Суть Времени 2012 № 2 (31 октября 2012)

Как только мы устанавливаем все это, обнаруживается вся мера специфичности политической войны, которую либералы объявили Путину.

Прежде всего, выясняется, что «легитимность», к которой либералы все время апеллируют, в нынешней России просто невозможна. Ибо нет консенсусных ценностей, в которых только и может быть укоренена легитимность. Отсутствие этих консенсусных ценностей порождено варварскими действиями либералов на нашей территории. Это именно они и стоящие за их спиной более серьезные силы создали тотальный ценностный кризис, дискредитировали само представление о ценностях, порвали в клочки социальную ткань и… после этого завопили о «легитимности».

Далее обнаруживается, что если у большинства населения (то есть у «большого народа») и есть ценности, то они никакого отношения к либеральным не имеют. Что ценности эти — «большого народа» — либералами яростно презираются. Что критиковать Путина и его власть за несоответствие этим ценностям они не могут. Более того, Путин ненавистен им именно за то, что он каким-то способом попытался к этим, очень условным, ценностям прислониться.

А раз так, то либералы говорят о несоответствии Путина ценностям «малого либерального народа» и — заокеанских хозяев этого «малого народа».

Не будем обсуждать, почему Путин не соответствует ценностям либералов, в какой мере он им не соответствует и так далее. Установим главное — что если десять процентов населения обнаружат несоответствие того или иного политического лидера их ценностям (или интересам, выдаваемым за ценности, или чему-либо еще), то они наплюют на девяносто процентов и начнут сбрасывать лидера, восклицая о «нелегитимности».

Вопрос на засыпку: как называется власть, соответствующая ценностям десяти процентов населения и не соответствующая ценностям девяноста процентов? И чем можно обосновать такую формулу легитимности?

Экономическая война

Большая энергетическая война. Часть I. Почему война?

Что же имеет место в реальности — за вычетом политических игр на тему «либерализация и модернизация — или сырьевое величие»?

Юрий Бялый

До 2008 года российская власть уверенно говорила о «вставшей с колен» путинской России как о «великой энергетической державе». Затем стали лихорадочно обсуждаться перспективы той или иной модернизации, необходимость срочно слезать с нефтяной иглы и так далее. А затем все просто запутались. И модернизации вроде нет. И статус великой энергетической державы а) сомнителен, б) до крайности уязвим.

Нам важно определить, где проходит грань между содержанием дискуссии на тему «модернизация или сырьевое величие» — и использованием этой дискуссии для решения определенных политических задач.

Либеральному окружению Медведева нужно было противопоставить себя консервативному путинскому окружению, да и самому Путину. И потому начались разговоры о том, что сырьевое величие — это проклятие, а модернизация невозможна без либерализации. Когда оказалось, что Медведев не имеет шансов стать президентом на второй срок, разговоры о модернизации стали затихать. А о сырьевом величии после четырех лет яростной имитации борьбы с «сырьевым проклятием» говорить стало как-то не с руки. Поэтому все просто замолчали.

Однако что же имеет место в реальности, за вычетом политических игр на тему «либерализация и модернизация — или сырьевое величие»? Пока оставим в стороне вопрос о связи либерализации и модернизации. Любой образованный человек понимает, что нигде в Новейшее время модернизацию с опорой на либерализацию не проводили. А вот демодернизацию проводили с опорой на либерализацию много где. В том числе, в постсоветской России.

Вернемся к проблеме сырьевого величия (оно же сырьевое проклятие). Может, и вправду надо экспортировать за рубеж сырье, коль скоро оно в избытке, и импортировать остальное? В конце концов, мировое разделение труда объективно существует. Как объективно существует и нынешняя прискорбная российская ситуация, попав в которую, мы можем говорить о чем угодно, а продавать пока вынуждены в основном сырье. И жить вынуждены во многом за счет этих продаж, беспокойно вглядываясь в сводки мировых энергетических бирж.

Начну с того, что разговоры о скором избавлении мира от зависимости от традиционных энергоресурсов (нефти, газа, угля) — лишь симптом стремления определенных кругов выдавать желаемое за действительное. В обозримой перспективе никто не откажется ни от этих энергоносителей, ни от наших возможностей поставлять их на мировой рынок. Беспокоиться надо не об этом. Беспокоиться надо о том, будут ли эти ресурсы нашими…

В сущности, именно этот вопрос является ключевым, коль скоро мы обсуждаем энергетические войны. Да и экономические войны вообще. Ведь экономика — это наука о том, как общество управляет ограниченными ресурсами. Как оно эти ресурсы получает, распределяет, использует. А также изымает, перераспределяет, экспроприирует. Так ведь?

