Борис Годунов

Первое точное упоминание о «карьерном успехе» Бориса Годунова относится к октябрю 1571 года, когда молодой костромской дворянин, которому в том месяце исполнилось девятнадцать лет, фигурировал в качестве «дружки» жениха на свадьбе Царя с коломенской дворянкой Марфой Собакиной, дальней родственницей Малюты Скуратова. Это очень важный исходный момент в биографии Бориса Годунова. Ведь в соответствии с русской свадебной традицией, которая соблюдалась и при Царском венчании, «дружка», или «дружок», — один из главнейших участников церемонии; он в известном смысле руководит обрядовым действием, произносит свадебные приговоры, веселит собравшихся шуточками и поговорками. Мы не знаем, был ли Годунов единственным «дружкой», или их было несколько. Последнее предположение более обоснованно, так как речь шла всё-таки о царской свадьбе.

Здесь важен один смысловой момент: «дружка» неизменно назначался женихом из числа родственников, друзей или близких знакомых. Исходя из этого, можно уверенно заключить, что Царь Иоанн к октябрю 1571 года уже знал и доверял Годунову.

Вообще об этих страницах жизни будущего Царя практически ничего не известно, но несомненно одно: трудная школа придворной жизни сформировала характер крепкий, натуру хитрую и изворотливую. Без этих качеств в сложном мире придворных интриг, наушничества, предательства и клеветы выжить было невозможного. Если к этому добавит несомненный природный ум Бориса, то к своим двадцати годам Борис Фёдорович Годунов был значительной личностью, заслужившей расположение Царя Иоанна Васильевича, который мало кому доверял, а расположение которого могло улетучиться в один миг.

Симпатии к Годунову Грозный Царь за многие годы не переменил, что можно воспринимать одним из удивительных явлений придворной жизни того времени. Возвышение Годунова началось в годы Опричнины; тогда многие незнатные роды поднялись вверх, став в последующем известными. Постичь эту общественную метаморфозу Русской истории невозможно без понимания смысла всей политики Первого Царя в 60–70-х годах, его философии власти, которая и родила Опричнину.

Как заключил Владыка Санкт-Петербургский Иоанн (Снычев), специально рассматривавший тему о Христопреданности Первого Царя, «поведение его всегда и во всем определялось глубоким и искренним благочестием, полнотой христианского мироощущения и твердой верой в свое царское “тягло” как Богом данное служение. Даже в гневе Иоанн пребывал христианином.

Первый Царь, борясь за нераздельную властную прерогативу, за полнокровное «самодержавство », чаял обратить души людей к Лику Небесному, стремился сделать православных желанными для Царствия Небесного. Он, как первый слуга Господа на земле, действовал и наставлением, и запрещением, и карой. Он долго полагал, что добротой и прощением можно добиться от людей беспрекословного исполнения воли Царя Миропомазанного, а следовательно, и воли Божией.

Летом 1564 года, в письме князю Курбскому, Иоанн, отметая упреки в жестокости, заявлял: «А за вашу службу, о которой говорилось выше (чуть раньше он говорил о “злобесивом сопротивлении” таких людей, как Курбский. — Л.Б.), вы достойны казней и опалы; но мы ещё милостиво вас наказали, — если бы мы наказали тебя, как следовало, то ты бы не смог уехать от нас к нашему врагу; если бы мы тебе не доверяли, то не был ты отправлен в наш окраинный город и убежать бы не смог»^^^ Постепенно, по мере нарастания опыта проб и ошибок, Иоанн разуверивался всё больше и больше в добросердечии натуры человеческой, всё меньше и меньше полагался на «увещевания», которые «злобесивыми» людьми воспринимались как «слабость» или не воспринимались вовсе.

Преодолев возраст Христа — тридцать три года — Первый Царь стал являть свой новый нетерпимый образ, ранее широко не известный. Как написал он сам в 1564 году, «добрым — милосердие и кротость, злым же — жестокость и муки, если этого нет, то (тот) не царь. Царь не страшен для дел благих, а для зла». Царский меч — «для устрашения злодеев и ободрения добродетельных »^^^.

