Эхнатон и Нефертити, после своего «возвращения» в историю, вызвали целую бурю противоречивых чувств. Фил Гласе, один из адептов так называемой «репетитивной» музыки, в настоящее время пишет оперу об Эхнатоне, где этот фараон сравнивается с Эйнштейном и Ганди, предстает в роли революционера, который создал идеальный город и тем самым перевернул представления людей о мире. Автор оперы присоединяется к «про-Эхнатоновской» традиции в египтологии, суть которой выразил уже Вейгал: «Эхнатон еще три тысячи лет назад явил нам пример образцового супруга, отца и просто честного человека; он наглядно показал, что чувствует поэт, чему учит проповедник, к чему стремится художник, во что верит ученый и о чем думает философ. Как и другие великие учителя, он пожертвовал всем ради своих принципов; но – увы! – его жизнь доказала, насколько непрактичными были эти принципы».

Очень много писали о нежности, доброте и кротости царя. По мнению А. де Кампиньи, эти качества объясняются одним эпизодом, который произошел, когда будущий фараон был еще ребенком: «В возрасте восьми лет Эхнатон увидел, как солдаты вывалили в кучу перед его отцом, фараоном Аменхотепом III, в соответствии с кровавым обычаем той эпохи, отрубленные кисти рук побежденных и павших в сражении врагов. Это зрелище потрясло мальчика, а от характерного зловония ему стало плохо. Позднее, рассказывая кому-то об этом детском воспоминании, он сознался, что одна мысль о войне напоминает ему тот трупный запах».

Это свидетельство могло бы оказаться чрезвычайно важным, если бы не было с начала и до конца выдумано. Ни в одном египетском документе, насколько мы знаем, ни о чем подобном не говорится.

Для американца Брэстеда «Эхнатон был человеком, опьяненным божественностью, чей дух с редкой чувствительностью и разумностью откликался на манифестации Бога в нем самом… Этому духу достало силы, чтобы распространять идеи, которые далеко превосходили понимание как его современников, так и далеких потомков».

Вейгал, автор книги об Эхнатоне, говорит, что этот царь-мистик был «первым человеком, которому Бог явил себя в качестве источника универсальной любви, лишенной страстей, и милости, не знающей ограничений».

Можно было бы составить целую литанию из хвалебных высказываний о царе и об амарнской эпохе. Однако следует помнить, что среди таких высказываний встречается немало откровенных глупостей, не подтвержденных никакими документальными источниками.

«Анти-Эхнатоновская» традиция – еще более мощная и четко обозначенная; некоторые представляющие ее специалисты доходят в своей неприязни до злобной истерии. По мнению Лефевра, Эхнатон был переодетой в мужские одежды женщиной. Французский египтолог идентифицировал эту женщину с Акенхерес, дочерью царя Хора, никаких следов которой обнаружено не было. Для Мариетта, одного из пионеров французской египтологии, фараон-еретик был всего лишь кастрированным пленником, которого египетские солдаты привели из Судана. Извилистыми путями придя к власти, этот несчастный впал в безумие.

Д.Б. Редфорд, автор самого последнего «научного» труда об Эхнатоне и Нефертити, является ярым ненавистником царя. По его мнению, этот последний в лучшем случае обладал поэтическим талантом. Но, прежде всего, Эхнатон – наделенный слабыми умственными способностями, самовлюбленный, ничего не смыслящий в международной политике, бездеятельный, окруженный коррумпированными придворными, – был жестоким деспотом. Он подавлял индивидуальную свободу и защищал идею универсальной власти, предполагающей абсолютное повиновение подданных. Подпав под обаяние собственной концепции, обвинитель Эхнатона изображает его сумасшедшим, который устраивает ритуальные церемонии под палящим солнцем, в то время как в Египте, с марта по ноябрь, жар этого светила непереносим![36]

Клод Траунекер, автор замечательных работ об амарнской эпохе, называет опыт Эхнатона «жалкой неудачей». Некоторые египтологи даже обвиняют этого невезучего фараона в разложении и упадке рамессидского Египта (то есть в событиях, которые произошли почти через триста лет после его смерти)!

Поскольку эти страстные инвективы против Эхнатона не опираются ни на какую сколько-нибудь серьезную источниковедческую базу, противники фараона стремятся обрести неопровержимые аргументы, подтверждающие их правоту. Они задаются вопросом: а не был ли Эхнатон великим больным? Находятся эрудиты, которые утверждают, что смешение египетской и азиатской кровей оказалось губительным для фараона, что в нем соединились черты утонченности и дегенеративности. Разве, когда мы смотрим на портреты царя, нас не поражают странная форма его черепа, чересчур полные губы, слишком широкий таз, раздутый живот?

