и не верю взрослым!
Алла ахнула. Кукольник вышел, покачивая головой. В коридоре на него набросилась Бука и схватила за пятку. А девочка продолжала рисовать, и яркие карандаши нравились ей гораздо больше пастельных и тонных.Как только Алла и Кукольник оказались на ночной улице, он пожаловался ей:
– Смертельно хочется взбитых сливок… Мне кажется, их собака невзлюбила меня… А кто была эта девочка – Маша или Таня?
Он знал хорошее местечко под простертой рукой Долгорукого. Цукаты помогали от депрессии. Алёша тосковал по дому, где остались кружевные гардины, большой телевизор и вареники с вишнями. Он любил все, чего лишился, он был сластеной. От этого особенно неуютно казалось в чужом городе…
Непонятен, труден такой порядок вещей – для того чтобы очутиться в желанном пункте, нужно сперва побывать в совсем не желанном – на грязном противном вокзале, например, а еще прежде покинуть место, где находишься, и где уютно.
«Мой хозяин, жестокий шарманщик, меня заставляет плясать…» – жаловалась обезьянка-актриса. Вот и Алеше Кукольнику пришлось уехать в Москву.
Он завел артистический берет, стал ходить рисовать «натуру». Снял комнату и приобрел подзорную трубу. Эта вещь – особенная. Она позволяла наблюдать жизнь чужих людей, если только они позабыли задёрнуть занавески… Алёша видел множество разных картинок, и ему казалось, так в один прекрасный день можно нашарить собственную картинку, свое благополучие, и войти внутрь. Он боялся трубу разбить, поцарапать, потерять… Как если бы всерьёз возлагал на нее надежды.Покажи, – Маша вырывает рисунок из рук Таньки, – а, миледи? Платье порвалось в таком месте – это просто неприлично!
– Представляешь, приходила тетя Алла с каким-то дураком, дядей Алешей, он сказал, что граф де ля Фер безнравственный, потому что хотел убить женщину, – стала рассказывать Таня.
– Он, гад, не какую-нибудь женщину, он миледи хотел убить, такая скотина!
– Но ведь миледи страшная злодейка!
– Миледи – самая обаятельная… Миледи – моя любимица. Не трогай миледи! И пририсуй ей кусок платья.
– Он на кусте повис.
– Пририсуй, я требую! Или хоть бантик какой-нибудь, – совершенно непонятно, смеется Маша или сердится…Дом – крепость, старая крепость. Дом хранит свои устои, чтобы предоставить приходящим в мир беспомощным существам пространство, где они могли бы выжить, могли бы примириться с жизнью, даже полюбить жизнь.
Сёстры заключены в круг удивительного, нестрашного, радостного существования. Где все во благо, все светло и чудесно, уже свое, любимое, но ещё впервые, новое, зато навсегда – вечное, осмысленное, драгоценное. Дом – магический круг, внутри которого все иначе, чем вне его.
Таня возвращается из школы – как в детской игре за нарисованную на асфальте мелом условную черту… Она считает свой драный диванчик в уголке крепостью, где никто не достанет, не обидит, откуда можно безопасно обожать мир и мечтать о нем – огромном, совершенно еще загадочном… И не знает, что чужое может проникнуть и сюда, за черту. Ликвидировать само спасительное пространство, стереть круг. И всё это – играючи, улыбаясь. Мир-сцену и тихий зал, где не играют, не разделяет ничего!Накануне дня рождения (им исполнялось по тринадцать) Танька не могла уснуть, ворочалась, вздыхала. Попробовала поболтать с сестрой. Но Маша почему-то хотела спать. Таня некоторое время лежала тихо и представляла, как теперь спит город – темный, бархатный с блестками, беззащитный… Вздохнула – и заплакала от нежности.
На свете еще не существовало мест, куда мысленно входить больно, страшно или противно… Была школа. Но и она представлялась мрачным недоразумением, как будто на самом деле и не существовала вовсе. Как наваждение, она появлялась по утрам, но к вечеру исчезала.