Его карающий меч теперь обрушивался не только на иноплеменных врагов, но и на своих, на ближних, кому доверял, кого порой любил, кто клялся на Кресте быть «верным до гроба», но кто при первой же возможности изменял и предавал; думал не о благополучии государевом, то есть Государственном интересе, а только о своей личной выгоде. Они ведь тоже оказались врагами, не менее страшными, чем «басурмане» и «латины». Эти отступники предали поруганию Крест Христов, выступив открытым предательством или тайным злоумышлением против Царя, а значит, и против Всевышнего! Фигура князя А. М. Курбского самая показательная и известная, но таковые находились и раньше и потом; кому-то, как пресловутому князю, удалось убежать^^^, иных настигала царская кара...

1564 год можно назвать переломным в умонастроении Царя Иоанна. Первые двадцать лет царствования он хотел править миролюбиво и благочестиво — отдельные примеры опал и даже казней общей картины не меняли. Иоанн тогда чаще всего полагался на «клятвы» и «заверения» своих подданных, всё ещё надеясь, что строгостью, но и снисхождением можно переломить человеческую природу. Затем пришло убеждение, что люди, отмеченные клеймом первородного греха, не могут по доброй воле следовать за Царем, служить ему честно и нелицемерно.

Первый Царь точно знал, как надо повиноваться, как надо служить своим хозяевам. То святые апостолы Петр и Павел, истолкователи Божией воли, заповедовали, а наставления их Иоанн знал наизусть и не раз на эти установления ссылался. «Слуги, со всяким страхом повинуйтесь господам, не только добрым и кротким, но и суровым. Ибо то угодно Богу...» (1 Пётр. 2, 18–19). «Рабы, повинуйтесь господам своим по плоти со страхом и трепетом, в простоте сердца вашего, как Христу, не с видимою только услужливостью, как человекоугодники, но как рабы Христовы, исполняя волю Божию от души, служа с усердием, как Господу, а не как человекам» (Еф. 6, 5–7).

А ему. Царю Православному, первому среди господ, как его рабы служат? Кругом, куда ни глянь, — корысть, злоба, злоумышления и измены. Измены и предательства нельзя прощать, ведь то предательство Христа.

И тогда Иоанн прибег к другому оружию, которое всегда особенно сильно действовало на людей, — страху. Царская кара — возмездие за худые и подлые дела, и она должна настигнуть всех недостойных, их родных и близких, без различия положения, пола и возраста. И первые в этот ряду — самые знатные, самые именитые, самые влиятельные — извечные враги сильной центральной власти. Их надо или образумить, или уничтожить, а потому в начале 1565 года появилась известная Опричнина, а Иоанн Васильевич принял облик Грозного Царя.

Решение не было простым. Ему предшествовала целая серия знаменательных печальных и драматических событий, поставивших во весь рост проблему существования не только лично его. Царя, но центральной власти, а следовательно, и Руси.

В 1564 году Царь много уединенно молился. В мае ездил в Переславль (Залесский), где был на освящении построенного по его распоряжению главного собора Никитского монастыря, причем, к удивлению многих, долго и вдохновенно пел на клиросе. Известно, что затем ездил к Троице и у раки Сергия Радонежского проводил ночи и дни, прося Преподобного помочь добиться милости Всевышнего «в устроении державы великой России».

В начале декабря 1564 года Иоанн пошёл на то, что вызвало просто панику у современников и до сего дня служит темой разноречивых размышлений: он решил «оставить» Царство! Это не было какое-то «отречение » — тогда такого и понятия никто не знал; он выехал из Москвы, никого не уведомив и не предупредив. Обычно, когда Царь всея Руси покидал Москву, оставлял вместо себя нескольких бояр вести дела. Теперь же «заместителей » назначено не было и власть «осиротела ». Когда разнеслась весть, что Государь покинул стольный град и отбыл «невесть куда », то многие как громом стояли оглушенные, земля под ногами зашаталась, а Митрополит Афанасий^^^ на время потерял дар речи.

Царский «обоз» был внушительным. Иоанна сопровождала семья, «избранные бояре», «приказныелюди», прислуга и отряд охраны — триста стрельцов. Всем им было предписано ехать вместе с женами. Царь увез с собой иконы, дорогую утварь и, как сказано в летописи, «всю казну свою повелел взять с собой ». Царский «поезд» первоначально проследовал в село Коломенское, затем отправился в Троицкий монастырь, где 21 декабря праздновал память Митрополита Петра, а затем отбыл в свою дальнюю резиденцию (112 верст от Москвы) Александрову (Александровскую) слободу, где и расположился^^.

