В концертном исполнении

— Скажите, — поинтересовался Лукарий, — у вас в семье мужиков много?

— Ну, есть!.. — уклончиво ответил санитар, не совсем понимая, к чему клонит свалившийся на его голову городской пижон.

— Это хорошо! — одобрил Лукарий. — Ты вон пудов на семь разожрался, а до кладбища нести и нести…

В этот критический момент санитар проявил удивительную для него сообразительность. Он не только оставил попытки закрыть окошечко перед носом наглеца, но и пошел на попятную.

— Ждите, пойду доложу! Как фамилия?

— Лукин, — с готовностью ответил Лукарий. — Так главному и скажите: мол, приехал некто Лукин, по личному вопросу.

— Ладно, скажу, — проворчал санитар. — Только палец-то отпустите, а то не положено.

Какое-то время он отсутствовал, потом за дверью заскрежетали многочисленные засовы, и Лукарий наконец смог убедиться, что не ошибся в определении веса мужика — тот был квадратен. В сопровождении санитара он проследовал через аккуратно прибранный, английской планировки парк. Судя по звонким упругим ударам, где-то совсем близко находился теннисный корт, между деревьями блестела голубая гладь плавательного бассейна. Какие-то люди в хорошо сшитых, однако из стандартной синей материи костюмах степенно прогуливались по выстриженным газонам, ведя неторопливую беседу. Завернув за павильон, в открытой двери которого мелькнуло зеленое сукно бильярда, они миновали оранжерею и вошли в усадебного типа особнячок с колоннами и высокими блесткими окнами.

— Вам сюда, — сказал санитар, и это в его устах прозвучало почти любезно. Они стояли перед дубовой дверью с табличкой «Главный врач», над которой висел загадочный транспарант «Сошел с ума сам, помоги товарищу!». Лукарий совсем было собрался спросить сопровождающего о значении такой наглядной агитации, но в это время дверь открылась, и на пороге возник невысокий энергичный человек с удивительно жизнерадостными, смеющимися глазами.

— А я-то вас жду! — воскликнул он почти игриво. — Ведь верно, что именно вас зовут Лукин? Очень, просто очень хорошее имя! Вам, батенька, можно позавидовать. К примеру, профессор Лукин! Звучит!

Он поправил на груди белый халат, взяв Лукария под локоток, препроводил в кабинет.

— Очень приятно! Вдвойне приятно, что в наших черных списках вы не значитесь! — Весьма всем довольный, главный врач потер пухлые ручки.

— А есть черные списки? — удивился Лукарий. Взяв из протянутой ему коробки леденец, он, следуя приглашению, опустился в кресло.

— А как же может быть иначе? — в свою очередь удивился главный врач. — В наше-то суматошное время!

Устроившись напротив гостя, он засунул в рот несколько конфет и, мешая звуки в кашу, осведомился:

— Так чем же все-таки обязан?

— Понимаете, доктор, — Лукарий внимательно посмотрел на своего визави, — мне бы хотелось поговорить с одним из ваших пациентов.

— С кем же, если не секрет? — поднял брови главный врач.

— Его имя Евсевий!

— Евсевий… Евсевий… — Хозяин кабинета задумался. — Да, конечно, вы можете с ним поговорить, но должен предупредить, выбор весьма неудачный! У нас есть такие блестящие собеседники, слушать их чистое наслаждение! Полномочный посол в Париже — умница, ценитель высокого искусства! — Доктор даже зажмурился от удовольствия говорить о таком человеке. — Или, хотите, конферансье! Такие, бестия, пикантные анекдоты рассказывает — даже дамы не обижаются! Злой ум, острый язык! А Евсевий?.. Молчун, бука, слова иной раз не выжмешь и совершенно не разбирается в скаковых лошадях! Тоска, батенька, одна глухая тоска!

— И все-таки я хотел бы поговорить именно с ним.

