Впервые в Библии

В оплату сведений о положении в Иерихоне, которые Раав передала лазутчикам, и в обмен за их спасение она попросила, чтобы члены ее семьи и их имущество не пострадали, когда израильтяне захватят город. Лазутчики обещали, что ее просьба будет выполнена. Она спустила их из окна, и они последовали ее совету и три дня скрывались в горах к западу от Иерихона. А когда преследователи вернулись в город, эти двое проскользнули на восток, в лагерь израильтян за Иорданом, и тут читатель обнаруживает, что Иисус Навин заучил и запомнил еще один важный урок из давней истории с двенадцатью лазутчиками: его агенты не предстали перед всем народом, как это сделали те, за сорок лет до того. Они отчитались только перед ним.

Автор так сильно хотел подчеркнуть этот факт, что упомянул о нем три раза в одном и том же предложении: «И пришли к Иисусу, сыну Навину, и пересказали ему все, что с ними случилось, и сказали Иисусу». А сказали они Иисусу точную цитату из речей Раав: «Господь предал всю землю сию в руки наши, и все жители земли в страхе от нас» (Иис. Н. 2, 23–24). Это показывает, насколько надежным и важным в их глазах было ее свидетельство.

И действительно, Иерихон был захвачен с помощью особого маневра, основанного как раз на информации, которую лазутчики получили от Раав. Израильские священнослужители, неся в руках священный ковчег и трубя в рога-шофары, каждый день обходили город кругом, раз в день, семь дней подряд, а израильская армия шла за ними в полном молчании. На седьмой день они обошли город семь раз подряд, а потом затрубили в рога, и тогда все израильтяне вскричали разом — и стена пала. (Отсюда пошло выражение «Иерихонская труба».)

Это событие можно трактовать двояко. Обычная трактовка объявляет его еще одним чудом, которое совершил Господь. Но если принять такой подход, то возникает тот же вопрос, который мы уже задавали по поводу лазутчиков, посланных Моисеем: зачем Иисус Навин вообще посылал своих разведчиков в Иерихон? Достаточно было «следовать словам Господа» и полагаться на Его чудо.

Другая трактовка говорит, что на седьмой день, после громких трубных звуков, израильская армия попросту штурмовала стену и разрушила ее. Это означает, что семь предыдущих обходов были психологической атакой и предназначались для того, чтобы сломить и без того упавших духом жителей Иерихона. Если это верно, то выходит, что Иисус Навин заранее рассчитывал на такое психологическое воздействие, полагаясь именно на рассказ Раав. И значит, он не случайно дважды и очень настоятельно повторил, что нужно позаботиться о ней и спасти ее. Один раз он сказал это всему народу перед тем, как прозвучали последние трубы, а второй раз — своим двум лазутчикам уже после захвата города.

И так получилось, что в благодарность за измену своему городу Раав и все члены ее семьи были спасены от смерти, «и она живет среди Израиля до сего дня: потому что она укрыла посланных, которых посылал Иисус для высмотрения Иерихона». Так что вполне возможно, что немалое число сегодняшних граждан Израиля, а быть может, даже некоторые из читателей и как бы не сам пишущий эти строки являются потомками блудницы Раав. Лично я не вижу в этом ничего зазорного. Напротив — ведь речь идет об умной и смелой женщине, а наши мудрецы к тому же хвалили ее красоту, причем в таких выражениях, которые свидетельствуют, что она пробудила не только их уважение, но и некоторые основные инстинкты. Не случайно они утверждали даже, будто она перешла в иудаизм и стала женой Иисуса Навина и что пророки Иеремия и Иезекииль и пророчица Олдама (4 Цар. 22) были ее потомками.

«Совет Ахитофела»

Шпионы и тайные агенты появляются также во время мятежа Авессалома. Здесь они не только собирают информацию, но и весьма активно вмешиваются в происходящее. Читая 15–ю и последующие главы 2–й книги Царств, читатель видит, что свой мятеж Авессалом готовил тщательно и долго. Вначале он постарался оговорить отца и вкрасться в сердца его подданных. Потом послал тайных агентов во все колена Израиля. Но не затем, чтобы собирать информацию, а дабы ждать его сигнала и тогда объявить, каждый на своем месте, что Авессалом сверг отца и занял его трон. Кроме того, мятежный сын тайком мобилизовал многочисленных сторонников и среди них — главного и самого важного из советников Давида, Ахитофела Гилонянина, который славился своим беспримерным умом и совет которого в те дни почитался словом Божьим.

Организация и подготовка мятежа увенчались успехом, и, когда он начался, Давид оказался в таком жалком положении, что вынужден был бежать из Иерусалима. Он оставил в городе десять наложниц — охранять дворец, и нескольких мужчин: священнослужителей Садока и Авиафара, их сыновей Ахимааса и Ионафана и еще одного человека по имени Хусий Архитянин. Хотя возле его имени не стоит пояснение «шпион» или «разведчик», этот Хусий был самым удачным секретным агентом во всей Библии. Он руководил куда более серьезной шпионской сетью, чем любая другая в Библии, проник в верхушку новой власти и в конечном счете разрушил планы мятежников. Кроме того, он собирал информацию для Давида и посылал ему сообщения со своими посыльными.

Давид очень опасался присоединения Ахитофела к Авессалому. Он велел Хусию притвориться одним из сторонников мятежного сына и возложил на него два задания. Первое — расстроить «совет Ахитофела». Второе: «Всякое слово, какое услышишь из дома царя, пересказывай Садоку и Авиафару, священникам. Там с ними и два сына их: Ахимаас, сын Садока, и Ионафан, сын Авиафара; через них посылайте ко мне всякое известие, какое услышите» (2 Цар. 15, 35–36).

Хусий был известен как друг Давида. Тем не менее он появился перед Авессаломом с возгласом: «Да живет царь!»

Авессалом заподозрил его: «Таково-то усердие твое к твоему другу! Отчего ты не пошел с другом твоим?»

Хусий сказал, что предпочитает идти за тем, кого выбрали Бог и весь народ. Он знал Авессалома и знал, как действуют на него почести и восхваления. И действительно, вождю мятежников понравилась эта лесть, и он разрешил Хусию остаться в Иерусалиме.

Тем временем Ахитофел стал главным советником Авессалома. Первым делом он посоветовал ему возлечь с наложницами, которых Давид оставил во дворце. Благодаря этому весь народ поймет, что разрыв между сыном и отцом окончателен и обратного пути нет, а это сильнее сплотит людей вокруг нового вождя. Авессалом последовал совету и даже превысил его: он не просто переспал с наложницами отца — он возлег с ними прямо на крыше царского дома, «пред глазами всего Израиля», чтобы ни у кого уже не осталось сомнений (2 Цар. 16, 22).

Затем Ахитофел дал Авессалому второй совет: поторопиться и начать преследование Давида, прежде чем тот успеет собрать новые силы. «Выберу я двенадцать тысяч человек, — предложил он, — и встану и пойду в погоню за Давидом в эту ночь». Это, сказал он, позволит настичь Давида, пока «он утомлен и с опущенными руками», и убить только его одного. Тогда все приверженцы Давида несомненно присоединятся к мятежу.