Французский египтолог Александр Море предлагает нам следующее удручающее описание: «Аменхотеп IV[37] был юношей среднего роста, хрупкого телосложения, с округлыми женоподобными формами. Скульпторы того времени оставили нам правдивые изображения этого тела андрогина, чьи развитые груди, чересчур полные бедра, выпуклые ляжки производят двусмысленное и болезненное впечатление. Не менее своеобразна и голова: слишком нежный овал лица, наклонно посаженные глаза, плавные очертания длинного и тонкого носа, выступающая нижняя губа, удлиненный и скошенный назад череп, который кажется слишком тяжелым для поддерживающей его хрупкой шеи».

Немецкий египтолог Эрман предложил еще одно описание фараона, которое сам считал исчерпывающим: «Молодой царь, физически больной человек, как показывают его портреты, несомненно, обладал беспокойным духом и с самого начала проводил свою реформу с излишним рвением, которое не могло ей не повредить».

Современные ученые дошли в своей дотошности до того, что стали консультироваться с врачами, желая с максимальной точностью идентифицировать предполагаемую болезнь Эхнатона. Болезнь определили как «синдром Фролиха». Английский египтолог Олдред объясняет ее характер так: «Люди, пораженные этим заболеванием, часто обнаруживают склонность к полноте, аналогичной той, что была свойственна Эхнатону. Их гениталии остаются недоразвитыми и могут быть не видны из-за жировых складок. Тканевое ожирение в разных случаях распределяется по-разному, но жировые прослойки откладываются так, как это типично для женского организма: прежде всего в областях груди, живота, лобка, бедер и ягодиц». У такого больного не происходит ломки голоса; его половые органы останавливаются в своем развитии на детской стадии, и он не только не способен к деторождению, но даже испытывает неприязнь к детям.

Эхнатон, несмотря на свою гениальность, был больным человеком, чье обостренное психическое восприятие находило выражение в мистических видениях. Иными словами, это была романтическая и страстная личность, которая время от времени превозмогала свой тяжкий недуг и находила прибежище в религиозности, которая постепенно перерастала в фанатизм.

Мумия Эхнатона до сих пор не найдена. А, следовательно, все эти медицинские суждения базируются лишь на анализе изображений царя, созданных египетскими художниками, которые руководствовались распоряжениями самого фараона.

Не будем забывать, что всем известные характерные черты царя, о которых говорят все, кто видел его портреты, присутствуют также – хотя и в несколько смягченном виде – на изображениях его супруги Нефертити, членов его семьи, придворных вельмож и даже чиновников менее высокого ранга.

Должны ли мы из этого заключить, что весь двор Эхнатона был поражен настоящей эпидемией и что синдром Фролиха распространялся с молниеносной быстротой? Не лучше ли направить наши поиски в другом направлении и признать, что скульпторы и резчики рельефов, по приказу царя, намеренно создавали художественные образы, которые кажутся нам странными просто потому, что мы не понимаем их назначения?

Нам представляются вполне справедливыми следующие замечания Жана Сервье: «Англо-саксонские египтологи не устают сожалеть о болезни Аменхотепа IV и о его слабой конституции. Им не нравятся его чересчур худощавое, но чувственное лицо, покатые плечи, слишком полные для мужчины бедра и большой живот! Не нравится и то, что он совсем не интересовался делами империи. По мнению их коллег французов, Эхнатон был благородным идеалистом, правда, излишне погруженным в свои мечты и не обладавшим широтой видения – что и привело его к краху. Но, кажется, никого не поразило спокойное лицо этого монарха, как бы купающееся в сладостном свете наконец обретенной истины. Никто не подумал, что песчаниковый бюст Аменхотепа IV, некогда установленный в Карнаке, положил начало тому пути, к которому несколько веков спустя вернулось греко-буддийское искусство. А ведь мы, пожалуй, могли бы узнать нечто более интересное, чем то, способен ли был фараон, который жил в XIV веке до н. э., играть в крокет, участвовать в кембриджской или оксфордской регате, либо служить в государственном банке в период одной из французских республик».

И восхваления Эхнатона, и критика в его адрес равно свидетельствуют о растерянности научного мира перед амарнской загадкой. Все подобные суждения кажутся нам преувеличенно-заостренными и, в то же время, чересчур общими: они упрощают сложную действительность и, главное, не учитывают египетский контекст. Почему мы должны оценивать Нефертити и Эхнатона в свете современных политических и религиозных концепций? Почему мы упорно стремимся втиснуть их в рациональные схемы, унаследованные от недавней истории, и критикуем с высоты своего современного тщеславия, которому вообще здесь не место?