— Вот вы уже и обиделись! По выражению лица вижу, что обиделись! — почти засмеялся главный врач, но вдруг оборвал себя. — А собственно, кем вы ему доводитесь? О чем будете говорить? Мы, медицинский персонал клиники, обязаны стоять на страже интересов наших пациентов! — Он поднялся на ноги, со значением, заложив руки за спину, прошелся по кабинету. — И вообще, Евсевий никогда не упоминал, что у него есть родственники или знакомые!..

— Видите ли, Евсевий друг моего детства, и, узнав, что его постигла такая… неприятность, я счел своим долгом…

— Что ж, хорошо, — вынужденно согласился главный врач, — но помните, что в нашей клинике лечение ведется исключительно покоем!

Доктор вдруг резко повернулся и остро и подозрительно уставился Лукарию в лицо.

— Лукин?.. А не встречались ли мы в Минздраве? Конечно, в четвертом главке! Не отпирайтесь — вы ведь медик?

— О нет, бог миловал! — улыбнулся Лукарий.

— Ну, ну. — Главный врач опустился в свое кресло за письменным столом, всем видом показывая, что до конца не убежден в правдивости незваного гостя. Какое-то время он молчал, бросая исподлобья настороженные взгляды и еще больше хмурясь. — Не сочтите за труд ответить, — сказал наконец хозяин кабинета, нервически вращая в пальцах толстый деловой карандаш, — справочка из психдиспансера у вас при себе? Только не пытайтесь подсунуть с треугольной печатью, это у нас не проходит! — Доктор резко поднялся, подошел к Лукарию. — Смотреть в глаза! Шизофреник? Боитесь замкнутых пространств и женщин в черных колготках? — Он поводил перед носом посетителя карандашом и вдруг дружески хлопнул его по плечу. — Не обижайтесь, Лукин, пошутил! Такая работа! Вот, возьмите авторучечку, заполните и разборчиво подпишите! И дату — цифрами и прописью…

Главный врач достал из кармана халата отпечатанный типографским способом бланк и протянул Лукарию. Текст гласил: «Я, — дальше шел пропуск, — настоящим обязуюсь ни при каких обстоятельствах и ни под каким видом не пытаться получить место в психиатрической больнице».

Лукарий подписал. Главный врач долго и с видимым удовольствием изучал поставленную подпись, потом аккуратно сложил листок пополам, убрал в стоявший тут же сейф.

— Вот и чудесненько! Вот и прекрасненько! Я расцениваю ваш шаг как исключительно дружественный — взял и без всяких мер воздействия подписал. — Он побарабанил пальцами по железной крышке ящика. — Только учтите, ни под видом медперсонала, ни в качестве больного! А то знаю я вас, потом будете ссылаться, что не предупредил.

— А что, к вам многие хотят попасть? — несколько удивился Лукарий.

— Многие? Да все поголовно! — всплеснул руками доктор. — Отбою нет. Сами знаете, времена на дворе суровые, а у нас покой, достаток, отношения человеческие, короче, коммунизм в границах одного отдельно взятого сумасшедшего дома. Да и общество подобралось утонченное, можно сказать высшее, оно кого-нибудь с улицы не примет.

— Вы хотите сказать, что вопрос приема пациентов решают сами больные?

— Естественно! Ведь им же с новичками жить. К нам попасть — все одно что в академию бессмертных: членство пожизненное. Сами понимаете: три рекомендации плюс испытательный срок. Последнее время все как с ума сошли — так и лезут по нахалке! Министерство вконец обнаглело — их разгоняют, так они к нам, если не врачами, так пациентами. На днях два начальника управлений хотели втереться эпилептиками, а один настоящий шизик перебежал из Союза писателей и попросил политического убежища. Чуть всех наших не перекусал. Ну да на такой случай мы двух буйных держим. Перебежчик ночку с ними переночевал и запросился обратно, говорит, у них там тоже буйные, но не настолько.