Если бы Авессалом послушался совета Ахитофела, мятеж наверняка закончился бы успешно. Но Авессалом захотел услышать также мнение Хусия, а тот сказал: «Не хорош на этот раз совет, который дал Ахитофел». И высказал свое мнение: Давид и его люди сейчас раздосадованы и потому будут сражаться до последнего, поэтому отряд Ахитофела вполне может потерпеть поражение, а при вести об этом сторонники Авессалома падут духом. Напугав Авессалома такой перспективой, Хусий предложил взамен объявить всеобщую мобилизацию, собрать «весь Израиль […] как песок при море» и самому пойти во главе его полномасштабной войной против Давида.

Хусий не превосходил Ахитофела в качестве стратега и тактика, но у него было более глубокое понимание человеческой психологии и душевных стимулов, которые побуждают людей к тем или иным действиям. Он знал, что Авессалом, этот избалованный и не имеющий боевого опыта царский сын, побоится отца и его силы. Он знал, что Авессалом, для которого очень важны почет и слава, предпочтет сам появиться во главе огромной армии, а не посылать против отца Ахитофела с его небольшим специальным отрядом. Так Хусий обеспечил Давиду жизненно важную передышку, ибо всеобщая мобилизация и подготовка большой армии — дело нескольких недель, а не дней или часов.

Но продолжение его речей свидетельствует еще об одном: Хусий знал также, что Авессалом ко всему еще и глуп. Поэтому он позволил себе добавить совсем уж нелепую идею: если Давид укроется в каком-нибудь городе, защищенном стеной, сказал он, «то весь Израиль принесет к тому городу веревки, и мы стащим его в реку, так что не останется ни одного камешка» (2 Цар. 17, 13).

Это был не просто нелепый совет. Это был гениально глупый совет. Такому совету мог бы позавидовать сам автор «Хелмских мудрецов»[52].

Предлагая этот вздор, Хусий хотел не только дезавуировать рекомендации Ахитофела, но заодно показать сторонникам самого Авессалома, какого болвана они готовы возвести на свой престол. Как ни странно, Авессалом принял и этот его совет. И не он один, но вместе с ним — все сыны Израиля. Это было настолько удивительно, что автор рассказа счел нужным объяснить, что так повернул дело сам Господь, желавший, чтобы Авессалом был побежден своим отцом.

Хусий немедленно сообщил о результатах своих интриг Садоку и Авиафару, которые, в свою очередь, немедленно переслали эту весть с одной из служанок двум своим сыновьям, Ионафану и Ахимаасу, ожидавшим за стенами города, чтобы те доставили эту информацию Давиду вместе с настоятельной рекомендацией самого Хусия: не задерживаться в пути, а в ту же ночь перейти Иордан и расположиться на его восточном берегу.

Хотя агенты Давида приняли все меры предосторожности, уход посыльных все же был замечен. Авессалом послал за ними преследователей, но, как и в истории с двумя лазутчиками, спрятавшимися у Раав, двух посланных к Давиду людей тоже спасла некая женщина, которая спрятала их от преследователей, а потом отправила дальше. Давид получил сообщение и еще до зари сумел переправить всю свою армию через Иордан.

В отличие от Авессалома, Ахитофел был человек умный. Когда его совет был отклонен, он тотчас понял, что Авессалом глуп, а потому обречен на поражение, что мятеж будет подавлен, а он сам подвергнется страшному наказанию. Он «собрался, и пошел в дом свой, в город свой, и сделал завещание дому своему, и удавился, и умер, и был погребен в гробе отца своего» (2 Цар. 17, 23). Так он избежал мучений, постыдной смерти и позорного погребения. Он был наказан иным способом: его совет Авессалому, «совет Ахитофела», стал, без всякой на то причины и оправдания, символом дурного совета.

Так Ахитофел получил наказание, которого даже он, при всем его уме, не предвидел. Но история не пощадила и Хусия. Его имя было забыто. И не по прошествии времени, не в наши дни, но уже тогда. В своем предсмертном наказе Соломону Давид упомянул разных людей, принимавших участие в событиях времен мятежа Авессалома. Своего верного военачальника Иоава, который прикончил Авессалома, он завещал убить, хотя сделал вид, что не по этой причине. Сыновьям Верзеллия Галаадского, который принимал и снабжал его за Иорданом, он наказал «оказать милость». Семея, сына Геры, который поносил его, когда он бежал от своего сына, и которого он позже простил, теперь он велел умертвить. А что с Хусием? С тем, который, подвергая себя смертельной опасности, спас его от мятежного сына? Как ни странно, Хусий вообще не упоминается в завещании Давида. Впрочем, несколько позже какой-то человек по имени «Баана сын Хусиин» упоминается как один из дюжины военачальников Соломона. Кто знает, может быть, это был сын того самого Хусия Архитянина. Это означало бы, что сын Давида все-таки вознаградил Хусия — через его сына — за верную службу и неоценимую помощь своему отцу

Первое животное

Первые животные, упоминаемые в Библии, — это большие таниним (Быт. 1, 21). Они были созданы на пятый день творенья, и это единственные животные, которым автор дал собственное имя. Всем остальным даны лишь общие названия: «птица небесная», «рыба морская» и «зверь земной».

Хотя у таниним есть свое имя, никто не знает, что они собой представляли. Современный иврит утверждает, что это «крокодилы», в английском переводе Библии это «большие киты», в русском — «большие рыбы», а некоторые говорят, что это «чудища морские», или мифологические Левиафаны, и что указание на их сотворение Богом имеет целью подчеркнуть Его превосходство над ними. Однозначного ответа нет, и потому, невзирая на неудовлетворенное любопытство, мы вынуждены с сожалением расстаться с этими таниним и перейти к тем животным, которые нам знакомы. Первым из них в Библии упоминается змей.

В книге Бытия имеются два рассказа о сотворении мира. В первом из них наши отношения с животными начинаются с левой ноги, во втором — с правой. В первом рассказе (он находится в 1-й главе этой книги) люди сотворены после всех других живых существ, сразу двое — мужчина и женщина, и им велено: «Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею, и владычествуйте над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над всяким животным, пресмыкающимся по земле» (Быт. 1, 28).

Второй рассказ о сотворении (Быт. 2, 18–20) начинается лучше. Тут Бог сотворил человека одного и сразу же понял, что сделал ошибку. «Нехорошо человеку быть одному, — сказал он, — сотворим ему помощника противу него»[53].

Принято думать, что выражение «создадим ему помощника противу него» сразу относилось к созданию помощницы-женщины. В действительности оно поначалу означало кого-то из животных или птиц. Бог из 2–й главы Бытия именно поэтому создал животных сразу после человека, а затем представил их ему, чтобы он выбрал себе одного из них в помощники. Человек дал им всем имена, но еще острее ощутил социальное одиночество: «И дал человек имена каждой скотине, и птице небесной, и каждому зверю полевому; но для Человека не нашлось помощника противу него»[54] (Быт. 2, 20). Тогда Бог наслал на него сон, взял из его тела ребро и создал из него женщину, и человек обрадовался ей большой радостью.