Пока экономика все это распределяет и использует, нет смысла говорить об экономических войнах. А вот когда к распределению и использованию подключается экономическое и внеэкономическое перераспределение, изымание, уничтожение и так далее, — тут мы оказываемся на территории экономических войн.

1870–1871 годы. Франко-прусская война. Германия отбирает у Франции угольные Эльзас и Лотарингию. То есть перераспределяет в свою пользу французский энергетический ресурс, оставляет проигравшую войну Францию на голодном энергетическом пайке.

1918 год. Державы Антанты начинают делить между собой нефтеносные провинции побежденной Османской империи.

1940 год. Фашистская Германия «союзно подчиняет» нефтеносную Румынию и начинает гнать оттуда нефть в Рейх.

1942 год. Фашистская Германия направляет ключевые удары своих дивизий на захват угольных (Донбасс) и нефтяных (Кавказ) районов СССР.

Перейдем от дел давно минувших дней — к тому, что не потеряло актуальность до сих пор.

В 1989 году СССР вывел войска из Афганистана. Не будем сейчас обсуждать, зачем он их туда ввел. Мы убеждены, что ввод советских войск в Афганистан в целом был более чем оправдан, но есть и другая точка зрения. Как говорится, это отдельная тема… Однако сразу же после вывода наших войск из Афганистана начала прорабатываться идея крупного газопровода Турменистан — Афганистан — Пакистан — Индия (ТАПИ).

Сейчас 2012 год. ТАПИ нет как нет. В чем дело? Да в том, что в зоне, намеченной под трассу этого газопровода, пошли племенные войны, поставившие крест на американской пропагандистской доктрине, согласно которой как только Советы выведут войска из Афганистана, в нем воцарится тишь, гладь и божья благодать! А потом… началась афганская война НАТО.

Афганистан, как мы видим, истекает кровью, несмотря на отсутствие нашего присутствия. А ТАПИ все еще на уровне разговоров. Почему? Не потому ли, что стратеги большой энергетической войны не хотят доступа Туркмении на мировой газовый рынок, не хотят энергетической подпитки Пакистана и Индии, не хотят ускоренного развития индийской и пакистанской (прежде всего, индийской, конечно) промышленности и сельского хозяйства?

Вот вам и большая энергетическая война в новой модификации.

Таких модификаций — хоть отбавляй.

Можно активизировать войну племен. А можно обострить потребность в продовольствии. Или в деньгах для его покупки. И/или в безопасности. Если суметь сделать так, чтобы потребность в продовольствии и безопасности стала очень острой, то можно не грубо отбирать нефть, а обеспечить гарантии безопасности и купить месторождения (или хотя бы доли в них), причем сравнительно дешево — как, например, было в Нигерии, Чаде или Судане, десятилетиями погруженных в межплеменные и этнорелигиозные войны…

Когда бывший глава Федерального резерва США Алан Гринспен в своих мемуарах пишет, что многолетняя война США в Ираке была войной за нефть… или когда сообщения крупнейших мировых СМИ о росте добычи сланцевого газа в США идут под анонсами «начало мировой газовой войны» — это ведь значит что-то очень важное! Что же именно?

Пять тысяч лет назад основными «энергоносителями» были люди и домашние животные, мускульная сила которых использовалась.

Три тысячи лет назад ими стала растительная органика (древесина, сушеный помет животных, трава).

В XVII–XIX веках на первое место в мировом энергобалансе вышел уголь. Тогда-то начались первые крупномасштабные энергетические войны — «угольные».

В первой половине ХХ века, при сохранении очень большого значения угля, все более существенную роль в мировом энергобалансе начинают играть нефть и гидроэнергия.

А во второй половине ХХ века, при росте роли нефти и снижении роли древесины и угля в энергобалансе, одновременно происходит увеличение доли в нем природного газа и ядерной энергии. Таковы основные вехи в энергетическом развитии человечества. Теперь обсудим ряд основных динамических показателей.