В Москве первоначально полагали, что Царь отправился на богомолье, как то много раз случалось. Однако отсутствие от Царя вестей и указаний подобное предположение не подтверждало. В Москве воцарилось безвластие; все «приказные люди» бросили дела, лавки опустели, хотя то были предрождественские и рождественские дни. Все и всё замерло, как при приближении страшной грозы.

И она грянула. 3 января 1565 года из Александровой слободы к Митрополиту Афанасию прибыл царский доверенный Константин Поливанов, привез «грамоту» и «список», в котором были описаны «измены боярские и воеводские и всяких приказных людей».

Иоанн Васильевич не называл конкретных имен; он бросил обвинения всем служилым людям, начиная с «первых бояр», в неисполнении долга при ведении дел, в том, что не хотят они «оберегать православное христианство». Были высказаны царские укоризны и «духовным отцам», которые заодно со служилыми: когда Царь хочет кого-то наказать, то «архиепископы, и епископы, и архимандриты, и игумены сложатся с боярами и дворянами» и едины все против воли царской. Поэтому «Царь и Государь и Великий князь от великой жалости сердца не хотел многие изменные дела терпеть, оставил свое государство и поехал», куда «его Бог наставит»^^^.

Одновременно от Царя поступила «грамота» к купцам и «всему христианству града Москвы», которую перед толпами москвичей зачитывали его доверенные дьяки, чтобы простой народ «сумнения не держал»; на него Царь не гневается и опалы на них «никакой нет».

В терминологии более позднего времени вся эта государственная пертурбация могла бы быть названа «блестящей политической акцией ». Иоанн Васильевич и здесь проявил себя не только великолепным стратегом, но и тактиком, оказавшимся по своим умственно-аналитическим способностям неизмеримо выше не только своих врагов, но и всех своих современников. Он хотел народным волеизъявлением добиться подтверждения своей нераздельной властной прерогативы. И он ее получил, прекрасно предвидя ту реакцию, которая последует за его «отбытием с царства». Он ведь Царь «народа христианского»: они для него, он — для них, а кучка зловредных бояр и других иже с ними двурушников разрушить это нераздельное, божественное единство не смогут. Что касается аристократии, то, как заметил исследователь, «опасность того, что Боярская Дума примет отречение, была вполне реальной »^^^.

Но получилось не по-боярски. Народ «возопил», стал усиленно молиться в храмах, чтобы Господь помиловал, чтобы простил Царь народ свой, чтобы смилостивился. Как же теперь «нам быть без Государя»? Митрополита Афанасия осаждали днем и ночью люди разного звания — быть ходатаем перед Государем, чтобы «он гнев свой отвратил, милость показал и опалу свою снял». Кругом только и было слышно, что москвичи сами готовы постоять за Царя и готовы были, что называется, в клочья разорвать изменников и злодеев. Нет сомнения в том, что если бы Иоанн назвал в своих «грамотах» какие-то имена, то этим лицам долго бы прожить не удалось. Но он не назвал, хотя знал многих. Здесь уместна одна смысловая ремарка.

Над историей «убытия Царя » и особенно реакцией народных масс на то событие, подчеркивающей неразрывную связь народных чаяний с фигурой Помазанника Божия, историки потом много размышляли и много писали. Но так как большинство из них принадлежало к «эволюционной партии прогресса», то есть являлось носителями линейного и одномерного сознания, то и выводы получались соответствующие. Как это! Признать духовно-историческое единство Царя и Народа? Никогда! Ведь «самые передовые» умы в Европе того не только не признавали, но подобные «средневековые предрассудки» высмеивали и категорически отрицали. Потому историки-секуляристы и измышляли тезисы о каких-то «агентах» Царя, которые «вели агитацию в массах», чтобы настроить их против боярства и «передовых людей того времени».