Казалось бы, все стало на свои места, но тут возникла неожиданная проблема. Одним из животных, которых сотворил Бог, был змей, и змей соблазнил женщину вкусить плод от древа познания. Женщина вкусила запретный плод, дала его человеку, и продолжение известно: фиговые листья, изгнание, вращающийся огненный меч, в муках ты будешь рожать сыновей и в поте лица (в оригинале — «носа») своего ты будешь есть хлеб свой.

«Между семенем твоим

и между семенем ее»

Почему змей обратился именно к женщине? Почему соблазнял ее, а не человека? Почему не обоих вместе? Есть немало мужчин, которые скажут, что змей хорошо знал, что делает, потому что женщины легкомысленны и их легче соблазнить. Другие напомнят, что змей — это предельно нагруженный мужской и сексуальный символ, а потому понятно, почему он предпочел соблазнять женщину и почему преуспел н этом.

По моему скромному мнению, причина совсем не в этом. Змей соблазнял женщину, потому что хотел занять ее место. Он сам хотел стать «помощником противу» человека, и у него были для этого основания: он обладал незаурядным умом (был «хитрее всех зверей полевых, которых создал Господь Бог»), а также даром речи — чисто человеческой способностью, которой не было у других животных. Эти две особенности делали его похожим на человека и достойным его общества. Но человек, как мы видели, предпочел женщину. Змей, разочарованный в своих ожиданиях, хотел отомстить и, возможно, доказать, что человек ошибся в выборе. Эти мотивы змея с большей ясностью раскрываются в конце рассказа. Как мы помним, Бог назначил каждому из провинившихся свое наказание: человеку — в поте лица выполнять тяжелую работу, женщине — рожать в муках, а змею — «ходить на чреве» и «есть прах». Но в отношении змея Он добавил еще: «И вражду положу между тобою и между женою» (Быт. 1, 15). Иными словами, не только во время соблазнения, но и в дальнейшем отношения соперничества («вражды») будут не между змеем и человеком, а именно между змеем и женщиной. Более того: вражда между родом змеиным и родом человеческим и в будущих поколениях будет враждой между змеем и женщиной, ибо, как сказал Бог змею, эта вражда сохранится «между семенем (потомством) твоим и между семенем (потомством) ее». Почему? Я думаю, потому, что Бог знал, что змей хотел напакостить именно ей, а не человеку или всему человеческому роду.

Вернувшись, однако, от этой частной истории к животным вообще, нельзя не заметить другую странность — явное сходство между двумя первыми животными Библии, таниним из первого рассказа о Творенье и змеем из второго. Как и морские чудища таниним, змей — существо устрашающее, опасное, таинственное, обладающее магическими свойствами. И подобно «чудищу морскому», он предельно резко воплощает тот страх, который люди изначально ощущали перед всеми животными.

Действительно, несмотря на дружественный ветер, что веет в рассказе о том, как Бог создает животных «в помощники» человеку, на самом деле весь живой мир, кроме людей, не удостоился симпатии авторов Библии. Этот факт очевиден уже из того, что первым же Божьим указанием человеку было властвовать над животными, порабощать их и пользоваться ими. Причем это указание было дано человеку еще раньше, чем он был создан. Бог сказал: «Сотворим человека по образу Нашему, по подобию Нашему; и да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле». То есть, по мнению автора истории Творенья, власть над животными есть первейшая цель и предназначенье человеческого рода.

А жаль. Можно было ожидать от автора, что, сообщая нам первое высказывание Бога, касающееся нас, людей, он преподаст нам урок добра и нравственности. Но, увы, — в этом высказывании нет ни сострадания, ни веры, ни любви, ни справедливости. И даже наказа выполнения заповедей в нем нет. Одно только Божье разрешение человеку владеть всеми животными. Разве это самое главное, что надо было сказать прежде всего?

Нет сомнения, что слова эти были написаны рукою автора, имевшего определенные интересы и цели. Возможно, они были направлены против почитания языческих богов. Ведь в языческих религиях животные зачастую символизировали различных богов и потому считались священными и неприкосновенными. Но слова эти свидетельствуют еще об одном. Они показывают, что, несмотря на порабощение, эксплуатацию и жестокость, и поныне характеризующие наше отношение к животным, и несмотря на то что мы сильнее и умнее их, наше обращение с ними вызывает у нас чувство неловкости. Такой ощутимой неловкости, что мы ищем себе морального оправдания. И для этого мы придумали себе разрешение владеть ими, которое якобы получили от Бога. Опираясь на это разрешение, мы создали все наши зоопарки, бойни, охотничьи клубы, птичники, цирки и коровники. Ссылаясь на него, мы вывели декоративных рыбок, сверхудойных коров и потешные породы собак, которых Бог не сотворил и существования которых в Своем мире даже не планировал. Из этого разрешения выросли целые отрасли человеческих занятий, тесно связанные с использованием животных: сельское хозяйство, кулинария, мода, война, развлечения, увлечения и спорт. И даже убеждение, будто одним народам дозволено порабощать и угнетать другие народы, — оно тоже растет из этого древнейшего из прав, которое мы себе присвоили от имени Бога, — права властвовать над животными. Действительно, история не перестает учить нас, что достаточно приравнять человека к животному — желательно насекомому, обезьяне, собаке, свинье или паразиту, — и мы сразу чувствуем себя куда свободнее.

«От человека до скотов»

Первым человеком, который задумал использовать животных, стал Авель, сын Адама и Евы. Он заделался пастухом, пас овец и приносил Богу в жертву первенцев своего стада. Эти мясные жертвоприношения нравились Богу больше, чем вегетарианские дары Авелева брата, земледельца Каина. Отсюда, кстати, следует, что, даруя людям право есть животных, Бог думал также о себе и, возможно, именно это и означали его слова «по образу Нашему, по подобию Нашему».

В следующий раз читатель снова встречается с животными лишь через десять поколений после Адама и Евы, Каина и Авеля, крокодилов, змея и овец. Это происходит в интересной и по-своему особой истории — в рассказе о потопе и в столь же интересном и особом месте — в Ноевом ковчеге.

Фон этой истории известен: род человеческий погряз в грехах и злодеяниях, Бог раскаялся в создании людей и решил их истребить. «Истреблю с лица земли человеков, которых Я сотворил, — сказал Он, — от человека до скотов […] ибо Я раскаялся, что создал их» (Быт. 6, 7).

Однако Ной, «человек праведный и непорочный», нашел благоволение в глазах Господа. Ему было велено взять прочное дерево гофер и построить из него большой ковчег, много больший, чем необходимо для спасения его самого и членов его семьи. Плотник-любитель может найти детальное техническое описание ковчега, включая его материалы и размеры, в 6–й главе указанной книги. Для нашего рассказа важнее другое Божье указание Ною — заполнить этот ковчег парами животных всех видов, от каждого вида по двое, мужского и женского рода, «из птиц по роду их, и из скотов по роду их, и из всех пресмыкающихся по земле по роду их, из всех по паре […] чтобы остались в живых». Иными словами, в ковчеге следовало собрать пары, которые обеспечили бы возрождение всех этих видов после потопа.