В непознанном мире все влекло, чаровало, казалось преисполненным значения – только не Алениного потустороннего – а словно ломилось от здешних неоткрытых сокровищ, как если бы в каждом закоулке Таня ожидала встретить новую фарфоровую статуэтку или самого Дроссельмейера…
Утром Маша заявила, войдя в кухню, где дедушка-саламандра уже растопил очаг, Танька играла бокалами, а мама искала терку:
– Танька не дает мне спать! Я выматываюсь, мне нужен сон. Если она не сжалится надо мной, я потеряю голос и уйду в монастырь.
И, как всегда, Таня не поняла по ее лицу, смеется она или сердится.
В этот день Танька прогуливала школу. В упоительном безделье она слонялась по дому. Смотрела, как мама чистит и трёт овощи, дедушка подметает мандариновые корочки, на минутку выпрашивала веник, но бросала его и бежала считать, хватит ли чашек, вилок, предвкушая последнюю минуту, когда можно будет расставить стулья вокруг накрытого стола…Стол накрыли в Алёниной комнате, просторной и весёлой, декорированной художницей с профессиональным тщанием – ярко, и даже пёстро. Взгляд радовали открытые цвета. Стены были оклеены тёплым солнечным ситцем, занавески на окнах – ярко-оранжевые, наволочки расписаны огненно-красными маками. Бука в свеже-проветренной, влажно-вычищенной комнате наслаждалась одиночеством, катаясь по лоскутному покрывалу. Какой-то миг, и дом наполнится гостями – шумом, суетой, запахами духов, цветов, табака, из звона и смеха зародится тихая протяженная беседа, расцвеченная мандаринами на блюдах и кувшинами, полными цветов.
Бука смотрит на людей и загадочно улыбается. Еще недавно гости шутили, что Алёна может экономить на зеркалах, потому что дочкам-близнецам они не нужны. Теперь никто так не говорит. Что-то неуловимое отличает одну от другой.
Маша пела, Алёна аккомпанировала ей на гитаре. Таня слушала, зажмурив глаза. Машин голос зачаровывал ее, от чар в голове делалось сладко и тесно. Она открывала глаза, и было так светло, уютно, радостно, что комната немного кружилась. Не случайно детям не дают вина – оно им не нужно.
Маша перестала петь, чтобы съесть пирожное, и тогда Таня услышала, как Алеша Кукольник, друг Аллы, тот, что сочувствовал миледи, кому-то жалуется:
– Художники так неприспособленны к жизни. Участь художника – незавидная участь, сам виноват, знал, на что иду! Этого не объяснить. Я рисую натуру. Совершенствуюсь. Пусть и маленькими шажками. Я бы не огорчал вас рассказом о моих несчастьях… Комнатенка дорого стоит. И не могу найти работу… А провинция – смерть для художника. От этого Сезанн умер, и сошел с ума, и был несчастен…
Алёна смеётся, болтает, любовно озирая комнату, и вдруг замечает: оранжевые занавески и прозрачные бокалы, свет и тепло, люди и их располагающие облики – обман. Вокруг иллюзии, отражения, блики, пустота… Всё – Игра. Вино, собственные рыжие кудри, свежесть неба, вечера, слов, даже живые настоящие дочки, одна из которых поет, а другая улыбается – все обман, на самом деле мир не такой!
Алёна видит, как Таня встает, берет гитару и нелепо кружит с нею по комнате. Волосы растрёпаны, щеки горят, выражение, как у пьяной. Гости недоуменно улыбаются. Танька совсем, ну совсем не умеет танцевать!Никто не знал, как тихо этим вечером было в комнате у девочек!
Таня прыгнула в свою воздушную постель. Шум, пройдя по коридору, превращался в особый праздничный шорох с тонкой смутной примесью ароматов. Светящийся полумрак, блеск дождинок на стекле – в каждой веселый отблеск одного из таинственных уличных фонарей, и благоухающий весенней свежестью ветерок (форточка распахнута). Даже во сне Таня слышала, как поет Маша, и чувствовала, как сильно любит ее, маму, дедушку, и всех гостей.
Зато наутро в постылой школе Танька особо остро ощущала свою извечную тоску по дому, полному книг-игрушек и оставленного вчерашними гостями беспорядка – разбросанных вещей, неприбранной посуды.
Гитара, балансируя, пытается удержать равновесие в каком-нибудь новом непривычном углу. Мама и дедушка пьют чай, и рассказывают друг другу самые интересные вещи на свете, а перед ними – остатки вчерашнего пиршества, посреди которых в беспорядке – кувшины, полные цветов, хранящие в себе вчерашнее необычное время и пространство. В воздухе даже еще ощущается слабый привкус духов – только что нарядные добрые веселые гости были здесь – такая рань, такая свежесть!