— Выходит, вы своих больных вовсе не лечите?

— Лечим, еще как лечим! — возмутился главный врач. — Наши лекарства — глубокий покой и качество жизни. Это вам не по ту сторону забора: нет причин сходить с ума. А еще обязательно спорт, светские рауты и любовные интриги для поддержания тонуса. Кстати, на днях попробовали шоковую терапию, но, признаюсь, неудачно, передозировочка вышла. С утра раздали свежие газеты, а вечером без предупреждения показали программу новостей. Думали, многие запросятся на волю, будут рваться из клиники — куда там! — Врач безнадежно махнул рукой. — Ночь никто не спал, а утром на экстренном собрании постановили шоковую терапию запретить как факт издевательства над личностью. Самые буйные хотели даже писать в ООН о нарушении Декларации прав человека. Постановили отказаться от ежегодного бала-маскарада и на сэкономленные деньги надстроить забор и нанять охрану с собаками… — Он замолчал, подошел к окну и долго стоял так, заложив руки за спину. — А все-таки странно, что Евсевий никогда о вас ничего не говорил!

Главный врач повернулся, коротко и проницательно посмотрел на посетителя и, кивнув, вышел из кабинета. Лукарий приготовился ждать, но буквально в следующую минуту в дверь робко постучали, одна из ее створок открылась, впустив все того же главного врача, но уже без халата, одетого в стандартный синий костюм. Однако происшедшая с ним перемена затронула не только одежду — лицо вошедшего было насуплено и угрюмо, в только что веселых глазах читалось опасливое недоброжелательство. Даже походка и манера держаться претерпели изменения: мужчина шаркал по полу ногами, в изгибе фигуры чувствовалась неуверенность.

— Вы хотели меня видеть? — спросил он тихо. — Я Евсевий!

— Но?.. — Лукарий в недоумении поднялся с кресла.

— Сегодня моя очередь дежурить, — пояснил Евсевий, глядя на гостя исподлобья. — Бюджет клиники невелик, приходится экономить на медперсонале. Может быть, вы слышали, есть такая концепция Чу-Чхе — опора на собственные силы. Да и кто, честно говоря, знает наши болячки лучше, чем мы сами? — Он скромно присел на край обтянутого клеенкой топчана, вопросительно посмотрел на Лукария.

— Ты меня не узнаешь? А ведь в детстве мы были большими друзьями! Ты, я и Серпина… — Лукарий улыбался, будто приглашая разделить с ним радость долгожданной встречи.

Евсевий все так же внимательно и угрюмо рассматривал стоящего перед ним человека.

— Нет, — сказал он наконец, — не припоминаю. И вообще, зря вы сюда пришли, — продолжил он, отворачиваясь и равнодушно глядя в окно. — Все эти уловки нам давно известны. Клиника не резиновая, и рекомендации на поступление сюда я вам не дам. Хотите, называйте это эгоизмом, только такое нам досталось время — каждый за себя!

— Ты меня не понял? Мы же были друзьями не в этой жизни…

— Вот видите, теперь вы будете разыгрывать из себя душевнобольного, — пожал плечами Евсевий. — Сценарий известный! Уходите сами, мне не хотелось бы звать санитаров, поскольку эта служба комплектуется у нас исключительно из буйных.

Он потянулся к вмонтированному в стену звонку. Лукарий понял свою ошибку: Евсевий не мог его вспомнить потому, что у него отсутствовала сквозная память предыдущих жизней, спонтанные проявления которой люди так часто принимают за память предков. Он улыбнулся, сфокусировал силу воли на сидевшем перед ним человеке в больничном костюме. Выражение лица Евсевия стало меняться; так и не донеся палец до звонка, он приподнялся с места, вгляделся в Лукария.

— Лука?.. Постой, постой!.. Ну, конечно же, Лука! Что же ты сразу-то не сказал!