Потоп был глобальным ответом Бога на дурное поведение созданных Им людей. Поэтому читателю не совсем ясно, почему Он решил заодно истребить и животных. Можно, однако, утешиться тем, что после дарования людям права властвовать над животными и пользоваться ими мы встречаем здесь наконец первое в Библии осознание важности охраны животных и вполне экологическое по духу признание равенства между животными и людьми.

Более того: Ной и Бог демонстрируют даже большее экологическое понимание, нежели многие нынешние общества охраны природы. Сегодня люди, руководствуясь личными симпатиями, интересами престижа и возможностями финансирования, заботятся прежде всего о пандах и дельфинах и куда меньше думают о спасении редких крыс и вымирающих жаб. Ной, однако, спас всех без исключения, хотя вполне мог бы воспользоваться потопом, чтобы избавиться, например, от комаров и скорпионов. Можно с полной уверенностью утверждать, что он не оставил в беде даже змея, этого древнейшего врага человеческого, взяв напарницу и для него, чтобы после потопа они породили новые поколения змей, которые ползали бы на чреве и жалили наши пятки. Я полагаю также, что Ной предусмотрительно взял в ковчег семена, луковицы, почки и черенки всех без исключения растений. Об этом не сказано напрямую, но это логично, а кроме того, нам известно, что сразу же после потопа Ной посадил виноградник, а это значит, что он взял в ковчег также рассаду.

Короче — перед нами радующий сердце экологический рассказ. Все в одной лодке: Ной, его жена, его сыновья и их жены, и по паре млекопитающих, насекомых, пресмыкающихся и птиц. Но есть еще одна деталь, которую нынешние читатели этого рассказа склонны забывать. Хотя в 6–й главе Бытия Бог велит Ною взять по паре от каждого вида, но в главе седьмой он добавляет: «и всякого скота чистого возьми по семи, мужеского пола и женского, а из скота нечистого по два, мужеского пола и женского».

Иными словами, принцип «каждой твари по паре» относится только к животным нечистым. От чистых велено взять по семь пар каждого вида. В скобках можно выразить недоумение: откуда было Ною знать, какое животное «чистое» и какое «нечистое»? Ведь законы «раздвоенного копыта» и «жвачности»[55] еще не были сформулированы, и даже сами евреи и еврейство еще не появились в мире. Но мы понимаем, конечно, что рассказ этот предназначен читателю, а не Ною, а в то время, когда этот рассказ писался и читался, у читателей уже было кое-какое представление о кашруте.

Зачем же Богу понадобилось всемеро умножить численность чистых животных в ковчеге? Одна из возможных тому причин могла состоять в том, что лишние пары чистых предназначались для пропитания хищных зверей. Возможно и другое, довольно наивное, чтобы не сказать притворно-наивное, объяснение, согласно которому и Бог, и Ной симпатизировали именно чистым животным и потому хотели сохранить их побольше. Между прочим, так утверждали даже некоторые знающие и опытные читатели. Например, мудрецы Талмуда рассказывали, что перед концом потопа, когда Ной послал ворона посмотреть, сошла ли вода, ворон будто бы возмутился и сказал: «Твой Господь ненавидит меня, и ты ненавидишь меня. Твой Господь ненавидит меня: от чистых по семи, от нечистых по двое. А ты ненавидишь меня: оставляешь от семи и посылаешь от двух. Если поразит меня ангел жары или холода — не окажется ли, что в мире недостает одной твари?»

Иными словами, по мнению ворона, Бог любит чистых животных и ненавидит нечистых и именно поэтому велел Ною взять от чистых семь пар, а из нечистых, вроде ворона, только по одной. И сам Ной, по мнению ворона (в передаче мудрецов), тоже ненавидит нечистых животных, вот и посылает проверять уровень воды именно его, ворона, хотя в ковчеге есть лишь одна такая пара. А что, если в дороге с ним что-нибудь случится: он замерзнет или получит солнечный удар, — ведь тогда исчезнет сразу весь род вороний!

Ворон — птица умная, и в его утверждении есть логика. Но скоро вода сойдет, ковчег откроется, все его пассажиры выйдут наружу, и читатель убедится, что умный ворон ошибся. Во всем, что касается чистых и нечистых животных, у Бога и Ноя были совершенно иные намерения.

«И обонял Господь приятное благоухание»

Пассажиры ковчега вошли в него на шестисотом году жизни Ноя, семнадцатого дня второго месяца. Они вышли из него двадцать седьмого дня второго месяца на шестьсот первом году его жизни. Это значит, что Ной, его жена, их сыновья и невестки и все животные находились в ковчеге ровно триста семьдесят пять дней, то есть чуть больше года. Библия ничего не рассказывает об этих днях. Можно представить себе, что там и сям случались конфликты и стычки, не говоря уже о запахах, тесноте и шуме. Но поскольку в рассказе не упоминаются какие-либо ссоры и споры, можно предположить, что в целом пассажирам удавалось сохранять приемлемую, возможно даже теплую и дружескую атмосферу.

Главная неожиданность подстерегала всех их, но прежде всего чистых животных — а также читателя — потом, когда воды потопа наконец сошли. Ковчег лежал тогда на горе Арарат, и все спасшиеся вышли из него. Я представляю себе, как радостно выпрыгнули животные, как они забегали вокруг, стали кататься по земле и потягиваться, радуясь возможности размяться и наслаждаясь приятным чувством безопасности и ощущением надежной почвы под ногами. Что же касается первого, что сделал Ной, то нам даже представлять это себе не нужно — об этом сказано напрямую: «И устроил Ной жертвенник Господу; и взял из всякого скота чистого, и из всех птиц чистых, и принес во всесожжение на жертвеннике». Иными словами, он принес этих животных и птиц в жертву Богу.

Ритуал довольно распространенный и с религиозной точки зрения вполне логичный. Ной полон благодарности за чудесное спасение, а в те дни было принято благодарить Бога как следует. Тогдашние божества не довольствовались молитвами, и верующие тратили изрядные деньги на покупку животных для всесожжения. Но с точки зрения современного читателя, особенно того, который доныне видел в рассказе о ковчеге манифест Божественного Общества по Охране Природы, поступок Ноя совершенно нелогичен. Ведь ковчег был средством для спасения животных, а сейчас Ной режет их и умерщвляет. А поскольку потоп уничтожил всю прочую живность на земле, то совершенно ясно, что животные, приносимые Ноем в жертву Богу, — это те самые, что были взяты в ковчег для спасения!