Давайте лучше попробуем – используя уже собранные элементы головоломки и не пытаясь скрыть многочисленные «теневые» зоны, обусловленные лакунами в нашей информации, – уловить подлинную атмосферу той эпохи (которую по праву считают выдающейся) и того правления (которое нам представляется весьма необычным).

Глава II

ОТЕЦ ЭХНАТОНА, АМЕНХОТЕП III, И ФИВАНСКАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ

Рождение царского сына

Будущий фараон Эхнатон родился, вероятно, во дворце Малькаты[38] – в той части Фив, что находится на западном берегу Нила. Мы вынуждены употребить слово «вероятно», поскольку это событие не нашло отражения ни в одном тексте. Факт рождения царевича не мог заинтересовать составителей царских анналов. Другое дело – коронация (в той мере, в какой она является сакральным актом).

Однако наша гипотеза вполне правдоподобна, поскольку этот дворец был сооружен по приказу Аменхотепа III именно как резиденция царской семьи. Интересен сам выбор места: западный берег, а не восточный (на котором располагался храмовый комплекс Карнака, посвященный богу Амону). Фараон, кажется, намеренно поселился вдали от владений жрецов Амона – в роскошном дворце на том берегу Нила, где богиня «Прекрасный Запад» встречает души умерших, чтобы проводить их в иной мир.

В этом месте не было ничего печального или сурового, совсем наоборот: дворец окружали цветущие сады, которые, судя по некоторым дошедшим до нас фрагментам убранства, представляли истинную отраду для глаз. Здесь сочетались роскошь и естественное очарование. Чрезвычайно изощренные декоративные композиции прославляли чудеса природы. Настенные фрески и росписи полов изображали птиц, рыб, растения – прекрасные творения Создателя.

Когда Эхнатон родился, никто не видел в нем будущего правителя. Теоретически трон должен был унаследовать его старший брат. Впрочем, царь мог выбрать себе преемника не только из числа членов своей семьи, вельмож или высоких чиновников.

Второй сын Аменхотепа III провел спокойное детство в этом дворце грез, где мог сначала просто наблюдать, а потом и постигать смысл земных манифестаций Творца, являющего себя людям через великолепие природы. Детство было спокойным, потому что Аменхотеп III правил сказочно богатой страной, которая в то время переживала истинный расцвет. Фараон унаследовал власть от могущественных монархов, создателей Нового царства: благодаря им Египет стал первой по значению державой средиземноморского мира и светочем цивилизации. Международный престиж Обеих Земель (Верхнего и Нижнего Египта) был очень высок. В пределах же своих границ страна наслаждалась безмятежным покоем, благодаря которому стал возможен восхитительный взлет искусства. Хорошо налаженная экономика обеспечивала Египту богатую и счастливую жизнь. Религиозная мысль достигла необычайной глубины. Она вдохновляла архитекторов, художников и скульпторов – до такой степени, что многие их творения кажутся созданными рукой самого Бога. Сакральные церемонии отличались несравненной пышностью, приемы при дворе были отмечены печатью утонченной элегантности.

Тем не менее, Аменхотеп III пользуется дурной славой у некоторых египтологов. Его считают совершенным образцом восточного деспота – сладострастного, ищущего наслаждений, бездеятельного; говорят, что этот царь, любивший удовольствия самого материального характера, тратил большую часть своего времени на пиры и роскошные охоты, которые обходились казне очень дорого.

Такая нелицеприятная оценка базируется, однако, на весьма ненадежных основаниях. Например, известно, что знаменитые львиные охоты имели ритуальный смысл: царь-охотник пытался подчинить себе силы хаоса и «укротить зверя», то есть покорить своей воле мир животных инстинктов.

Двор Аменхотепа III не производит впечатление сборища пьяных гуляк; напротив, он с достоинством представлял эту величайшую страну тогдашнего мира, уделяя значительное внимание теологии и символике.

Вельможи из ближайшего окружения царя, люди редких достоинств, – такие, как начальник строительных работ Аменхотеп сын Хапу, архитекторы Сути и Хор, начальник житниц Беки – были великими мыслителями. Стелы и статуи сохранили для нас свидетельства их духовного опыта, отличавшегося замечательной интенсивностью. А ведь помимо создания превосходных сакральных текстов в ту эпоху была реализована и грандиозная архитектурная программа, благодаря которой царствование Аменхотепа III считается одной из вершин в развитии человеческой цивилизации. Вспомним хотя бы о третьем пилоне в Карнаке, о южном дворце в Мединет Абу, о храме в Сблебе(в Судане), о заупокойном храме царя на западном берегу Нила (от которого сохранились только колоссы Мемнона) и, наконец, об одном из самых совершенных творений египетского искусства – Луксорском храме.