Лицо Евсевия из напряженного стало почти что радостным. По каким-то незаметным признакам Лукарий узнал в этом пришибленном жизнью человеке того веселого и изобретательного мальчишку, в дружбе с которым прошло его самое первое на Земле детство.

— Как же я тебя не узнал? — удивлялся тем временем Евсевий. — Ты и изменился-то мало. Сколько с тех пор прошло жизней, сколько лет!..

И все же — и Лукарий видел это отчетливо — напряжение и чувство неудобства не покидали друга его детства. Что-то сдерживало открывшееся было в нем дружелюбие, он и хотел бы радоваться их встрече, и почему-то боялся. В его скованной позе, в выражении глаз сквозила неуверенность.

— Я рад тебя видеть, я действительно рад, — говорил Евсевий, не зная, куда девать руки, и явно тяготясь двойственностью своих чувств. — Знаешь что, — обрадовался он вдруг, будто найдя выход из затруднительного положения, — давай выпьем! Здесь это даже поощряется как разновидность терапии…

Он засуетился, достал из медицинского шкафа длинную темного стекла бутылку и два высоких бокала.

— Шардоне! — Евсевий разлил вино. — У нас прекрасные связи с Испанией. А на днях приезжала делегация из Америки, ходили, все расспрашивали — хотят перенять наш опыт. Оказывается, даже в обществе изобилия есть потребность в оазисах ненормальной жизни. И, знаешь, их особенно удивило то, что мы полностью обходимся без наемного медперсонала. Они в своих Америках об этом и помыслить не могут, а у нас уже в ходу! Нет, есть еще чему поучиться у матушки-России, не оскудела земля талантами!

Он поднял бокал, показал жестом, что пьет за Лукария. Вино оказалось отменным, с приятной, едва различимой горчинкой.

— Между прочим, — продолжал Евсевий, явно чувствуя себя лучше и свободнее, — договорились об обмене сумасшедшими. Я-то тихий, мне в первую группу не пробиться, но, думаю, со временем дойдет очередь и до меня. Если повезет, поеду к немцам или шведам, а к американцам не хочу, больно уж они шумные…

Он поднял глаза на Лукария, тяжелой ртутью в них стояла настороженность.

— Как тебе удалось меня найти? Ах да, — спохватился он, — я совсем забыл, мне говорили, что в своем восхождении ты достиг больших высот! Сказали даже, что светлый дух по силе не уступает ангелам!

Лукарий улыбнулся.

— Природа человеческой силы иная, да и на пути просветления высот не бывает, одна лишь работа…

Он решил не рассказывать Евсевию о ссылке, как не сказал, каких трудов ему, опальному, стоило найти его самого в этой клинике. Досконально зная природу человека, Лукарий понимал, что эта новость не опечалит друга его детства, а выслушивать фальшивые утешения ему не хотелось. Кроме того, это могло нарушить его планы, и он поспешил изменить тему разговора.

— Ну, а ты почему здесь оказался?

Евсевий не спешил отвечать. Долив себе вина, он поднял бокал на уровень глаз, посмотрел сквозь стекло на Лукария.

— Прячусь.

— От кого?

— От самого себя, — Евсевий с видимым удовольствием сделал большой глоток, — да, да, от себя! Это не так просто объяснить… Видишь ли, ты идешь своим путем, Серпина сделал карьеру, служа темным силам, а я, грешный, решил, что мое место в психушке, и это вовсе не лишено логики.

Евсевий допил вино, поставил бокал на стол. Лицо его было печально, глаза задумчивы. Лукарий вдруг вспомнил то их далекое детство, и волна теплых чувств захлестнула его, наполнила сердце жалостью к другу. В туманной дали веков он разглядел маленького белобрысого мальчишку, вечно босого и грязного, но счастливого простым счастьем принадлежности к миру. Он увидел высокий берег реки, изваяние бога Перуна и открывавшийся вид на бескрайние лесные просторы. Крутоносые ладьи шли под белыми парусами к далекому морю, а они, трое сорванцов, смотрели с косогора им вслед и мечтали о будущей жизни.