Самое же простое, ясное и бесспорное, удостоверяемое фактом православного сознания, в расчет не принимали. Господь на небе. Вседержитель мира, а на земле — Царь, повелитель, судья и опора. Отвратит Свой Лик Всевышней, свет померкнет, тьма наступит, мир рухнет. Исчезнет Царь Православный на земле, не быть и царству, не быть дню завтрашнему; злодеи и басурмане землей владеть начнут и изведут весь народ христианский. Потому народ и боролся за Царя, так как боролся за своё завтра, за свою родное и близкое, без чего и помыслить жизнь невозможно. Какие-то «агитаторы», если они и существовали в действительности — тут в историографии полная неясность — никаких новых «идей» в сознании пробудить не могли...

Первый Царь знал свой народ и в его выборе не ошибся; он получил полное и неоспоримое право на власть уже в четвертый и окончательный раз. Первый раз его верховная власть на Руси удостоверялась фактом великокняжеского происхождения, второй — восшествием на прародительский престол, третий — днем коронации. Теперь же последний, четвертый случай, а новых испытаний более уже не будет никогда.

Народное движение за «возвращение Царя » было столь мощным, что уже вечером 3 января в Александрову слободу отправилась делегация умолять Иоанна Васильевича «сменить гнев на милость». Митрополит Афанасий «занемог», и делегацию возглавили архиепископ Новгородский Пимен и архимандрит Чудова монастыря в Москве Левкий. Следом двинулись и другие епископы: Никандр Ростовский, Елефтерий Суздальский, Филофей Рязанский, Матвей Крутицкий и многие бояре во главе с Иваном Вельским и Иваном Мстиславским. 5 января посланцы достигли Александровой слободы, были приняты Царем, который и выслушал «челобитье народа христианского».

Иоанн согласился «вернуться на Царство», но при одном непременном условии: править нераздельно, а «изменников, которые измену ему, государю, делали» и в чём ему были непослушны, — на тех налагать опалу, казнить по своему усмотрению. Царь учреждал теперь и новый особый личный Опричный двор. Так началась известная Опричнина.

В старорусском языке слово «опричь » — означало «кроме », «сверх». Судебник 1550 года определял «опричные», как не «принадлежавшие» к чему-либо или кому-либо^^"*. В русской общественной практике этим определением означалась обычно та часть земельного пожалования, которая выделялась «для прокормления» вдове умершего или погибшего воина. Само поместье, жалованное Государем, отходило в казну, опричь (кроме) некоторого участка. Иоанн устанавливал теперь районы и города, которые изымались из обычного административного управления, переходя под личное управление Царя и Опричного двора.

Страна делилась теперь на земщину и опричнину, имевшие собственные органы управления. В зону опричнины вошли в первую очередь районы, где все ещё сказывались старые боярские порядки, те земли, которые ранее входили в состав тех или иных уделов. Центром Опричнины становилась Александрова слобода, где и начал формироваться особый корпус воинов Государя — опричников.

Это был удар по родовой аристократии, по потомкам бывших удельных князей, так называемым «княжатам», которых Грозный вознамерился оторвать от их исконных территорий, частью переселив на новые земли, а частью уничтожив.

Помимо чисто государственно-политических мотивов, в деятельности Иоанна Васильевича явственно проступал и религиозно-мистический момент. По словам Митрополита Петербургского Иоанна (Снычева), «Опричнина стала в руках Царя орудием, которым он просеивал всю русскую жизнь, весь её порядок и уклад, отделяя добрые семена русской православной соборности и державности от плевел еретических мудрствований, чужебесия в нравах и забвения своего религиозного долга »^^^.

Уклад жизни в Александровой слободе строился на основе строгого устава, напоминавшего монастырский. Можно даже говорить, что это был своего рода прообраз государства-монастыря, который виделся Царю идеальной организацией земной жизни «народа христианского». Обширная территория слободы была окружена каменной крепостной стеной, внутри были различные помещения и три храма.

Опричники давали крестоцеловальную клятву Царю, обещая служить ему всей жизнью и не знаться не только с друзьями, но и с родственниками. Царь и опричники обычно носили черный куколь — наподобие монашеского. День начинался в три часа ночи богослужением в храме, причем «службу исполнял» сам Иоанн Васильевич. Опричники за пределами Александровой слободы имели свои отличия: на шее их лошадей прикреплялись собачьи головы^^^, а на кнутовище — шерстяная кисть, знак метлы. Сие означало, что «царские воины» будут грызть измену и изменников, как собаки, и выметать все лишнее из страны.