И только сейчас читатель начинает понимать подлинный смысл Божьего указания: взять лишь одну пару из каждого вида нечистых животных и по семь пар из каждого вида чистых. Это было сделано вовсе не из особой любви к чистым и даже не затем, чтобы кормить ими в дороге гепардов и львов, а лишь для того, чтобы в конце пути было кого принести в жертву Богу. Оказывается, ворон, одно из самых умных животных, равно как и наши мудрецы, явно из самых умных представителей рода человеческого, — все они ошибались. Рассказ о ковчеге — это отнюдь не история любви и предпочтения. Это учебник ритуальной логистики. Я полагаю, что ворон, ранее утверждавший, что Бог его ненавидит, теперь смотрел на ланей, голубей, фазанов, газелей и оленей, которых резали на жертвеннике, и думал, что иногда выгоднее быть нечистым.

Что касается самого Бога, то его реакция на всесожжение и особенно на запах мяса, которое жарилось на жертвеннике, для читателя еще более проблематична: «И обонял Господь приятное благоухание, и сказал Господь в сердце Своем: не буду больше проклинать землю за человека, потому что помышление сердца человеческого — зло от юности его; и не буду больше поражать всего живущего, как Я сделал» (Быт. 8, 21).

То, что Бог любит запах жареного мяса и что одного этого запаха Ему достаточно порой для принятия самых принципиальных и важных решений, — это факт хотя и огорчительный, но не новый. Мы видели это в истории Каина и Авеля, и сейчас Он снова демонстрирует, что во всем, что касается кулинарных предпочтений, не Он создал нас по своему подобию, а мы создали Его по нашему. Что действительно пугает в этой истории, так это что ради удовольствия от запаха жареного мяса Он обещает больше «не поражать всего живущего». Заботила ли Его вообще судьба живых существ? Судя по этим словам, похоже, что Бог спас животных от потопа просто затем, чтобы и после этого у Него не возникло недостатка в жертвоприношениях.

Но и это не все. По окончании потопа Бог повторил Ною то же наставление, которое дал Адаму после сотворения: «Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю. Да страшатся вас и да трепещут вас все звери земные, и все птицы небесные, все, что движется на земле…» Иными словами, потоп не означает новую жизнь ни для чистых, ни для нечистых животных. Оказывается, они были взяты в ковчег не для спасения от потопа, а затем, чтобы у человека и в будущем было над кем властвовать, кого использовать и кого приносить в жертву Богу. Потоп ничего не изменил. Едва закончилось это ужасное бедствие и долгие дни совместных странствий людей и животных, как Бог снова установил между ними прежние неравные отношения.

«Лев начал рыкать — кто не содрогнется»

Следует, однако, принять во внимание некоторые смягчающие обстоятельства. Хотя Господь и дал нам разрешение убивать все, что движется, и наградил нас изрядными способностями в этом деле, но в давние времена у людей еще не было таких возможностей истреблять животных, какие есть сейчас. Они не могли отравлять их воду, разрушать ареалы их обитания и охотиться за ними с помощью автомашин и мощного оружия. Поэтому тогдашнее соревнование было честнее.

Далее, нельзя забывать, что в те времена животные представляли собой реальную опасность для человека. Стаи саранчи, которые и сегодня наносят людям большой ущерб, в ту пору могли вызвать голодную смерть целых общин. Хищники подстерегали добычу вблизи деревень и нападали на людей и на их стада. В Библии есть несколько рассказов о смертельных столкновениях со львами и медведями, и фраза пророка Амоса: «Лев начал рыкать — кто не содрогнется?» — не плод фантазии автора, а реальность тех дней. В той же книге Амоса есть и другие красивые места, которые свидетельствуют, что эта реальность была достаточно повседневной, чтобы пророк мог пользоваться ею для своих аналогий и сравнений: «Как если бы кто убежал от льва — и попался бы ему навстречу медведь, или если бы пришел домой и оперся рукою о стену — и змея ужалила бы его». А также: «Как иногда пастух исторгает из пасти льва две голени или часть уха, так спасены будут сыны Израилевы».

И наконец, надо отметить еще одно: в своем отношении к животным Библия не является идеологически монолитной. Наряду с наставлениями «владеть» и «пользоваться» живыми существами, в ней есть также места, продиктованные поистине сочувственным, экологическим взглядом на вещи. Если в книге Бытия Бог создает человека последним, представляя ему уже готовый и ждущий его прихода мир и наделяя властью над всеми животными, то Бог 103-го псалма правит миром, очевидно руководствуясь принципом равноправия и не отдавая предпочтения ни людям, ни животным, ни птицам.

Человек, написавший этот псалом, явно любил мир природы и был хорошо знаком с ним. Читатель встретит здесь не только волнующее, но и весьма компетентное описание взаимосвязи и взаимозависимости между разными животными и окружающей их средой, ее ландшафтом и растительностью:

Ты послал источники в долины:     между горами текут, Поят всех полевых зверей;     дикие ослы утоляют жажду свою. При них обитают птицы небесные,     из среды ветвей издают голос. ………………………………. Насыщаются древа Господа,     кедры Ливанские, которые Он насадил. На них гнездятся птицы:     ели — жилище аисту, Высокие горы — сернам;     каменные утесы — убежище зайцам. Он сотворил луну для указания времен;     солнце знает свой запад. Ты простираешь тьму, и бывает ночь:     Во время ее бродят все лесные звери; Львята рыкают о добыче     и просят у Бога пищу себе. Восходит солнце, и они собираются     и ложатся в свои логовища. Выходит человек на дело свое     и на работу свою до вечера. Как многочисленны дела Твои, Господи!     Все соделал Ты премудро…

Человек и животные описываются здесь полностью на равных. Бог в одинаковой мере уделяет внимание всем и всех обеспечивает пропитанием. Он делит между ними не только плоды земли, но и ареалы обитания и даже часы деятельности.

Точно так же и в книге Иова (главы 38, 39) Бог подчеркивает, что Он заботится обо всех животных и знает самые скрытые тайны их жизни, и в подтверждение этого даже атакует несчастного Иова стрелами Своих вопросов:

Ты ли ловишь добычу львице     и насыщаешь молодых львов?.. Кто приготовляет ворону корм его,     когда птенцы его кричат к Богу, бродя без пищи? Знаешь ли ты время, когда рожают дикие козы на скалах,     И замечал ли роды ланей? ………………………. Кто пустил дикого осла на свободу,     и кто разрешил узы онагру…

И вопреки тому, что в 1–й главе Бытия Бог приказал всем животным подчиняться человеку, здесь Он восхваляет стремление к свободе, воодушевляющее онагра:

Которому степь Я назначил домом     и солончаки — жилищем? Он посмеивается городскому многолюдству     и не слышит криков погонщика.

Я, кстати, не уверен, что эти вдохновенные описания природы утешили Иова в его страданиях. Он-то, наверно, предпочел бы стать одним из тех животных, о которых Бог так заботится и над которыми не издевается, как над ним. Но сами эти описания, несомненно, свидетельствуют о познаниях, о заинтересованности и о таком взгляде на животный мир, который совершенно отличен от всего, что содержится в истории Творенья.