— Я могу тебе чем-нибудь помочь?

Евсевий покачал головой:

— Я знаю, ты меня жалеешь. Не жалей! Я сам выбрал свою дорогу. Ты всегда был добр и силен, и сейчас многое тебе подвластно, но для меня ты сделать ничего не можешь.

— Я хотел бы попробовать… — Лукарий положил руку на плечо друга, но тот лишь улыбнулся.

— Ты ведь не можешь изменить великий закон причины и следствия, закон кармы? — спросил он. — Вот видишь, никто не может, даже Он.

— Но почему сумасшедший дом?

— Сейчас объясню. — У Евсевия был вид человека, смирившегося с обстоятельствами собственной жизни. — Понимаешь, каждый из нас носит в душе семена рая и ада. Ты прекрасно знаешь, что своими земными поступками, своими мыслями и желаниями человек лишь определяет, какой дорогой пойдет в послесмертии: продолжит ли восхождение к свету или ему предстоит спуститься в преисподнюю. Движимые законом кармы, люди возвращаются на Землю до тех пор, пока однозначно не выяснится, к какому из двух миров они принадлежат. Когда же это становится ясным и все сомнения отброшены, прекращается цепь реинкарнаций. — Евсевий облизал пересохшие губы. — Все это я понял очень рано, потому что с младых ногтей читал древние книги, и, честно скажу, перспектива выбора меня не обрадовала. Я слишком люблю земную жизнь, чтобы уйти в послесмертие, люблю видеть этот пусть несовершенный, но такой радостный и красочный мир. Ведь нет же ничего дурного в наслаждении лежать в густой траве и смотреть, как высоко над головой плывут медленные, величавые облака.

Я знаю, ты поймешь меня, если я просто скажу, что люблю жить человеком на Земле. — Евсевий мельком посмотрел в окно, где под теплым ветерком шелестел свежей листвой парк. — И вот тогда я задумался: как же жить, чтобы сам неумолимый закон кармы раз за разом заставлял тебя вновь рождаться человеком. И я нашел ответ! Если не совершать никаких поступков, не допускать ни мыслей, ни желаний, то это означает, что ты не готов к выбору послесмертного пути. Не сделав же этот выбор, ты никогда не будешь допущен в потусторонний мир и, значит, будешь жить человеком до дня Его Страшного суда. Ты понимаешь, самое главное — удерживать равновесие между добром и злом! Поэтому и психушка: здесь никто от тебя не ожидает поступков, а отсутствие мыслей считается абсолютно нормальным. Здесь я не хороший и не плохой, не добрый и не злой — я никакой.

— Отказаться от жизни, чтобы жить?

— Именно, Лука, именно! И это не так просто. Рождаясь в очередной раз, мы приходим в этот мир, ничего о нем не зная, мы даже не подозреваем о существовании закона кармы и реинкарнациях. Поэтому, чтобы избежать решительных поступков, мне пришлось поработать над собственным подсознанием. И я добился успеха! С самых первых шагов в очередной жизни оно твердит мне: будь никаким, ничто в этой жизни не должно тебя касаться. Если хочешь, можешь назвать это роком или судьбой… Единственное, что меня удивляет, — и я понял это только сейчас, в разговоре с тобой, — каждый раз, без исключения, я рождаюсь русским. Тебе это не кажется странным?

— Отнюдь! — Лукарий достал из кармана трубку, не спеша набил ее табаком. — Более того, это представляется мне закономерным. Дело в том, что тебе лишь кажется, что ты живешь так один, а на самом деле довольно много людей, называющих себя русскими интеллигентами, давно уже исповедуют ту же философию существования. Ни во что не вмешиваться, ничего не хотеть, жить, чтобы жить… В свое время они с удивительной легкостью дали разграбить и осквернить свой дом, потом десятки лет жили, не поднимая головы. Да и теперь, как тараканы, все больше по своим углам. Так что, дорогой мой друг, ты далеко не одинок! Бесспорно, тебе принадлежит открытие убежища в психиатрической клинике, но, поверь, очень скоро и они придут к тому же выводу, в сущности, эти люди уже на пути в дурдом!