По данным Международного энергетического агентства (МЭА), в 1935 году доля древесины/травы и т. п. в мировом энергобалансе составляла 20%, в 1970 — 10%, в 2010 — 0%.

Нечто сходное происходит с углем.

В 1935 — 56%, в 1970 — 32%, в 2010 — 23%.

А вот динамика того же показателя по нефти.

1935 — 15%, 1970 — 34%, 2010 — 36%.

Как мы видим, пока падения доли нефти нет, скорее, мы выходим на некое пологое плато.

Газ: 1935 — 3%, 1970 — 18%, 2010 — 25%.

Гидроэнергия: 1935 — 5%… и дальше почти без изменений.

Атомная энергия: К 1970-му — 1%, к 2010-му — 12%.

Нетрадиционные источники: К 2010-му — чуть более 1%.

Как можно видеть, без угля, нефти и газа в обозримой перспективе и впрямь не обойтись.

А теперь от анализа динамики по видам энергоносителей перейдем к анализу динамики совокупного энергопотребления.

По данным того же МЭА, в 1960 году мир потреблял около 6 млрд тонн условного топлива (ТУТ, эквивалент примерно 700 литров нефти), в 1980 — около 10 млрд этих же ТУТ, в 2000 — около 16 млрд, в 2011 — уже больше 18 млрд ТУТ.

Цифры более чем тревожные: рост стремительный.

Но и это еще не все. Если в 1960 году развивающиеся страны потребляли не более 12% мировой энергии, то в 2000 году уже почти 30%, а в 2020 году их доля в мировом энергопотреблении, по большинству существующих прогнозов, превысит 50%. То есть, сообщество «развитых» стран будет стабилизировать или даже сокращать свое энергопотребление, а весь его прирост окажется связан с развивающимися странами.

Откуда такая динамика и такие прогнозы?

Дело в том, что огромную роль в снижении подушевого (и стабилизации валового) энергопотребления в развитых странах играют энергосберегающие технологии, а также технологии повышения коэффициента использования энергии первичных энергоносителей (глубина переработки, известный всем со школы КПД — коэффициент полезного действия — машин и механизмов и т. д.).

Так, по данным МЭА, если в начале ХХ века коэффициент использования энергии первичных энергоносителей составлял около 9%, то в развитых странах в 80-х годах ХХ века он вырос до 23%, а к началу XXI века — до 30%. Причем оптимистические прогнозы для «развитых» стран на 2030 год обещают дальнейшее повышение этого коэффициента до 36–40%.

Но подавляющему большинству развивающихся стран «интенсивные» и энергосберегающие технологии пока что практически «не по карману».

Например, тепловая электростанция, работающая на местном дешевом угле, в «минимальной комплектации» стоит недорого, хотя коэффициент использования энергии у нее невысокий. А если строить ее по самым современным технологиям, с гарантированным высоким коэффициентом использования энергии, да еще удовлетворяющей современным экологическим требованиям (дожигание и очистка/конверсия дымовых газов, пылеулавливание, удаление/утилизация/захоронение зольных отвалов, замкнутый водооборот и т. д.), то стоимость такой электростанции увеличивается в несколько раз.

Кроме того, в большинстве развивающихся стран идет быстрый рост населения. Его нужно кормить. А так называемая «зеленая революция» в сельскохозяйственном производстве (улучшенный посевной фонд, племенное стадо, специальные технологии обработки земли, современные корма, удобрения, пестициды и гербициды) опять-таки стоит очень дорого. В том числе, дорого энергетически.

Если учесть все затраты энергии на выпуск и ремонт сельхозтехники, производство удобрений и сельхозхимикатов, содержание скота, обработку полей и плантаций, полив, сбор, хранение, транспортировку и переработку сельхозпродукции, то оказывается, что в некоторых странах Евросоюза и ряде штатов США суммарные затраты энергии на производство одной пищевой калории достигают 15–20 калорий!

Так что совершенно не случайно и в США, и в ЕС государство поддерживает свое сельхозпроизводство огромными дотациями. Если бы не эти дотации, производимые зерно, мясо, овощи и т. д. были бы на любых рынках неконкурентоспособны по цене. И эти дотации — уже не рыночная конкуренция. Это — холодная экономическая война с энергетической подоплекой!

Таким образом, ясно, что острота энергетической ситуации в мире нарастает. И очевидно, что в мире идут разные — «горячие» и «холодные», грубые и изощренные, но все более активные — энергетические войны.