«Птичье гнездо»

Нельзя не заметить также другую утешительную деталь. Библейский Законодатель, отвлекаясь порой на минуту-другую от бесконечного перечисления правил всесожжения, заклания, жертвоприношения и тому подобных вещей, время от времени высказывается также в пользу облегчения участи разных животных. Например, в книге Второзаконие (глава 22) имеется интересная в этом отношении, вполне милосердная заповедь — «отпущения из гнезда»: «Если попадется тебе на дороге птичье гнездо на каком-нибудь дереве или на земле, с птенцами или яйцами, и мать сидит на птенцах или на яйцах, то не бери матери вместе с детьми; мать пусти, а детей возьми себе, чтобы было тебе хорошо и чтобы продлились дни твои».

Я не исключаю, что современные защитники природы и тут возвысят голос протеста. Они наверняка скажут, что нельзя брать из гнезда не только мать, но и детей, и яйца. Но эту заповедь надо понимать в соответствии с тем временем, когда она была предписана. Охота и собирание были тогда необходимым способом пропитания человека. Правда, и в те времена были цари и вельможи, которые занимались охотой ради развлечения и удовольствия (что, на мой взгляд, является самым мерзким из всех видов времяпрепровождения), но было много простых людей, которые питались не только земледелием и скотоводством, но также охотой и собиранием. Поэтому в тогдашних обстоятельствах заповедь «отпущения из гнезда» была на самом деле глубоко экологической, потому что имела целью сохранить разные виды птиц.

В самом деле, если человек заберет и птицу, и птенцов, и яйца, он, понятно, уничтожит всю птичью семью и прервет непрерывность поколений; если он возьмет из гнезда птицу — мать, умрут зависящие от нее птенцы; но если он возьмет только яйца или птенцов, а мать отпустит, то он сможет поесть, а она сможет снести другие яйца и вывести других птенцов, и таким образом этот вид сохранится.

Интересно, что в наши времена выполнение этой вполне цивилизованной древней заповеди превращается порой, вопреки ее истинному смыслу, в жестокость, продиктованную глупостью. Поскольку эта заповедь, как и многие другие, привязана к Стране обетованной, то ее можно выполнять только в Израиле, и многие ортодоксальные и ультраортодоксальные раввины специально приезжают для этого сюда. И вот, несколько лет назад, некий важный раввин из некого средиземноморского государства выразил желание завершить свой визит в Страну Израиля выполнением этой заповеди (поскольку она, кстати, обещает выполнившему ее «продление дней»). Специально для гостя разыскали птичье гнездо, и наш праведник, пыхтя, взобрался на лестницу, прогнал наседку и забрал абсолютно ненужные ему яйца — в полном соответствии с буквой Библии, но в полном противоречии с ее духом.

Библейский Законодатель был гуманнее. Он не раз выражает Свое желание облегчить тяжкую жизнь домашних животных, используемых человеком в поле и в хозяйстве. Он повелевает: «Не заграждай рта волу, когда он молотит» (Втор. 25, 4), то есть не заматывай рот животному, тянущему молотильный каток, дай ему возможность время от времени отведать от продукта. Он постановляет: «Не паши на воле и на осле вместе» (Втор. 22, 10), потому что работа пары животных, таких разных по силе и по размеру, может причинить им обоим большие мучения. Он наказывает, что мы должны помогать домашним животным, даже если они принадлежат врагу: «Если увидишь осла врага твоего упавшим под ношею своею, то не оставляй его: развьючь вместе с ним» (Исх. 23, 5).

Скажем еще о пастухах. Библия и комментарии к ней изобилуют описаниями пастбищ, и в этих рассказах то и дело встречаются восхваления пастухов за их терпение, милосердие и заботливость. Библейский пастух — это добрый и разумный пастырь, и не случайно многие библейские герои впервые появляются в обществе животных. Давид и Моисей пасли овец до того, как стали пастырями народа. Мудрецы Талмуда утверждали даже, что Моисей был избран для своей миссии именно после того, как Бог увидел, с какой заботой и разумностью он управляет своим стадом. А Давид, выходя на бой с Голиафом, призвал Саула не сомневаться в его силах, ибо ему уже не раз приходилось защищать свое стадо от опасных хищников.

Сам Саул, первый еврейский царь, пришел к престолу, разыскивая своих ослиц, а на сражение, в котором одержал свою первую военную победу, вышел «позади волов с поля» (1 Цар. 11, 5). И так было не только в те времена. Уже в наши дни Бен-Гурион, прежде чем стать политическим деятелем, кормил коров на сельскохозяйственной ферме в Галилее, а Ариэль Шарон, в отличие от него, уже и будучи известным политиком, обожал фотографироваться с лежащей на его плечах благодарной овцой.

Но не одних лишь политических и военных вождей находим мы в этом списке. Будущий пророк Елисей пахал родительское поле, идя за плугом, запряженным парой коров, когда явился пророк Илия и сделал его своим учеником и наследником. Пророк Амос определил себя словами: «Я пастух», — и добавил, что Господь взял его на пророчество «от овец». И я думаю, что именно близкое знакомство Амоса с животными помогло ему в выборе точного образа для характеристики богатых женщин его времени: «Слушайте слово сие, телицы Васанские, которые на горе Самарийской, — вы, притесняющие бедных, угнетающие нищих, говорящие господам своим: „подавай и мы будем пить!“» (Ам. 4, 1).

Кстати, это не единственный в Библии случай использования зоологического образа. Подобно древним писателям других культур, ее авторы тоже широко использовали животных, чтобы указать на те или иные свойства и типы характеров. Желая намекнуть на большую опасность, они выбирали для сравнения потерявшую детенышей медведицу. Голубь символизировал возвращение домой, любовь и мир. Бык был символом силы и мужской потенции, а конь — роскоши и великолепия. В плаче Давида по Саулу и Ионафану орел выражает легкость полета, а лев — силу (2 Цар. 1, 23). Онагр, как я уже говорил, — символ независимости и свободы, газель — быстроты, а перелетных птиц пророк Иеремия использовал в качестве символа послушания Божьим законам: «И аист под небом знает свои определенные времена, и горлица, и ласточка, и журавль наблюдают время, когда им прилететь, а народ Мой не знает определения Господня» (Иер. 8, 7).

«Кто разрушает ограду, того ужалит змея»

Пророк Иеремия вообще хорошо знал природу Страны и ее животных. Например, вражеские армии Вавилона он сравнил со «змеями, василисками[56], против которых нет заговаривания» (Иер. 8, 17).

Эта фраза, кстати, указывает как на опасность змеиного укуса, так и на неспособность людей того времени излечить его какими бы то ни было способами, кроме магических, одним из которых как раз и было упомянутое Иеремией «заговаривание». Об этом средстве от змеиного укуса упоминает также Экклезиаст: «Если змей ужалит без заговаривания, то не лучше его и злоязычный» (Еккл. 10, 11), и возможно, что это «заговаривание», которое в современном языке включает широкий набор заклятий и чародейств, впервые начался как подражание шипению змеи в качестве средства от ее яда. Ведь точно так же и Моисей отлил свою знаменитую медную змею в качестве средства (заговора) от укусов настоящих змей: «И сделал Моисей медного змея и выставил его на знамя, и когда змей ужалил человека, он, взглянув на медного змея, оставался жив» (Числ. 21, 9). А римский Эскулап (греческий бог врачевания Асклепий) вообще везде появлялся со змеей, почему ее изображение и стало знаком нынешней медицины. Подобно медному змею Моисея, этот современный символ тоже призван вселить в больного веру в обязательное исцеление.