Лукарий поднес к трубке спичку, потянул в себя воздух. По кабинету расползся аромат хорошего табака. Краем глаза он наблюдал за Евсевием и не мог не видеть, что тот насупился и, как в начале разговора, уставился в пол. Каждый любит думать о себе как о чем-то исключительном, и разрушать этот миф всегда болезненно и опасно для дружбы. Никому неохота стоять в бесконечной шеренге усталых и безликих… Лукарий понял, что совершил ошибку, и готов уже был загладить свою вину, но Евсевий вдруг резко вскинул голову и спросил:

— Зачем ты пришел? — В голосе его звучало нечто большее, чем простая обида. — Тебе от меня что-то надо? Учти, я ничего не сделаю и не скажу! Подумать только, из-за чьей-то прихоти я могу нарушить хрупкое равновесие и лишиться вечной жизни на Земле! — Евсевий опасливо отодвинулся на дальний конец кушетки. — Уходи, я чувствую, ты несешь мне погибель!

— С чего ты взял? — Лукарий подчеркнуто спокойно улыбнулся, медленно допил свое шардоне. — Мне просто захотелось тебя повидать, вспомнить наше детство. Сам подумай, что мне, с моими возможностями, может быть нужно от тебя? — Он недоуменно пожал плечами. — Да и какой вред могут тебе принести воспоминания? Все уже в прошлом, они никак не повлияют на твою карму. — Он взял бутылку, разлил вино по бокалам. — Неужели тебе не приятно снова окунуться в то далекое время? Счастливая, безмятежная пора…

Слова Лукария и спокойная манера говорить возымели действие. Евсевий как-то разом обмяк, настороженность в глазах уступила место мягкой грусти. Он подсел к столу, взял свой бокал. Лукарий решил — пора!

— А помнишь, как ты нас спас? — спросил он небрежно. — В сущности, и я, и Серпина — мы оба обязаны тебе жизнью, а может быть, и чем-то большим. Кто знает, как изменилась бы цепочка наших возвращений на Землю, будь мы убиты в нашем первом детстве…

— Да, действительно счастливое, беззаботное было время! — Евсевий вздохнул, мечтательно улыбнулся. — Помню, день выдался ветреный, холодный, босые ноги стыли на земле. В лесу, на кустах, как бусинки, были развешаны капельки воды, и река с белыми барашками казалась свинцово-серой. В тот год весна выдалась поздней и дождливой…

— Кажется, я первым увидел слуг князя? — заметил Лукарий.

— Да, ты еще крикнул: «Бежим!» — и мы бросились в чащу леса. Они гнались за нами по пятам и, если бы поймали, замуровали бы нас живьем в основание крепости. Сейчас кажется нелепым, — усмехнулся Евсевий, — а тогда свято верили, что это сделает детинец неприступным…

— А что случилось дальше? Помню только, что мы разом очутились в каком-то другом мире, где нас поджидал старик волхв…

— Ты запамятовал. — Евсевий выпил вина, утерся ладонью. Лукарий видел, что воспоминания приятно щекочут самолюбие его друга. — Это был вовсе не волхв, старика звали Хронос. А затащил я вас в древнее капище, которое давно приметил, бродя по лесу. Но, думаю, и оно бы нас не спасло от рук княжеских дружинников, не споткнись мы об идолище!..

— Это был Перун?