Зимородок и голубь в болотных зарослях. Фрагмент расписного фриза из Северного дворца в Ахетатоне.

Повсюду та же светлая поверхность камня, та же чистота форм. Повсюду – ощущение невесомой силы, неподвластной времени. Гармония этого искусства отражает гармонию царствования, безмятежная уравновешенность которого продолжает воздействовать на нас через посредство созданных в ту эпоху шедевров.

Внешняя политика Аменхотепа III

Цивилизация Нового царства во многом зависела от отношения фараонов к внешнему миру и, в частности, к наиболее сильным соседним странам, часть которых могла представлять для Египта потенциальную угрозу.

Фивы стали символом могущества и независимости Египта. Именно в Фивах родилось освободительное движение, тот дух, который заставил египетских солдат начать борьбу за изгнание завоевателей-гиксосов. Однако и после их изгнания Египет продолжал опасаться вторжения с севера. Фараоны Тутмос III и Аменхотеп II специально осуществляли военные походы и рейды в Азию, чтобы показать возможным злоумышленникам: египетская армия прекрасно организована и не потерпит никаких поползновений к агрессии.

В правление Аменхотепа III Египет был суверенным государством, обладавшим столь значительными вооруженными силами, что ни одна страна (включая страны «великих царей» – Вавилон и Митанни) не рискнула бы напасть на него. Тем не менее, внешнеполитическая доктрина не изменилась со времен начала Нового царства: азиаты считались агрессорами, Египет же якобы всегда только защищался. Его территория воспринималась как святилище, ограниченное на севере бахромчатым устьем Нила (Дельтой), на юге – первыми нильскими порогами. Для лучшей защиты страны были созданы «буферные» зоны – территории, находившиеся под египетским протекторатом. На юге такой зоной стала Нубия – настоящая провинция, которую фараон держал под жестким контролем. На северо-востоке маленькие княжества образовывали целую мозаику, и управлять ими было значительно труднее. Оттуда снова могла прийти угроза.

Религиозные тексты сообщают о том, что бог Амон передал фараону власть над чужеземными странами. Сточки зрения теологии, все они подчинены Египту. Если их жители «восстают» против Египта, они тем самым нарушают божественный закон и становятся «мерзостью для Ра (солнечного бога)».

К 1380 году до н. э. Египет владел империей, которая простиралась от сирийского побережья до реки Оронт и от первых нильских порогов, северной границы Нубии, на юг до третьих порогов; фараоны поддерживали мирные отношения с Митанни и Вавилоном.

Ведя переписку с митаннийским царем Тушраттой, Аменхотеп III пользовался не египетским, а аккадским языком.[39] Это было обусловлено, с одной стороны, изысканной вежливостью фараона, а с другой – магической практикой. Иероглифы, которые считались словами бога, резервировались «для внутреннего пользования» и не употреблялись в дипломатической переписке профанного характера.

Аменхотеп III проявлял большую гибкость, стараясь не задеть чувства своих респондентов; так, когда шла подготовка к браку его дочери с царем Вавилона, фараон руководствовался принципами вавилонского, а не египетского права.[40]

Насилие и репрессии не казались ему приемлемыми средствами для поддержания мира в империи; он предпочитал осуществлять «дискретный» надзор, оставляя подданным достаточно свободы, чтобы они могли жить в соответствии со своими религиозными верованиями и обычаями.

Обратим внимание на один очень существенный факт: внешняя политика Аменхотепа III способствовала многочисленным религиозным и социальным контактам между Египтом и сопредельными странами. Происходил настоящий «обмен богами»; встречались, часто вполне дружески, различные, более или менее «дополнявшие» одна другую идеологии.[41] Народы (и верования) вступали в соприкосновение друг с другом, не находясь при этом в состоянии вражды.

Египет открылся навстречу миру, и мир открылся для Египта. Эта особая атмосфера не могла не повлиять на рождение религии Атона.

Несмотря на блестящие достижения, которыми было отмечено его правление, Аменхотеп III столкнулся с одной деликатной проблемой: быстрым ростом военного могущества хеттов. В 1370 году царь Суппилулиума взошел на престол, приняв на себя ответственность за судьбу хеттского народа; он сразу же стал укреплять свою армию, так как, обладая решительным характером, вовсе не собирался оставаться покладистым союзником Египта.