Бегом за нарисованную черту! Дедушка возится на кухне, мелодично позвякивает чем-то и мурлыкает «Чижик-пыжик». Дедушка всегда напевает первый куплет, второго, наверное, не знает, и поэтому персонаж, и так родственный фантастическим птицам – Фениксу, Сирин, Гамаюн – приобретает дополнительную загадочность для Таньки.
Маша перед зеркалом пробует разные челки. Сотворит что-нибудь – и смотрит искоса прищуренным зеленым глазом, потом усмехнется, тряхнет волосами – опять ничего нет. Танька наблюдает за ней, но Маша не видит ни сестру, ни ее отражение.
– Неужели я такая же, как ты?
Маша усмехнулась.
– Думаю, ты совсем другая.
– Жаль. Я бы хотела быть похожей на тебя.
– Наверное, это невозможно, – пожала плечами Маша.
– А правда, Алеша Кукольник очень симпатичный?
– Какой еще «кукольник»?
– Вчера… Ты пела, рядом сидела Алла, рядом он…
– А, это который ее любовник? Дремучий дядька.
– Не говори так!
– Почему? Мы уже взрослые.
– Но это неправда! Они просто друзья. Алла хочет помочь ему, потому что он очень несчастен.
– А что с ним? Влюблен в неё безнадёжно?
– У него нет дома! Никто его не понимает! Искусство никому не нужно! Я бы тоже хотела как-нибудь ему помочь!
– Дорогая, ты меня пугаешь! – засмеялась Маша и наконец взглянула на сестру.Кукольник для Тани – существо неведомое. Взрослая жизнь вообще представляется ей таинственной, а тем более жизнь человека настолько не похожего на нее, непонятного – мужчины. (Ведь дедушка – саламандра). Своей непостижимостью Кукольник приближается к настоящему сказочному персонажу, к Чижику-пыжику или самому Дроссельмейеру. Таня еще не знает самых обыкновенных вещей: любят ли мужчины мандарины? Нравится ли им с книгой забираться на диван? И чем они тогда закладывают страницы?
То, что она знает – знает понаслышке, как о Чижике-пыжике, и ни в чём не уверена. Чижик – это такая птица. Таня никогда не видела эту птицу, даже на картинке, но знает, что она существует. А что такое «пыжик»? И «Выпил рюмку, выпил две, закружилось в голове»? Что на самом деле случилось у фонтана (для Таньки Фонтанка – это фонтан) с пьяной птицей, настолько важное, что об этом сложили песню? Может быть, что-то случилось потом? Но ни Маша, ни мама, ни даже дедушка-саламандра, который так часто напевает этот куплет, не могут знать наверняка, что за существо такое «Чижик-пыжик», и что с ним на самом деле произошло, потому что во всём этом – непостижимая тайна.
«Кукольник», – твердит Танька. Его имя нравится ей, как если бы она сама выдумала и имя, и его самого. Но чудо как раз в том, что он настоящий, невыдуманный! А невыдуманному человеку достаточно зваться «Кукольник», чтобы казаться необычным. Он знает настоящий мир, наверняка знает. Он глядит на Таньку, когда снится, говорящими глазами.
А наяву она не видела его с тех самых пор, когда он сидел рядом с Аллой, везде были мандарины, и Маша пела…
Если бы Бука не видела дедушку целую вечность, где бы она стала искать его? Не под кроватью, не за шторами. Пожалуй, за окном, среди облаков и лун, верхом на радуге – во всех тех местах, куда не может проникнуть обычный человек.
Но дедушка дома – заботливый и ласковый, стройный и элегантный в своем клетчатом фартуке. Огонь очага остаётся жарким и светлым. Дедушка наполняет дом древним саламандровским уютом, делает похожим на сказочную пещеру, где все чудесно, неповторимо. Здесь – все, что есть стоящего на свете. Даже книги о Дроссельмейере – здесь, и мечты о нем тоже здесь.