Страх перед змеей породил также несколько народных поговорок. Самая глупая из них: «Даже лучшей из змей разбей голову» — имела первоисточником отношение еврейских рабов к египетским угнетателям времен Моисея, и есть люди, которые и сегодня видят в ней урок политического поведения. А самое интересное, на мой взгляд, — это выражение: «Кто разрушает ограду, того ужалит змея». Оно впервые появилось в книге Экклезиаста[57] где сказано: «Кто копает яму, тот упадет в нее; и кто разрушает ограду, того ужалит змей. Кто передвигает камни, тот может надсадить себя; и кто колет дрова, тот может подвергнуться опасности от них» (Еккл. 10, 8–9). Принято видеть в этой поговорке выражение неизбежной высшей справедливости — каждый грех получает свое наказание: «копающий яму», то есть тот, кто хочет вырыть яму другому, упадет в нее сам; «разрушающий ограду», то есть нарушитель закона, будет наказан тем, что его ужалит змея; «передвигающий камни», то есть тот, кто что-то разрушает, сам себе причинит вред, а на «колющего дрова» свалится им же срубленное дерево.

На мой скромный взгляд, такое толкование ошибочно, потому что Экклезиаст имел в виду нечто прямо противоположное. Но сначала надо объяснить, какая реальность стояла за метафорой «ограды» у Экклезиаста. В библейские времена, говоря об «ограде», имели в виду невысокую стену из полевых камней, окружавшую виноградник или огород. Такая стена упоминается, например, в Числах в истории пророка Валаама. Валаам тогда приехал верхом на ослице, чтобы проклясть израильтян, но «стал Ангел Господень на узкой дороге, между виноградниками, где с одной стороны стена и с другой стороны стена. Ослица, увидев Ангела Господня, прижалась к стене, и прижала ногу Валаамову к стене» (Числ. 22, 24–25). Эти ограды строились во время очистки поля от камней и подготовки его для посева. Таким манером крестьянин получал двойной выигрыш: очищал свой участок от камней, а сами камни использовал для сооружения стены, которая отмечала его участок и защищала посаженное на нем. Об этом рассказывает нам притча о винограднике в книге пророка Исаии: «У Возлюбленного моего был виноградник на вершине утучненной горы. И Он обнес его оградою, и очистил его от камней, и насадил в нем отборные виноградные лозы» (Ис. 5, 1–2)[58].

Виноградник Исаии символизирует, как считается, людей Иудеи и Израиля, а его «виноградарь» («Друг» или «Возлюбленный») — это Господь, который дал им землю и «посадил» их на ней. Вначале пророк описывает подготовку почвы и ее очистку от камней: «и вскопал ее, и очистил от камней», потом посадку: «и посадил там сорек», то есть отборный виноград. Божественный Виноградарь надеялся на хороший урожай, но лозы разочаровали его и дали плохие плоды, и тогда приходит черед наказанию — разрушению ограды, то есть распаду и разрушению Иудеи и Израиля: «Уберу его живую изгородь, и будет он на потраву, разрушу ограду, и будет он вытоптан» (Ис. 5, 4–6)[59].

Эта «живая изгородь» представляла собой, по-видимому, кусты колючего ракитника, каперсов и терновника; виноградарь сажал их по верху каменной ограды, чтобы защитить виноград от коз, которые могли с легкостью перепрыгнуть через ограду, а также от лис и шакалов. Сама же ограда предохраняла от крупного скота — коров и волов, а возможно, от диких кабанов, топтавших лозы.

Откуда же взялась тут змея? Пробралась — в самом прямом смысле этого слова. Камни ограды — не то что строительные блоки, обтесанные и подогнанные без зазора. Это просто положенные друг на друга полевые камни. Змея пробирается в промежутки между ними, и тот, кто разрушает ограду, действительно рискует сам быть ужаленным. Такая опасность упоминается и в той фразе Амоса, которую я приводил выше: «и оперся рукою о стену — и змея ужалила бы его». Видимо, в те дни эта опасность была известна всем и каждому — большинство людей занимались тогда сельским хозяйством, очищали свои участки от камней, строили стены и ограды из камня и прекрасно знали, что змеи часто прячутся среди камней и порой жалят.

Что же до ограды в стихе Экклезиаста, то тут первый вопрос — в каком направлении ее проломали? То есть кого ужалит змея — того, кто вламывается через ограду снаружи, чтобы «вытопать виноградник», как в притче Исаии, или того, кто разрушает ограду изнутри, чтобы выйти наружу? Традиционный комментарий к Экклезиасту утверждает, что «разрушающий» проламывается наружу, и видит в нем человека, который нарушает заветы мудрецов, являющиеся «оградой Библии». Жало змеи в таком комментарии — это заслуженное наказание грешнику. В талмудическом трактате Берешит раба (комментарий к книге Бытия) аналогичный приговор сопровождается к тому же отвратительным объяснением: «Разрушающий ограду: это Дина». Автор имеет в виду Дину, дочь Иакова и Лии (Быт. 34, 1–2). Этот автор «разъясняет», что Дина якобы «воспользовалась тем, что ее отец Иаков и двенадцать его сыновей сидели в ешиве и учили Тору», и вышла «посмотреть на дочерей земли той»; именно тогда «увидел ее Сихем[60], сын […] князя земли той, и взял ее, и спал с нею, и сделал ей насилие». Я хотел бы заметить, что для девушки, живущей в обществе двенадцати взрослых братьев, самое естественное дело — выйти и поискать себе подругу среди девушек своего возраста. Но талмудическому комментатору достаточно слов «Дина вышла», чтобы заявить, что, поскольку она «разрушила ограду» и «вышла за врата», она «развратница» и заслуживает совершенного над нею насилия. К великому моему сожалению, и сегодня попадаются люди, которые убеждены, что любая женщина, подвергшаяся насилию, сама в нем виновата, и, хуже того, выводят отсюда, что насильник был орудием в руках Бога, а не совершил преступление по собственной воле.

«Зло, которое видел я под солнцем»

Такое отношение к «разрушителям оград» некогда вызвало резкий литературный протест израильского писателя Изхара Смилянского. Он выразил его в коротком рассказе, который так и называется «Разрушителя ограды ужалит змея». Смилянский рассказывает об уроке, на котором он, будучи молодым учителем, объяснял ученикам смысл этой фразы. Он тоже думал, что речь идет о прорыве наружу, но, по его мнению, такие «разрушители» — это пионеры и новаторы, которые выходят за пределы консервативных ограничений и той трусливой и косной мысли, которую символизирует змея. «Возьмите Галилея, — цитирует он молодого учителя. — Утверждая перед инквизиторами, что Земля обращается вокруг Солнца, он прорывает ограду невежества, и за это „змеи“ собираются сжечь его на костре. […] А вот Спиноза, которого охранители стен отлучают от иудаизма, — он все равно проламывает стену, не обращая внимания на змей». И далее, уже о самом себе: «Не тот, не старый Экклезиаст стоял в тот час в деревенском классе, а Экклезиаст новый, молодой и дерзкий».

Смилянский как будто бы убежден, что «тот», старый Экклезиаст, тоже осуждает разрушение ограды. Однако на мой скромный взгляд, «тот» Экклезиаст был куда ближе к молодому учителю, чем он думает. Меня убеждает в этом прочтение фразы о «разрушителях ограды» в ее контексте, где она выступает не сама по себе, а как часть весьма специфического мировоззрения Экклезиаста:

Есть зло, которое видел я под солнцем, это — как бы погрешность, происходящая от властелина: Невежество поставляется на большой высоте, а богатые сидят низко. Видел я рабов на конях, а князей ходящих, подобно рабам, пешком. Кто копает яму, тот упадет в нее; и кто разрушает ограду, того ужалит змей. Кто передвигает камни, тот может надсадить себя; и кто колет дрова, тот может подвергнуться опасности от них. (Еккл. 10, 5–9)[61]

Экклезиаст начинает серией из четырех «зол», или «погрешностей», в устройстве мира. Все они плохи, и все они «как погрешность властелина», то есть Бога: глупец поднимается вверх, богатый (умом) унижен и страдает, раб едет на коне, а вельможа идет пешком, как раб. Этот перечень четырех огорчительных выводов из наблюдений за жизнью позволяет нам истолковать его продолжение в том же духе, а не так, как это принято: копающий яму, в котором обычно видят человека, задумавшего навредить ближнему, — это на самом деле тот, кто копает яму для посадки дерева или строительства дома и, к сожалению, часто сам падает в нее. Разрушающий ограду, которого доселе объявляли нарушителем закона, — это тот, кто хочет сломать принятые условности и выйти на новую дорогу, за что его, как правило, ждет наказание (он будет ужален змеем). Передвигающий камни, в котором видели разрушителя, — это строитель, приносящий камни на строительную площадку, который вместо вознаграждения за свой труд порой получает чувствительный удар от надсмотрщика. Рубящий деревья — не тот, кто вырубает и уничтожает лес, а тот, кто заготовляет дрова для отопления или строительства; работая в лесу, он, несомненно, подвергается опасности и может быть ранен.

Эта серия абсурдов выявляет очень ясное общее правило: здесь перечислены различные случаи непредвиденных — и неправильных — «наказаний», получаемых людьми не за «грехи», а, напротив, за хорошие поступки. Поэтому фразу о «разрушителях стены» в этом контексте следует толковать в том же духе, то есть как указание на очередную «неправильность» в том порядке, который создал Властелин: человек, стремящийся вырваться из своих четырех стен, что-то обновить, исправить, найти новый хороший путь, непременно пострадает. Если расширить поле зрения, мы увидим, что весь этот набор примеров есть продолжение общей идеи всей книги Экклезиаста: в мире нет ни логики, ни справедливости, есть лишь дела Господни, и они зачастую вызывают горечь, потому что кажутся нам «ошибочными» и «несправедливыми», хотя, скорее всего, мы просто не можем постичь Божий Замысел. Но в любом случае этот Замысел, этот Гранд-дизайн наверняка не похож на тот примитивный миропорядок, который приписывает Ему организованная религия, уверяющая нас, будто праведное дело всегда вознаграждается, а злое — всегда наказуется.

На вопрос, как же выполнить волю Господню, если она непостижима, Экклезиаст отвечает: нужно пробовать все пути, ибо заранее неизвестно, что хорошо, что плохо: «Утром сей семя твое, и вечером не давай отдыха руке твоей, потому что ты не знаешь, то или другое будет, или то и другое равно хорошо будет» (Еккл. 11, 6). А на известный вопль Иеремии: «Почему путь нечестивых благоуспешен?» (Иер. 12, 1) — он сухо заявляет: «Всего насмотрелся я в суетные дни мои: праведник гибнет в праведности своей; нечестивый живет долго в нечестии своем» (Еккл. 7, 15), — и еще: «Есть и такая суета на земле: праведников постигает то, чего заслуживали бы дела нечестивых, а с нечестивыми бывает то, чего заслуживали бы дела праведников» (Еккл. 8, 14). И это же угрюмое правило представлено, как мы видели, выше, подкрепленное целыми восемью примерами. Молодой деревенский учитель Смилянский должен был бы увидеть в Экклезиасте поддержку, а не ту банальность, которую приписывает ему религиозный истеблишмент.

«Сладок свет,

и приятно для глаз видеть солнце»

Но Экклезиаст не банален. Люди такого рода сами являются «разрушителями оград» и потому опасны для религиозного истеблишмента, для его доходов и для его возможности запугивать и влиять. Вот почему уже редакторы Библии пытались выхолостить его книгу и загнать ее «за ограду». Для этого они приписали к ней пресную концовку: «Бойся Бога и заповеди Его соблюдай, потому что в этом все для человека», — которая совершенно не соответствует всему ее духу. Эта приписка дает нам повод поговорить и еще об одной подчистке редактором, из которой родилось распространенное и поныне мнение, будто книгу Экклезиаста и книгу Притчей Соломоновых писал один и тот же человек — царь Соломон. Действительно, книга Притчей открывается словами: «Притчи Соломона, сына Давидова, царя Израильского». Книга Экклезиаста (в оригинале — Кохелет) открывается — после редактуры — словами «Слова Экклезиаста, сына Давидова, царя в Иерусалиме». Но тот, кто не удовлетворится этими вступительными словами и продолжит читать, быстро обнаружит, что большую часть книги Притч составляют скучные и нудные банальности, а вся она в целом — лицемерно — набожный гимн послушанию, конформизму и посредственности, в то время как Экклезиаст — человек абсолютно не тривиальный, мудрый, отчасти скептический, отчасти снисходительный, зачастую анархичный, во многом уставший и познавший горечь и в то же время полный жизни, потому что даже там, где он говорит о себе, что уже пресыщен жизненными наслаждениями, у него то и дело проскальзывает явная склонность к эпикурейству. Он насмехается над банальной уверенностью, будто за преступлением непременно следует воздаяние, и, если бы жил сегодня, наверняка насмехался бы также над нашими мессианскими чаяниями, смешением религии и политики и уж конечно — над амулетами и священными могилами, над Советом Мудрецов Торы[62] и над Верховным раввинатом.

Тот, кто написал: «Наслаждайся жизнью с женою, которую любишь» (Еккл. 9, 9), — не мог послать учиться у скучного муравья (Прит. 6, 6). И тот, кто написал: «Сладок свет, и приятно для глаз видеть солнце» (Еккл. 11, 7), — не мог учить уважению к мрачным религиозным «оградам». Так что совершенно невероятно, чтобы и книгу Притч, и книгу Экклезиаста писал один и тот же человек. Просто потому, что Притчи — это как раз ограда, а Экклезиаст — ее прорыв.

Первая любящая