Суппилулиума был по своему духу завоевателем. Он лелеял далеко идущие планы относительно будущего своей страны и собирался мобилизовать ее сильный народ для политики территориальных завоеваний. Почему бы хеттам не нарушить международное равновесие и не извлечь из этого выгоду для себя?

Царь хеттов не стал долго дожидаться, прежде чем нанести мощный удар. Уверенный в своих силах, он открыто спровоцировал фараона, совершив нападение на страну Митанни, традиционного союзника Египта.

Все ожидали немедленной и яростной реакции со стороны Египта. Однако Аменхотеп III не предпринял никаких прямых ответных действий. Он отказался открыть эру кровавых конфликтов и предпочел заключить с хеттами договор о ненападении. В этом высоконравственном соглашении говорилось, что отныне и впредь оба народа будут уважать существующие границы и воздерживаться от новых военных акций.

Союзники Египта впали в состояние ступора. Они плохо понимали, почему мощные египетские войска не подавили в зародыше хеттскую угрозу. Сирийские князья сохраняли верность Аменхотепу III, но царь Вавилона, сильно обеспокоенный, предпочел пойти на сближение с Суппилулиумой. А что, если завтра хетты станут властелинами мира?

Некоторые сирийские правители, еще не решившие, какой линии им лучше придерживаться, начали двойную игру: они клялись в нерушимой верности Египту, но при этом сквозь пальцы смотрели на интриги хеттов.

В этой ситуации, которая постепенно ухудшалась и становилась все более запутанной, оставался незапятнанным только один человек – Риб-Адди из Библа. Будучи последовательным приверженцем египетской идеологии и цивилизации в целом, он попросту игнорировал все происки хеттов. Конечно, эти последние до поры до времени избегали прямых столкновений; они предпочитали действовать методом подкупа, заводить себе повсюду осведомителей, заключать тайные соглашения и сеять раздор.

Аменхотепа III регулярно извещали об этом, но царь не спешил вмешиваться в ход событий. Он, без сомнения, был убежден, что хетты не осмелятся переступить через определенные границы и что их воинский пыл, быстро охлажденный престижем Египта, удовлетворится немногими малозначительными «подвигами».

Эти события самым непосредственным образом касались молодого Эхнатона. Он видел их начало и был свидетелем медленного изменения дипломатического положения своей страны. Однако, оставаясь простым наблюдателем, он еще не подозревал, что эти внешние обстоятельства отягощающим грузом наложатся на его собственную судьбу.

Аменхотеп III сталкивался не только с дипломатическими трудностями. Внутри самого Египта тоже существовал источник конфликтов.

В самом центре цивилизации Аменхотепа III располагался огромный и роскошный город – Фивы. Город был сказочно богат, так как в нем оседала большая часть военной добычи, которую доставляли из чужеземных стран цари-завоеватели, предшественники Аменхотепа III.

Фивы, крупнейший религиозный центр, украшенный великолепными храмами, не довольствовались ролью ориентира духовной жизни Египта, но управляли также и экономической жизнью страны. Этот космополитический город собирал в своих стенах чужеземных купцов и негоциантов, поощрял торговый обмен и день за днем вносил свою лепту в материальное процветание Обеих Земель. Мемфис[42] и Гелиополь,[43] древние столицы, все еще сохранявшие некоторый престиж в религиозной сфере, не могли соперничать с великолепными Фивами – городом, который непрерывно украшали все фараоны XVIII династии.

Вместе с благосостоянием города росло и его стремление к внешнему могуществу. Эта тенденция, поначалу скрытая, постепенно усилилась и превратилась во внушающую беспокойство проблему. Фивы были священным городом бога Амона, «Сокрытого». Второстепенное божество в эпохи Древнего и Среднего царств, в период Нового царства Амон стал национальным богом. Верховный жрец Амона, обязанный выполнять все его желания, управлял целой иерархией храмовых служителей, верхушку которых составляли «отцы бога» и «жрецы-чтецы Амона».

В распоряжении этих людей находились значительные богатства: земли, всякого рода сырье, скот и т. д. Имелся также большой персонал хозяйственных работников, включая писцов, мастеров и земледельцев.

Назначая человека на должность верховного жреца Амона, фараон произносил такие слова: Ты – великий жрец Амона; его сокровища и его воины передаются под твою печать. Ты – управляющий его храма.