Занавески старенькие, источенные светом, пледы уже не такие мягкие, не такие клетчатые, как раньше, в детстве, перепутана и переплетена в косички почти вся их бахрома, пузатый чайник – слишком много выпил воды, целое море, и уже утолил жажду, а пиалы – разноцветные, перебили друг другу бока. Веник и тот – поистерся, и шампунь – крапивный. А у дедушки очень старые большие наручные часы (те самые, которые он заводит по вечерам).
В таком доме легко мечтать, слишком просторно мечтам. В воображении такой дом свободно превращается в тот шалаш, где рай с милым…Алёна смеётся!
– Я один-одинешенек, бездомный… Это страшно, такая жизнь…
– Вернитесь домой. Ах, да, там Сезанн!
– Искусство никому не нужно. А я так робок…
Появляется старик-саламандра – в отутюженном клетчатом фартуке, легкокрылый, восторженный, необычный. Улыбается, протягивает Кукольнику руки, щебечет приветливо…
Робкий молодой человек совершенно растерялся.
– Это у вас араукария? – кивнул он на растение, за которым дедушка-саламандра так тщательно ухаживал, что вывел несколько нежных белых цветочков.
– Это наше домашнее растеньице, – уточнил старик, – ну а как вы поживаете?
– О моей жизни не стоит говорить.
– Почему так? – огорчился старик.
– Так уж получилось, – Кукольник взмахнул своими большими мягкими руками, показывая, как это получилось.
– Обидно. Вы такой воспитанный, способный молодой человек. А как идут ваши занятия?
– Мама замечательно готовит, особенно вареники с вишнями. А я скитаюсь, блудный сын. Ведь это глупо!
– Я вас понимаю. Молодой человек должен учиться.
– Комната темная и тесная. Кроме таланта нужны условия. Одно радует – в студии преподаватель хороший, строгий, очень придирается. Я и сам знаю, что отстаю по «натуре». «Натурой» я должен заниматься очень много и усердно!
– «Натурой»?
Кукольник исчезает из комнаты и появляется опять, неся тяжелый продолговатый предмет, спеленатый женской шалью, мягкой, плотной и цветастой. Кукольник держит предмет осторожно, как будто это – огромная свеча с неверным огоньком. Установив его на столе, он бережно распутывает шаль вкрадчивыми пальцами. Старик-саламандра наблюдает с деликатным вниманием, Алёна пристально и напряженно. Бука ворчит, забившись в угол.
Оказалось, в шаль была завёрнута кукла! Очень тяжелая, литая, бронзовая, благородных темных тонов, толстоногая. Утвердившись на столе, статуя стыдливо поводит бедрами и хватает себя за груди, похожие на большие спелые сливы. И смотрит на Алёну стертым лицом.
– Что это за девушка? – поинтересовался любознательный старик-саламандра.
– Это Венера, – многозначительно произнес Кукольник, – я буду ее рисовать. «Натура»– самый важный предмет.
– Так эта девушка и есть «натура», – радостно догадался старик.
– Это – не «натура», – разочаровал его Кукольник, – «натура» – живая. Но и это очень полезно. Ведь это, так сказать, идеал. Можно просчитать формы, научиться передавать объем, в общем, набить себе руку. В этом деле самое главное – набить руку. В прошлом году я срезался на «натуре». И в позапрошлом…
– Что ж, учитесь старательно. Рисуйте как следует, раз это – идеал, – старик в рассеянности теребит кисть шали, – идеал необходим в любом искусстве, это я понимаю.
Алёну совсем не забавляет внезапное появление идеала, его тяжесть, вытертость бронзового лица, скромно-торжественная улыбка Кукольника, растерянность старика, все эти заклинания «натуры»…
В дверях появилась дочка, вернувшаяся из школы. Она стоит молча и смотрит во все глаза.
– Статую рисовать легче. Другое дело – живое тело. Это – искусство! «Схватить» живую натуру, во всем ее своеобразии! Эта вот Венера тоже была изваяна с обычной женщины. В руках художника ее тело стало совершенным, и вызывает восхищение уже многие столетия. Вот что такое искусство!
Алёна – художник. Она преображает мир вокруг себя – по мере возможности. Иногда исправляет несообразное при помощи больших ножниц – так было с дедушкиным костюмом. Когда старик купил себе бежевый костюм, Алёна взяла и перешила его весь, до ниточки! Теперь она с тоской глядит на Кукольника. Этого нелепого, скучного человека со смешными амбициями, навязавшегося в знакомцы, исправить невозможно даже при помощи её замечательных ножниц.