— О нет, много древнее — Род! Но не в нем дело, мы оказались в точке перехода в иное пространство. Я понятия не имел о его существовании — нам просто сказочно повезло. Шагнув в мир Хроноса, мы оказались в полной безопасности. Представляю, как удивилась погоня, нигде нас не найдя… — Евсевий засмеялся, как мальчишка, но тут же посерьезнел, задумался. — Знаешь, никогда потом я не встречал ничего более прекрасного. Закрою глаза и вижу: огромные вековые дубы будто плавают в тумане, пронизанном лучами десятка разноцветных солнц. Такое впечатление, что ты со всех сторон окружен двигающимися зеркалами, в которых отражается и дрожит волшебной красоты мир. А зелень! Она же была изумрудной! И какой-то хрустальной чистоты и прозрачности воздух. Старик будто ждал нас, сидел величественный и строгий на огромном, поросшем мхом валуне. В белых одеждах друидов, седой как лунь, он казался ровесником сотворения мира, а может быть, и был им. Когда мы приблизились, он поднял свои ясные голубые глаза, взглянул на нас из-под нависших кустистых бровей.

«Кто вы, дети? Как попали в мое пространство?»

Выслушав наш рассказ, он еще долго молчал, глядя прямо перед собой. Он был стар, очень стар. Казалось, прошла вечность, прежде чем губы его зашевелились и он заговорил вновь:

«Меня зовут Хронос! Я хранитель мирового времени. Своим трудом, работой духа я создал все то, что вы видите вокруг. Могущественные идолы стерегут входы в мой мир — те, кто посмел в своей земной жизни задержать ход времени, кто пытался опрокинуть его вспять. В наказание за дерзость они до скончания веков будут охранять дело рук моих — Циссоид Хроноса, вырабатывающий мировое время. Космический закон причины и следствия мстит каждому, кто в суете и спешке не желает насладиться терпким вкусом отпущенной ему жизни, кто превращает ее в бессмысленную гонку и тем заставляет страдать других. Господь повелел, и я создал то, что Он хотел, я — великий Хронос!»

Старик тяжело поднялся с валуна, с трудом переставляя ноги и опираясь на клюку, пошел в глубь дубовой рощи. Мы следовали по пятам. Дойдя до большой, залитой светом солнц поляны, Хронос остановился, показал рукой на нечто огромное, медленно вращавшееся в метре над изумрудным ковром травы.

«Вот он, Циссоид всемирного времени. — Повернувшись к нам, старик продолжал: — Время… Что есть время? Результат борьбы Добра и Зла, двух великих начал, движущих всем в мире страданий, грез и надежд. Господь надоумил меня, и я сделал так, что эти два вселенских начала, как вечно противоборствующие „плюс“ и „минус“, питают мой Циссоид. Когда в мире накапливается Зло, время ускоряет свой бег, превращая жизнь человека в метания бабочки-однодневки. Когда верх берет Добро, время течет плавным, ласкающим потоком, несет человеку мудрость и приятие мира. И все это сделал я — великий Хронос!»

Евсевий замолчал.

— Но почему он выгнал нас из своего пространства?

— Это из-за Серпины, — вздохнул Евсевий. — Он назвал старика глупцом. Так и сказал: «Ты стар и глуп, потому что, создав вырабатывающий время Циссоид, не позаботился о самом себе. Ты сам запустил механизм собственного умирания и стал жертвой своего изобретения. Ты дважды глупец, старик, — повторил Серпина. — Потому что, создав свою машину, ты должен был сначала наработать времени впрок для себя и только потом продавать его людишкам. Сейчас ты стар и беден как церковная крыса, а мог бы быть молод и несказанно богат, мог бы властвовать над миром».

Хронос долго, внимательно рассматривал Серпину, наконец тихая, мягкая улыбка тронула его губы.

«Тебя ждет большое будущее, мальчик, но вряд ли ты когда-нибудь будешь счастлив и узнаешь, что есть в этом мире истинное богатство. У нас с тобой разные дороги, но совсем не потому, что ты молод, а я стар…»