В правление Тутмоса I (1530–1520) жрецы Амона, кажется, занимались исключительно религиозными делами. Царь, чьи приказы не обсуждались, единолично вершил государственную политику. Он обладал высшей административной властью и полагался только на свое ближайшее окружение. Между царем и верховным жрецом Амона не было практически никаких разногласий.

Однако фиванское жречество не желало оставаться в тени. Его влияние все более усиливалось, и оно решило перейти к чрезвычайным действиям. Используя в своих целях оракул Амона, оно фактически возвело на трон нового царя. Статуя Амона, которую несли на носилках во время церемонии в Карнаке, «склонила голову» перед молодым человеком, который стал фараоном Тутмосом III.

Это было очень значимое событие: оно показало, что жречество Амона обрело реальную политическую силу. Жрецы вышли за пределы чисто религиозной сферы и проявили свою решимость непосредственным образом воздействовать на ход событий в стране.

Человеком, который акцентировал таким образом «светское» влияние фиванского жречества, был верховный жрец Амона Хапусенеб. Будучи начальником строительных работ, он руководил всеми жрецами Египта. Как глава всех храмов, он контролировал внутреннюю жизнь страны и способствовал широкому распространению фиванской идеологии.

Хапусенеб вел себя как истинный монарх. Сочтя, что Тутмос III не достаточно «лоялен», он сверг молодого правителя с престола. Освободившееся место он предоставил царице-фараону, знаменитой Хатшепсут, которая неизменно демонстрировала уважение и доверие к своему покровителю.

«Назначая» и «смещая» царей, жречество Амона, через посредство своего верховного жреца, участвовало в управлении Египтом.

Однако Тутмосу III удалось вернуть себе трон. Мы могли бы ожидать яростной мести со стороны молодого фараона, которого на какой-то период лишили власти. Однако это значило бы оценивать его с точки зрения современной политики. Царь вовсе не обязан делить свои функции с верховным жрецом Амона или хотя бы консультироваться с ним. Фараон сам назначает этого высокого чиновника – как и всех других. Поэтому Тутмос III удовольствовался тем, что поставил во главе фиванского жречества своего друга, Менхеперрасенеба.

Тутмос III был гениальным знатоком человеческих характеров. Он умел окружать себя стоящими людьми. Успехи его внешней политики были очевидны для всех. Он часто совершал походы в чужеземные страны и подчинил многие территории египетскому влиянию. Из своих походов он привозил богатства, надзор за хозяйственным использованием которых поручал верховному жрецу Амона.

Итак, государством этот фараон управлял сам – но слава и богатство Фив и фиванского жречества в его время продолжали расти.

Около 1445 года верховным жрецом Амона стал Мери. По функциям верховного жреца той эпохи можно сравнить с нынешним главой крупного предприятия. Мери, очевидно, был целиком занят административными делами, ибо одновременно исполнял должности начальника «Обоих домов золота», начальника «Обоих домов серебра», начальника полей, начальника житниц Амона, начальника стад Амона. Самый влиятельный чиновник империи, Мери был прежде всего «экономистом-хозяйственником».

Тутмос IV (1425–1408) после смерти Мери назначил верховным жрецом Амона человека, которого выбрал сам, – Аменемхета. Шестидесятилетний Аменемхет был сыном главного ремесленника, отвечавшего за изготовление сандалий в храме Атона.

Посвятив долгие годы служению своему богу, новый верховный жрец уже не питал никаких личных амбиций. Он целиком сосредоточился на теологии и культовой практике, полагая, в соответствии с египетскими обычаями, что высшая власть в империи принадлежит фараону, а верховному жрецу Амона остается только склоняться перед его распоряжениями.

Взойдя на престол, Аменхотеп III тем самым принял на себя верховную ответственность за все культы и все жречество страны. Фиванское жречество не было исключением, хотя и оставалось самой важной по своему значению группой среди других жрецов.

Одна стела сообщает нам о том, что новый верховный жрец Амона, Птахмосе, был «назначен владыкой Обеих Земель [то есть фараоном], чтобы исполнять замыслы его относительно Египта», и что этот верховный жрец стал «начальником всех работ царя». Какая реальность кроется за этими фразами? Мог ли верховный жрец Амона самостоятельно принимать решения или противостоять царской власти?

В эпоху Аменхотепа III – наверняка нет. Царь располагал достаточными средствами, чтобы принудить его к повиновению. Тем не менее, в гораздо более поздний период египетской истории один верховный жрец Амона дошел в своих политических амбициях до того, что был коронован как фараон в Фивах.