В ближайшие десятилетия это будут войны «развитых» стран с развивающимся, желающими слишком мощно расходовать столь ценные энергоресурсы. Это будут войны держателей энергоресурсов с теми, у кого этих ресурсов нет. Это будут войны сил и групп, по-разному расходующих энергоресурсы.

И это будут войны держателей одних — энергетических — жизненно важных ресурсов с держателями других жизненно важных ресурсов. Например, ресурсов продовольственных и медицинских (если у вас голод и эпидемии — вы все отдадите, чтобы спасать людей), а также ресурсов силовых. Ведь если вы отстали в военно-техническом развитии и у вас можно жизненно важные энергоресурсы отобрать, то почему не отобрать, раз ситуация становится такой острой?

Энергетические войны идут и будут идти во всем мире. Однако чуть не весь мир почему-то обвиняет в ведении агрессивной энерговойны (в Украине, Белоруссии, Средней Азии, Европе и других регионах) лишь «путинскую Россию».

Вроде бы это нормально, и кто-то даже этим горд. Но так ли это на самом деле? Может, мы лишь производим некие несистемные, непоследовательные «энергодвижения», а против нас ведутся тонкие, холодные, расчетливые, системные «энерговоенные действия»?

Вопрос серьезный. И чтобы в нем разобраться, необходима другая детализация во всем, что касается энергетических войн. Без такой детализации — откуда адекватная стратегия ответных действий?

Этим дальше и займемся.

Информационно-психологическая война

Матрица любви

Тот, кто хочет власти, любовь искоренять не будет

Анна Кудинова

Мы уже обсудили первое направление, в котором действует ведущий информационно-психологическую войну противник. На этом направлении — мы назвали его «На самом деле» — атакуется ваша любовь.

Вы любите человека, Родину или идею. Как это атакует враг? Он наделяет любимое вами некими сугубо отрицательными качествами. То есть говорит вам: ты это любишь по недоразумению, по незнанию.

Ты считаешь, что любимый тобою человек нравственен, а на самом деле он распутник. Ты считаешь, что он честен, а на самом деле он тайком от тебя ворует. И не просто ворует — в преступную банду входит.

Ты считаешь таких-то и таких-то героями? Жизнь хочешь «делать с товарища Дзержинского»? А мы тебе сейчас докажем, что на самом деле Дзержинский наделен столь жуткими качествами, что заслуживает вовсе не твоей любви, а прямо обратного.

Ты считаешь коммунистическую идею средоточием блага, а мы докажем тебе, что на самом деле она порочна и антигуманна.

Ты любишь Россию в силу таких-то и таких-то причин, благодаря наличию у нее таких-то и таких-то качеств? А мы тебе докажем, что Россия обладает обратными качествами. И что у тебя нет никаких причин ее любить — напротив, есть все причины ее ненавидеть.

Таково первое направление информационно-психологической борьбы с врагом. То бишь с вами. Надо убить вашу любовь — и дальше можно делать с вами все, что угодно.

Наделение всего того, что было любимо советским человеком, негативными качествами, несовместимыми с любовью… Открепление всего любимого советским человеком от позитивных качеств, эту любовь порождающих (в предыдущей статье уже говорилось о том, что роль качеств, порождающих любовь, не следует абсолютизировать, но нельзя и преуменьшать)… Все это готовилось врагами, оттачивалось до блеска, виртуозно использовалось ими при полном попустительстве, а то и содействии здешних инстанций, призванных этому противодействовать. И — привело к распаду СССР, разгрому коммунизма, системной деградации и другим страшным последствиям.

Но разве не мог враг, нанося такие удары, вбить в разум и душу не только разочарование по поводу ранее любимого, но и совокупность новых идеальных сущностей, заслуживающих любви? Почему бы врагу, например, не убедить постсоветского человека в том, что позитивными качествами наделены другие исторические герои, другие современники, другие страны, наконец? Ну хорошо, Дзержинский плохой, «совок» плохой, «немытая Россия» плохая. Почему? — потому что «на самом деле» не наделены качествами, заслуживающими любви и, напротив, наделены качествами, заслуживающими ненависти.

Но почему бы при этом не сказать, что качествами, заслуживающими любви, наделены, например, Ельцин или Попов? Или Сахаров? Или Николай II? Что идеальное государство — это Франция или США? Что, будучи обманутым «жуткими коммунистами», постсоветский человек теперь должен узреть, наконец, то подлинное, что достойно его любви?