– Искусство! – засмеялась Алёна. – Вы ошибаетесь. Искусство – это молитва, и молитва услышанная!
Алёна вспомнила пейзаж Кандинского с жёлтым домиком, тот, что называется «Зима». Домик был жалобой. Жалобой человека, почувствовавшего боль оторванности от настоящего источника жизни, осознавшего обидность Игры. Домик был просьбой об утешении, направленной к Немому Невидимке. И тот же домик – ответом Немого. Не очень четкий, как будто идущий по неисправному, здешнему телеграфу. Зато – достоверный. Ответ этот – всё же откровение, надежда, верный знак. Реальная связь с вышним миром. Связь, в которую играют религии – только на самом деле.
И даже самые яркие костюмы Бакста придуманы не для Игры,Игра для того, чтобы найти незыблемую основу, почувствовать единственную подлинную настоящую «неигру». Так ребенок, очень сильно топая и прыгая, убеждается в прочности пола в своей комнате…
– Ваше рисование натурщиц – баловство, – заключила Алёна, – у вас нет настоящей причины заниматься искусством и я надеюсь, вы скоро это поймете!
– Вы предлагаете мне отступление, – грустно промолвил Кукольник, – но художник должен преодолеть все – ради искусства…
Кукольник нянчит любимую куклу. Ну и пусть! Потерпеть немного – он уйдет и ее унесет. Ничего страшного, – утешала себя Алёна.
Дочка входит в комнату. Кукольник встаёт ей навстречу, улыбается:
– Все собирался тебе сказать – я восхищаюсь тобой! Особенно твоей целеустремленностью. Ты, наверное, очень много работаешь. И сама, наверное, не понимаешь, как это важно и полезно – уметь петь.
– Нет, Маша так не думает.
Таньке жалко Дроссельмейера, она воображает, как отшила бы его Маша, скажи он свой неловкий комплимент ей.
Дроссельмейер смотрит вопросительно.
– Маша не относится к этому серьезно. Для Маши все – игра, – пояснила Танька.
– Почему я принял тебя за Машу? Вы на самом деле такие разные! Но ты как-то необычно вошла, посмотрела. Глаза, что ли, у тебя блестели, как у нее? Маша – удивительная девушка.
– Девушка? – слово прозвучало ново и странно для Таньки.
– Мне кажется, вы вполне сформировались.
Таня покраснела.
– Не смущайся, это не современно.
За чаем опять говорили об искусстве, а потом Буке пришло время гулять. С нею вышли Танька и Дроссельмейер.
Чудесные мокрые весенние вечера случались и раньше, Бука так же носилась и прыгала через лужи, и уши ее при этом так же смешно развевались. Только сегодня мир не просто чудесный, он – другой. Он не стал вполне настоящим, но его преображает возможность настоящести. Вот он, вестник оттуда, Дроссельмейер! Не случайно Танька ждала его всерьез.
– У меня есть подзорная труба, – рассказал Дроссельмейер, – с ее помощью можно увидеть, что делается в окнах дома напротив. Я любопытен. Иногда вижу очень красивые картинки. А что это у тебя за шлепанцы на ногах?
– Я забыла переодеть тапки, – она засмеялась.
– Ну и ну, – и он тоже.
Таня не чувствовала неловкости оттого, что ходит прямо под звездами в домашних тапочках, как будто здесь тоже был ее дом, а звезды – нарисованные.
Углы комнаты все те же, знакомые. А за окном – те же серые и охристые кирпичные стены, с теми же кошками, голубями и пронзительным небом над лужеными крышами старой Москвы. Но все это вдруг приблизились, прильнуло, стало нежным, ярким, обнаженным. Обняло, объяло, давит и треплет, лезет в глаза горячими лучами, шорохами, образами, умолчаниями – и все о том, возможном мире, мире Дроссельмейера. Образ этого мира – резвящийся, меняющийся, скоропалительный, наляпанный, перемешанный, проникнутый светом, расползшийся дальше синего неба, распростертый широко, как тайна – теперь различим. Тот мир собирается вылупиться из этого – обыденного.
Поделиться книгой: