Пришельцы. Выпуск 2

— Ну можно я посмотрю-у, — канючил негодник, когда во все стороны сыпались белые искры и раздавался ужасный то ли хруст, то ли скрежет, — ну пожа-алуйста-а… А это что такое? Трубочки-и? А зачем? Фу-у, гря-азное. Я рубашку вымаза-ал. Теперь ма-ма ругать бу-удет.

— Нет! Нет! Стой! Прекрати! — орали в один голос участковый с председателем, однако не сходя с места. — Тебя убьет током! Двадцать киловатт! Не касайся руками за оголенные…

— Да я на расстоя-янии. Я не тро-огаю. Я мы-ысленно. Оно само отколупывается-я! Я ма-ле-енечко! Только погляжу-у… Я уже большо-ой! Я потом назад положу-у!

Не успел рассеяться дым от изоляции, злодей обнаружился на холмике возле водонапорной башни. Маленькая фигурка что-то кричала, но председатель на бегу мог расслышать только два слова:

— …Ну пожалу-уйста-а. Я тихо-онечко-о!

Заскрипело перекрытие кессона-накопителя. Лопнули сварные швы тяг жесткости. Заскрежетал металл.

— Стой! Не тронь! — топал рядом участковый. — Я твоих родителей оштрафую!

По улице шла женщина с пустыми ведрами. Взгляд ее был неотрывен от бегущих и наполнен заинтересованностью. Борис тяжело вздохнул и вышел на крыльцо. Сплюнул с досады, сел на лавочку под голые прутики сирени и закурил. Остановить стихию не представлялось возможным. Стоило попробовать найти с ним (ней) общий язык, но где теперь та стихия, что курочит? Устройство чего теперь заинтересовало малолетнего хулигана? Он представил свой транспорт, сиротливо растележенный на обочине. С двигателем, торчащим наперекосяк из-под погнутого капота, с креслом, зашвырнутым в салон, с колесами, кое-как приставленными к осям. Даже слезы навернулись. Поглядел на часы. Часы были японскими, электронными.

— Хм, интересно, а что там внутри? Ведь не шестеренки же!

***

Два генерала зыркали из-под козырьков своих громадных фураг на малыша и по очереди объясняли дислокацию. Адъютанты и штабные «хороводились» поодаль, поглядывали на редкие облачка и не мешали. За горой что-то сдержанно громыхало. В воздухе, как говорится, пахло грозой.

Вражеская армия явно была готова к агрессии против маленькой республики. За перевалом натужно гудели двигатели грузовиков с тактическими ракетами. Свистели высокооборотистые турбины гусеничных машин. Еще дальше, если подняться в небо, можно было бы увидеть аэродром и крылатые железяки, облепленные механиками. В окопы на границе соприкосновения сторон подтягивалась живая сила, словно нечисть, обвешанная всякой стрелковой дрянью.

Первый генерал убрал фотографии в нагрудный карман. Пригнулся к вихрастой голове шалуна. На лице его отразились безразличие и скепсис.

— Ну что, интересные игрушки? Вот это все можно посмотреть. Разобрать. Даже можно перемешать. Мы потом сами соберем. Ну, или… кто-нибудь соберет.

— Обрати внимание, это только с виду все танки одинаковые. А ты попробуй угадать, в чем разница.

— Там есть такие колесики… — сказал второй генерал.

— А на казенной части пушечки — циферки, — добавил издали один из полковников.

— А у ракеточек — боеголовочки. И все с хитринкой. С изюминкой. Все интересненькие. А внутри понапихано! У-у-у! Всякого-всякого… — интриговал первый. — Для любопытного-то пацана, у-у-у… Я сам бы… да нельзя мне… Большой я. Смеяться станут. Не по возрасту.

— И не по чину, — добавил кто-то из остальных полковников.

— И везде приборчики. Мигают. Светятся. Переливаются. Красненьким. Зелененьким… — подлил масла в огонь первый генерал.

— А вы ругаться не будете?

— Что ты! Что ты! Развинчивай, раскручивай, отдирай. Все, что интересно, можешь ну, потрогать, посмотреть. Разложи по травке. Рассортируй. Пжал-ста. Слова не скажем.

— И… и даже разбросать. Ага, и разбросать можешь. Играйся…

— Разброса-ать! — изумился малыш.

— А что такого? Разбросай! Даже интересно, башню какого танчика ты сможешь зашвырнуть дальше?

— А вы точно ругаться не будете?

— Не будем, Леша. Точно. Что понравится — с собой забери.

— Ага, — кивнул второй генерал — Так точно!

— А те дяденьки, ну на той стороне?

— Да те дяденьки… они нехорошие. Пусть ругаются. Они злые. Ты даже не разговаривай с ними. Они — дураки!

Шалун заулыбался.

— Мама говорит, это нехорошее слово.

— Да мало ли что эти мамы говорят…

— Кстати, если в небе увидишь такую штучку с крыльями…

— Самолет?

— О! — сказал второй генерал. — Точно, самолет. Ну, или вертолет. Оторви крылышки, винтик скрути. Посмотри — там внутри много всяких приборчиков, штучек, жужжалочек, стрелочек. Все вертится, стрекочет, мелькает.

Леша даже запрыгал, захлопал в ладоши. И… исчез.

***

Молниеносная война с маленькой республикой не состоялась.

***

Мама с папой нагрянули неожиданно. Возникли. Долговязые. Бледные. Глазастые. Голоса их были такие же скрипучие. Что-то неуловимо не наше виделось во внешности. Они появились из ниоткуда и очень обрадовались найденышу. Папа поднял бармалейчика на руки. Элегантная мама сразу вступила в переговоры.

— Ой. Он тут у вас ничего не нашкодил? — спросила она и с милой усталой улыбкой, закурив длинную зеленую сигарету, присела на лавочку под куст сирени.

— Н-нет, — ответил Борис, — разве только чуть-чуть. Попортил машинку. А так ничего, смышленый мальчик. Толковый. И до чего любопытный… У вас все такие?

— Нет, — встрепенулась женщина, — старшие скромнее. Без спросу ничего не берут. Ни Вова, ни Сережа, ни Зоя. Лешка — божье наказанье. Оторва.

— Он, кстати, казенный сейф раздол… — высунулось из-за оконных занавесок лицо юноши в милицейской фуражке. Впрочем, тут же председательская рука прикрыла рот оратора и втащила несостоявшегося собеседника внутрь.

— Это да… — покивала головой женщина, поднесла платочек к уголкам глаз, — сложный возраст. Везде лезут. Все разбирают. Все ломают.

— Да-а, — глубоко вздохнул папа лоботряса. — Везде надо нос сунуть. Все поковырять, посмотреть, разобрать. Хуже того — на зуб попробовать. Кстати, у нас понимают сложность детского возраста и на некоторые… м-м, инциденты… Как бы это по-вашему…

— Закрывают глаза, — подсказала мама.

— Да мы, собственно, тоже… это… закрываем… — робко улыбнулся Борис. — Соседи тут только за горой… это… Нервничали. У них, видите ли, были планы на эту местность. Танки приготовили. Самолеты.

— Так он что и у соседей пошалил?

— Да, не обращайте внимания, — махнул рукой Борис, — мелочи…

— Вы уж нас за него извините, — проскрипела мама. — Мы бы, конечно, не допустили. Но что поделаешь — шалун. Это возрастное. Это пройдет… наверно.

— Проказник, — с лаской в голосе проскрипел папа. — Младший. Все любят. И родители. И братовья старшие. Сестра. А он и пользуется. Удерет куда-нибудь, а родители носятся, ищут по всем закоулкам. Знаете, есть такая методика — по тепловому следу. Экстремумы нейтринных ловушек должны совпадать. Момент совпадения дает искомый вектор… Не пользуетесь?

— Да как-то пока не очень, — сознался «безлошадный водитель». С собаками у нас ищут. Ну там, по следам. По приметам… Облавы устраивают.

— Мы ведь не сразу к вам надумали… Но сначала мы помчались в деревню. Там свояк у нас, Павел Мартынович. В целом положительный человек. Руки золотые. А этот малявка, как в гостях — насмотрится на винтики-шпунтики всякие. Отверточки да плоскогубчики. Свояк все что-то собирает-мастерит. Недавно термодинамический волнопреобразователь для нуль-энергии из старой стиральной машины и двух пылесосов сделал. Ну, главный принцип-то вы, конечно, понимаете, — кивнул головой папа негодяйчика.

— Да, — согласился Борис, — в общих чертах…

— Вещь примитивная. Но в кустарных условиях собрать, согласитесь, ну, не каждому инженеру удастся. А он — самоучка. Восемь классов образования. Два летних месяца потратил. У Глафиры Андреевны кабачки сохнут. Самый сезон. Поливка в огороде, и все такое прочее. А он в гараже железками брякает. Да сваркой искрит. Хороший человек. Только вот пьющий слегка. Я думал, он впрыгнул в электричку и к ним…

Мама перебила рассказ о поисках.

— Еще раз прошу извинить. Но мы должны спешить. Он домашний у нас. Болезненный. В садик не ходит. Да и с садиками у нас… ну, в общем, там где мы живем, туго. Режим, знаете, особое питание и все такое.

— Да, — сказал Борис. — Да. Понимаю. Вы все ж таки следите за ним. Не ровен час…

— Ну-у… — сказал папа, — теперь-то уж мы вааще… Глаз не спустим… Заставил понервничать, зас… гм-гм.

— Муж выпишет чек, — сказала дама. — Вы уж… как это… в качестве компенсации…

— Да что вы… — растрогался Борис. — Ни к чему… Если вы насчет этого, — он показал рукой на погнутый ствол водонапорной башни, на развалины трансформаторной будки, на коровник без крыши, — мы сами… приберемся, сложим, восстановим…

— Нет уж, нет уж, — проявил настойчивость папаша. — Возьмите. Как-никак чек Центрального банка. Его в любом филиале примут без дисконта.

— Я уж не говорю про вашу систему Лебедя.

Хр-р-р! — вырвалась страничка чековой книжки.

— Ага, — кивнул головой Борис и потряс призовой бумажкой, явно адресуясь любопытному взгляду за председательскими занавесками. — Погодите-погодите! А в какой такой системе?..

— Извините, — сказала мама, — но нам уже пора!

Шалун, дурачась, попрыгал на одной ножке.

— Пап, па-ап! Смотри, что у меня есть! Я его с БМП скрутил!

Малыш полез в карман брючек и, путаясь, стал вынимать какую-то штуковину.

— Прибор ночного видения называется. Тут еще семочки… Если его в темное время суток надеть на глаза — все видно.

— Да ну-у, — фальшиво удивился папа.

— Пока они не смотрели, я его…

— Леша, ну не хорошо же… Леша-а… Давай оставим.

— Извините, — задержался папа, — тут мы нечаянно ваше прихватили…

— Да ничего. Забирайте, — махнул рукой Борис, — сувенир. У нас теперь этого добра вон сколько! — он сделал круговой жест рукой, указывая на сваленные грудой вертолеты, пирамидами, штук по двадцать, составленные танки, на реактивные минометы, перевернутые ровными рядами.

15 ноября 2008 — 3 ноября 2011 г.

Мечтатель

Сержант Никита Скарабеев лежит и ворочается. Кровать скрипит. Кто-то ворчит за перегородкой. Где-то капает вода. И ворочается вовсе не оттого, что бессонница. Просто помечтать охота. Хоть и день был трудный. Хоть и подъем — по распорядку в семь утра. А мечты.

Без мечты — какая ж радость от жизни. Сплошной реализм и надругательство над личностью.

— Человек немечтающий превращается в функцию общества. Мечтающий — остается индивидуальностью и принадлежит сам себе, — размышляет Скарабеев и улыбается в полудреме. Он уже видит свои сахарные картины, не позволяя снам победить вообразительные впечатления.

То мнится ему солнце и красивые девушки в бикини на пляже. Девушки лакомятся мороженым. А он лакомится зрелищем лакомок. Девушки хохочут и указывают друг другу на него своими маникюрами. А ведь и то верно, единственный мужчина он тут загорает. И это приятно, когда на тебя указывают. Никита, мускулистый и суровый, поднимается и идет поперек пляжа к воде. Лицо как у памятника. Глаза горят. Надо бы освежиться.

— Эй, киски! — говорит он в своих мечтах. — А ну-ка пойдем…

Но нет. Сержант одергивает сам себя. И в воображении проходит мимо. Просто заходит в речку. Нет. Он даже не заходит. Постояв у кромки, возвращается на место. Улыбается девушкам и запрещает мыслям развивать ситуацию. Девушки просто лежат. Просто указывают. Какие-то купаются в отдалении. Но в купальниках, не шумно и сохраняя пристойность. Мечты все ж!

То мнится ему сливочное масло. Не маленький кусочек, который на завтрак прилагается к ломтику хлеба. А огромный кусочище. Двадцатикилограммовый. Собранный со всего полка, наверное. Его, холодную глыбу, принесли из холодильника и, едва оторвав картонную упаковку, положили, даже, скорее, брякнули ему, сержанту Скарабееву, все на тот же кусочек хлеба. И теперь кусочка этого даже не видно.

— Ну, — говорит сержант, — ничего себе… бутерброд получился! Это что — все мне? Теперь понятно, кого начальство уважает! Чего примолкли? Он оглядывает «зеленых». Все первосрочники методично поедают кашу и боятся поднять глаза. Сержант трепетно склоняется над маслом и пытается укусить. Но вкуснятина окостенела в холоде до состояния камня. Зубы скребут по желтой поверхности, а укусить не могут. Нет, Не вкусно. Но само сознание того, что масла много, делает мечту приятной. Даже прекрасной. Никита закладывает руки за затылок и улыбается в темноте. Эх, хорошо б еще представить трехлитровку сока. Томатного-о.

А еще мнится ему мама. Живая. Настоящая, теплая. Как будто она была когда-то. Как будто есть. Она берет его голову под мышку и ерошит короткий чубчик, играя. Не говорит ничего, но она и не должна в мечте говорить. Ему хорошо уже оттого, что она пришла. Вот так — когда нужно. Что она, хотя бы тут — есть. Он снова улыбается. Даже почему-то со слезинкой. С комочком в горле. И слезинка жжется. И комочек ерошится в гортани. И улыбка выходит такая беззащитная — как у ребенка. Хорошо, что в темноте никто не видит. Мама заботливо укрывает его грязным казенным одеяльцем. Подтыкает со всех сторон. Хорошая мама. Вот только странно — крылышки за спиной. Белые. Правда, ма-ахонькие. Как у курочки. С такими не полетишь.

— А я и не летаю, — читает его мысли мама, — я прихожу.

— Зачем же такие? — спрашивает сержант, но мама целует сухими губами куда-то в нос. Ласково и по-домашнему. По-маминому. Как когда-то. То есть как могла бы когда-то. Становится понятно, что спрашивать ничего не нужно. Но это, кажется, уже сон. И он проваливается, проваливается… До подъема остается еще целых шесть часов.

— Спи, котенок, — говорит она, — и не ругайся матом. Нехорошо, сынок. И драться — нехорошо. Не бей первогодков.

— А как же дисциплина? — говорит Скарабеев, потом задумывается и обещает. — Ладно, мам, не буду. Только как же?.. Ну хорошо, я постараюсь…

— Подъем!

Это кричит Никита. Он ревет страшным голосом марала перед турниром, и «зеленые» так и сыплются, словно горох, с кроватей. Суетятся, сталкиваются, бегают с выпученными глазами.

— Фор-рма одежды номер-рр два! П-подшивалов! Ты ч-чего еще?! Б! Тебе особое пр-риглашение, б, надо?! Куркин! Твою! Я щяс!!!

Тощенький Куркин пугливо оглядывается через плечо. Истеричными движениями разглаживает засаленное одеяло. Он втягивает голову в плечи, видя резкий размах. Но сержантский кулак неожиданно разжимается в полете и только легкий подзатыльник долетает до лупоглазого рядового. Это не наказание — скорее стимул. Побудительный момент. Так старший брат попрекает младшего за нерадивость. За двойку по математике. И Куркин спешит, спешит, спешит. Виноватится и «рвет когти». Вот уже и его кирзачи вдогонку всем загрохотали по доскам.

А Скарабеев аккуратно поднимает с пола маленькое, узенькое, белое перышко. Которое никто не заметил. Вероятно, оно выпало из подушки. Дневальные будут мыть — наверняка исчезнет вместе с грязной водой в ведре. Сержант секунду разглядывает его, улыбается и кладет в нагрудный карман.

— Взво-од! Строй-ся! — орет он уже на бегу.