Дерзну утверждать, что враг, который ведет тотальную информационно-психологическую войну, никогда ничего подобного не сделает. Он не будет апеллировать к категории «любовь». Это сделает идеологический противник, который хочет свергнуть действующую власть и стать властью сам. Буквально это делали большевики. Они объяснили народу, почему качествами, заслуживающими любви, наделены их герои, их вожди, их идеи, их советская Родина. И народ это полюбил. А белоэмигранты, например, это не полюбили. И очень долго отказывались называть Советскую Россию Россией, а называли ее Совдепией.

Почему так называли? Чтобы уже на уровне слова отторгалась сама возможность чувства любви. Это не Родина, это — «Совдепия». Любви быть не может! Какая любовь к стране, изгнавшей их, вставшей на неприемлемый для них путь, к стране, которую надо сокрушить… Ведь цель была — вернуться и сокрушить. Но невозможно крушить любимое, да еще не будучи уверенным, что на его месте что-нибудь будет построено… Значит, надо убить любовь и насадить ненависть. Этим и занимались белогвардейцы.

Один претендент на власть — одна любовь, одна ненависть. Другой претендент на власть — другая любовь, другая ненависть. Но если речь идет именно о претенденте на власть, то он не может апеллировать только к ненависти, он обязан апеллировать и к любви. Каждый, кто хочет захватить власть, понимает: поселишь в головах и сердцах только ненависть — стабильности не будет вообще. И тогда даже если придешь к власти — не удержишься: для того, чтобы удержаться, нужна стабильность. А поселишь только любовь — не свергнешь действующую власть.

Так ведут себя претенденты на власть. Они, ведя любую, самую беспощадную борьбу против действующей власти, всегда заботятся о том, чтобы, скинув действующую власть, самим удержаться. И понимают, что удержаться смогут, только опираясь на общественное сознание, обладающее нужным им позитивным потенциалом.

Поэтому Ленин мучительно размышлял над тем, от какого наследства большевики отказываются, а от какого нет. Он понимал, что, отказавшись от всего наследства, большевики власть не удержат. Поэтому жестко одернул революционерок, проповедовавших свободную любовь. Для удержания власти и реализации Красного проекта нужен был нравственный человек, а не представитель революционной богемы. Ленин понимал: нет нравственности — нет власти.

И не только Ленин. Так же действовали все революционные обновители. Что-то они обновляли, а что-то сохраняли. Но им всегда нужно было сохранить главное: любовь, направленную на все то, что является важным для новой власти.

Если новая власть, к примеру, уничтожит любовь вообще, то народ, пребывая в состоянии тотального безлюбия и безразличия, не сможет поддержать ничего, предложенного этой новой властью — ну и хана ей! И потому тот, кто хочет власти, любовь искоренять не будет. Равно как и ненависть. Как минимум, он постараетесь сохранить любовь — подменив ее объект на свой, «правильный». А как максимум, начнет менять критерии — попробует изменить основания для любви, те качества, «из-за которых» человек готов любить кого-либо или что-либо.

То есть в рамках минимума не надо менять ответ в графе «почему люблю?». Всё по-прежнему: вы любите потому, что любимое наделено определенными качествами, теми же, что и раньше. Позитивность этих качеств не оспаривается. Просто оказывается, что качествами этими наделены представители новой власти, новой идеи, новые герои и мученики и т. д. (А со временем может даже оказаться, что некоторые представители старой власти тоже наделены этими качествами — в большей или меньшей степени.)

Сами же основания любви, качества, «за которые» мы любим, меняются очень редко. Простейшие способы подобной замены уже отмечались в предыдущей статье. Ведь и впрямь романтичная девушка может любить человека, наделяя его одними качествами (смелостью, бескорыстием, жертвенностью), а зрелая женщина иногда начинает ценить уже совсем другие качества (надежность, хозяйственность, благоразумие, осторожность и пр.). Так же, как и юноша может увлекаться красотой девушки, яркостью и легкостью ее характера, а повзрослев и изменившись внутренне, вполне может полюбить в женщинах преданность, верность и умение обеспечивать «тыл».