Но в период, который нас интересует, царь еще единолично распоряжался делами страны. Было бы преувеличением утверждать, что жречество Амона составляло «государство в государстве». Правда, нельзя отрицать и того, что некоторые жрецы явно домогались светской власти и что особое положение их владыки Амона, который был признан имперским богом, давало им привилегированный статус.

Возникали ли открытые конфликты между фараоном и фиванским жречеством? Мы не находим никаких подтверждений тому ни в одном тексте. Не следует забывать, что египетский фараон был царем-богом. Благополучие страны гарантировалось его, фараона, личностью – в символическом и метафизическом смысле. Жречество Амона, как и другие социальные группы, подчинялось ему – и согласно теологическим учениям, и реально. Только слабость какого-то конкретного царя могла изменить эту реальность и открыть шлюзы, которые до времени сдерживали индивидуальные амбиции.

Глава III

МАТЬ ЭХНАТОНА, ТИЙА,[44] ЦАРИЦА ЕГИПТА

Все те, кому не дает покоя физический облик Эхнатона, пытаются найти рациональное объяснение шокирующей дисгармоничности его тела. Не заключается ли разгадка в том, что Эхнатон не был по своему происхождению чистым египтянином?

Это предположение находит очевидное подтверждение при внимательном изучении портретов матери Эхнатона, царицы Тийи. По мнению некоторых специалистов, у нее, несомненно, не египетская внешность – может быть, семитская. На изображениях царицы мы часто видим серьезное лицо с решительным, почти замкнутым выражением. Создается впечатление, что перед нами – «женщина с головой», непоколебимая в своих убеждениях и обладающая железной волей. Тийа ничем не напоминает тех очаровательных дам, чью красоту с таким мастерством запечатлели художники и рисовальщики XVIII династии; в ней мы не чувствуем ни малейшего желания соблазнять мужчин или хотя бы воздействовать на них уловками утонченной женственности.

Тем не менее, ничто не доказывает, что царица Тийа родилась не в Египте. Она, как мы точно знаем, была дочерью Йуйи и Туйи – супругов, исполнявших религиозные функции и, что очень важно, не состоявших в родстве с царской семьей. Имя ее отца – Йуйя, – говорится в тексте на скарабее, изготовленном в память о царской свадьбе. – Имя ее матери – Туйя. Тийа – супруга могущественного царя, Аменхотепа III, чья южная граница проходит через Карой [Судан], а северная – через Нахарину [Ирак].

Отец царицы, Йуйя, носил титул «отца Бога» и исполнял должность жреца бога Мина. Помимо соответствующих религиозных обязанностей он был облечен и военной властью, поскольку отвечал за колесничные армейские подразделения. Мать царицы, Туйя, была «управительницей гарема Мина» и «управительницей гарема Амона». Исполняя эти две серьезные функции, она должна была иметь очень высокий социальный статус.

Туйя, которая также носила поэтический титул «украшение царя», вне всякого сомнения, была настоящей египтянкой. В силу своих религиозных функций она имела доступ в частные апартаменты дворца, близко общалась с самыми значительными лицами при дворе и должна была до тонкостей знать все правила дворцового этикета.

Что касается Йуйи, то в нем некоторые ученые видят сирийского принца, получившего образование в Египте. Не так давно была выдвинута сенсационная гипотеза, которая отождествляла Йуйю с библейским Иосифом. Ее сторонники предполагали, что он хорошо адаптировался к своей новой родине и нашел себе влиятельную супругу, благодаря которой был принят в общество первых вельмож империи. Однако самые последние исследования опровергают эту гипотезу, так как показывают, что Йуйя был уроженцем египетского города Ахмима (в Верхнем Египте) и его блестящая религиозная и административная карьера разворачивалась в чисто египетском контексте.

Итак, мы можем заключить, что Тийа, вне всякого сомнения, была по своему происхождению египтянкой и принадлежала к знатной семье, которая имела доступ ко двору и пользовалась прекрасной репутацией у царя.

И все равно факт женитьбы Аменхотепа III на Тийе кажется очень странным – по крайней мере, на наш взгляд. Великий фараон, вместо того чтобы избрать себе супругой женщину царской крови, возвысил до положения царицы девушку, которая, хотя и занимала заметное положение в обществе, не принадлежала к его ближайшему окружению. Он осыпал родителей Тийи богатствами и почестями, как самых влиятельных вельмож. Решение фараона явилось для них истинным подарком судьбы, обеспечило им благосостояние и всеобщее уважение.

Почему же, выбирая будущую царицу Египта, Аменхотеп III отдал предпочтение семье, которая не была связана с короной? Некоторые египтологи, сознавая странность этой ситуации, предположили, что Йуйя и Туйя были лишь приемными родителями Тийи. Однако если ее происхождение в действительности было более знатным, почему этот факт замалчивался?

Выдвигалась и противоположная гипотеза, согласно которой этот брак был своего рода вызовом верховному жрецу Амона, намеренным скандальным нарушением обычных правил. Подобная романтическая интерпретация интересующей нас истории не имеет никакой научной ценности. Ведь фараон не должен был отчитываться за свои решения перед жрецами. Женившись на женщине относительно скромного происхождения, Аменхотеп III просто отступил от традиции, согласно которой предшествовавшие цари вступали в союз с женщинами царской крови. Однако после заключения брака Тийа сразу же стала полноценной царицей. Одному из ее сыновей предстояло властвовать в качестве законного фараона.

Облеченная титулами «великая наследница, дочь царя, сестра царя, супруга царя», Тийа была признана царицей со всеми правами и обязанностями, которые подобают соратнице фараона по управлению государством.

Тийа, одна из выдающихся личностей в истории Египта, не довольствовалась ролью царицы, которая скромно существует в тени всемогущего супруга. С самого начала своего «правления» Тийа заявила о себе как женщина с «государственным умом», которая активно участвует в принятии политических решений, а в некоторых случаях даже выступает их инициатором.

Она принимала участие во всех официальных церемониях и праздниках, сопровождала своего мужа в поездках по стране. Удивительная деталь: Тийа постоянно присутствует рядом с царем на публичных приемах, и придворные восхваляют ее.

Конечно, египтяне никогда не относились к женщине с пренебрежением, не ограничивали сферу ее активности одним только домом. Женщины Египта порой достигали самых высоких должностей и обеспечивали себе влиятельное социальное положение. Известны, например, несколько имен очень знатных дам, которые играли решающую роль в управлении страной. Фиванские же царицы положили начало освободительному движению, которое, после изгнания гиксосов, привело к рождению Нового царства. Тийу можно считать продолжательницей их дела. Она была настоящей соратницей Аменхотепа III, и эффективность ее подхода к государственным делам ни у кого не вызывает сомнения. Могущество царицы особенно явственно проявилось тогда, когда она занялась строительством собственного храма в Судане. Взяв на себя функции «начальницы строительных работ», она прославила царскую власть традиционным способом – воздвигнув новый храм.

В нашем распоряжении есть еще одно убедительное доказательство влияния и компетентности царицы. Митаннийский царь Тушратта направил Аменхотепу IV, только что взошедшему на царский престол, письмо, в котором мы можем прочитать следующее удивительное заявление: Все слова, которыми я обменивался с твоим отцом, – твоя мать Тийа их знала. Никто, кроме нее, не знал их, но у нее ты можешь обо всем узнать… С самого начала моего правления, все время, пока Аменхотеп III, твой отец, писал мне, он непрестанно писал только о мире. Не было ничего другого, о чем бы он писал мне непрестанно. Тийа… знала все слова твоего отца, постоянно писавшего мне. Именно Тийу, твою мать, ты можешь расспросить обо всем, о чем тогда шла речь (амарнские письма, ЕА 28 и 29).

Тушратта как нельзя более ясно дал понять молодому фараону, что царица Тийа не только была в курсе всех самых важных государственных дел, но в некоторых случаях брала на себя ответственность за их решение.

Тийа поделилась со своим сыном Эхнатоном теми секретами, которые хранила. Значит, это она представила фараону отчет о внутреннем положении в Египте и о состоянии международных отношений – в соответствии со своими взглядами. Конечно, Эхнатон не был совсем уж несведущ относительно всего этого и успел составить собственное мнение; однако мать дала ему «дополнительную информацию» неоценимой важности.

Царица Тийа оказала решающее влияние на формирование политической мысли Эхнатона. У нее были четкие идеи относительно будущего страны. Прежде всего, она не думала, что Египет и дальше может оставаться в относительной изоляции. Обе Земли процветали, египетская цивилизация была более роскошной, чем когда бы то ни было, боги осыпали своими милостями народ, который их почитал. Но царица не была удовлетворена этим благополучием, основания которого порой казались ей чересчур непрочными; она хотела расширить горизонты, осуществляя экспансию одновременно экономического и религиозного характера. Она открыла Египет для внешних влияний и пыталась создать космополитическое государство, народы которого узнавали бы друг друга, не вступая в конфронтацию. Ведь благодаря торговому обмену появилась возможность сравнивать преимущества разных стран и особенности их мировосприятия, но при этом Египет продолжал оставаться центром мира и светочем культуры.