Поскольку в принципе возможно, что один и тот же человек может (подчеркиваю — может, а не должен) в 18 лет любить человека, наделенного одними качествами, а в 35 полюбить другого, — наделенного другими качествами, то почему бы не попробовать сменить «матрицу любви» (а раз так, и «матрицу ненависти») не за 17 лет, а, скажем, за полгода? — конечно, если обрушить на атакуемого соответствующую систему воздействий.

Но при такой задаче враг атакует не объекты любви, а саму матрицу любви. Такая задача требует гораздо большего мастерства, иных затрат, иных технологий. И это второе направление информационно-психологической войны.

Когда мы говорим о том, что идеологический противник, стремящийся свергнуть действующую власть (в приведенном примере — Ленин, борющийся против царизма), не может вообще отказаться от апелляции к любви, речь идет об информационно-психологическом воздействии первого типа. Да, здесь тоже идет работа с матрицей любви, но конечная цель — ввести в нее новые, «правильные» объекты. Человек говорит: «Я люблю генерала Муравьева за то, что он смел и жертвенен». А после информационно-психологического воздействия первого типа этот же человек говорит: «Я люблю товарища Дзержинского за то, что он смел и жертвенен. А генерал Муравьев-то, оказывается, был царским сатрапом, трусом и конъюнктурщиком». То есть матрица любви (в данном примере — смелость и жертвенность) не меняется. Просто сначала за смелость и жертвенность любили героя самодержавия, а потом за те же качества любят героя большевиков. Тут важно, что за те же самые качества.

Информационно-психологическое воздействие второго типа предполагает нечто совсем иное. До такого воздействия человек говорит: «Я люблю товарища Цурюпу за его честность и аскетизм». А после «обработки» человек говорит: «Честность — это жалкий «совковый» предрассудок, аскетизм — пакость и психопатология. И потому Цурюпу, которого я раньше за это любил, я теперь за это же презираю».

Фридрих Ницше называл подобное переоценкой ценностей. Но Ницше был философом. Мы же — аналитики. Наша задача — холодный анализ различных способов ведения военных действий. Информационно-психологическая война, которую наш враг назвал «перестройкой», уже привела к распаду страны и прочим жутким последствиям. Эта война не завершена. Враг будет ее вести и дальше с сосредоточенной беспощадностью. Для того чтобы дать ему отпор, нам нужно, оставаясь людьми, стать еще и технологами. И потому давайте введем и будем в дальнейшем использовать с технологической точки зрения гораздо более точное понятие «матрица любви», вкладывая в него примерно то же содержание, которое Ницше вкладывал в понятие «переоценка ценностей». И на этой новой понятийной основе проведем разделение между типами (способами, видами) информационно-психологического воздействия.

Итак, информационно-психологическое воздействие первого типа не предполагает атак на матрицу любви. Эту матрицу сохраняют и перенастраивают в нужную, «правильную» сторону — перезаполняют.

Второй же тип информационно-психологического воздействия предполагает именно изменение матрицы любви. Записанные в ее клеточках позитивные свойства (смелость, жертвенность и пр.) стираются врагом и вместо них записываются совсем иные.

В качестве примера — одно жизненное наблюдение. Немолодая женщина приехала с Украины в Россию. Когда-то она была нормальной советской женщиной, а потом пережила все постсоветские шоки, оказалась вовлечена во все перипетии тогдашней эпохи. И, вдоволь настрадавшись, пришла в одну из активно работавших на Украине протестантских церквей («одну из протестантских» — потому что в таких случаях очень трудно отделить церковь от секты, а нам сейчас не это интересно). В частности, данная церковь занималась трудоустройством своих прихожанок в качестве домработниц. В этой церкви с советско-постсоветской женщиной серьезно поработали, многое изменив в матрице любви. Она, например, твердо усвоила, что «хозяевов надо любить». Объясняя, почему их надо любить, эта женщина начинала говорить особо быстро и четко, а глаза ее увлажнялись и стекленели. То, что она говорила, можно было бы назвать «монологом рабыни». И он был очень истовым. В клеточках матрицы любви оказалось стерто то, что она раньше считала достойным этой самой любви, и вписаны новые качества: «богатый», «хозяин», «избранный», «наделенный правом помыкать» и так далее. В клеточках этой матрицы были сделаны другие записи.

Информационно-психологическая война многолика, ее направления и виды надо внимательно изучать. Мы обязаны и будем двигаться дальше.

Классическая война