Общее число опричников неизвестно, но в период наивысшего расцвета этого царского установления, в 1569–1570 годах, опричный корпус насчитывал менее 10 тысяч человек, а в Опричный двор входило около 1800 человек. Формировался он из людей разного звания, но нет сомнения, что люди «худородные » в нем преобладали. Иоанн в письме одному из опричников Василию (Васюшке) Грязному в 1574 году о том выразился со всей определенность. «Это за грехи мои случилось, что князья и бояре наши и отца нашего стали нам изменять, а мы вас, холопов, приближали, желая от вас службы и правды »^^^.

Обретались в Опричнине и заезжие чужестранцы, которые потом, покинув Россию, написали немало лживого о «русских зверствах» в этой «ужасной» Московии. О своем же участии в «злодеяниях» они старалась не распространяться. Имена «очевидцев-писателей» хорошо известны. Поляк Войтек (Альберт) Шлихтинг, воевавший в армии Сигизмунда II, попавший в плен и перешедший на русскую службу. Ливонские дворяне Иоганн Таубе и Эйлерт Крузе, попавшие в плен и ставшие потом «верными слугами » Царя, а также вестфалец Генрих Штаден^^^ Почти вся часть опричных страниц Грозненианы построена на утверждениях и измышлениях указанных лиц.

Вот только один полностью выдуманный сюжет, который насочинял Альберт Шлихтинг. «У этого тирана (Грозного. — А.Б.) есть много тайных доносчиков, которые доносят, если какая женщина худо говорит о Великом князе тиране. Он тотчас велит всех хватать и приводить к себе даже из спальни мужей; приведенных, если понравится, он удерживает у себя, пока хочет; если же не понравится, то велит своим стрельцам насиловать её у себя на глазах и таким образом изнасилованную вернуть мужу. Если же у него есть решение убить мужа этой женщины, то он тотчас велит утопить ее в реке. Так поступил он год тому назад с одним из своих секретарей. Именно, похитив его жену с ее служанкой, он держал ее долгое время. Затем обеих изнасилованных он велит повесить пред дверями мужа, и они висели так долго, пока тиран не приказал перерезать (петлю). Также поступил он с одним из своих придворных. Именно, захватив его жену, он хранил ее у себя и, после обладания ею до пресыщения, отсылает обратно мужу, а потом велит повесить на балке над столом, где муж ее с семейством обычно принимал пищу. Висела она там так долго, пока это было угодно тирану. Когда он опустошал владения воеводы Ивана Петровича, то в лагере у него были отборнейшие женщины, выдающейся красоты, приблизительно в количестве 50, которые передвигались на носилках. Для охраны их он приставил 500 всадников. Этими женщинами он злоупотреблял для своей похоти. Которая ему нравилась, ту он удерживал, а которая переставала нравиться, ту приказывал бросить в реку»^^^.

Прочие «эпизоды воспоминаний» об Опричнине пресловутых иностранцев подобного же низкопробного свойства. В данной цитации нет ни одного правдивого тезиса! Как же описателей из Европы всегда тянуло на пошлость, «на клубничку»; да ведь без этого книгу в Европе о России и не продашь. Самое печальное здесь то, что у нас, в России, подобные патологические скабрезности некоторые авторы до сего дня оценивают как «документы эпохи». Конечно, это — документы, но характеризующие не Первого Царя, а уровень потребностей и представлений сочинителей-очернителей...

В руководстве Опричниной встречались и люди из высших кругов, которым Иоанн лично доверял: отец и сын Басмановы, князь Афанасий Вяземский-Долгой, Малюта Скуратов (Скуратов-Вельский Григорий Лукьянович), князь Михаил Черкасский. Однако среди опричников доминировали люди незнатного происхождения, простые, мелкопоместные или вообще беспоместные дворяне.

Необходимо особо подчеркнуть, что Опричнина не была введена прямым царским указом сразу же после 5 января 1565 года, когда боярство и священство и «люди прочие» безропотно приняли все условия Иоанна. В середине февраля был созван Земский собор, на котором присутствовали представители и аристократии и «отцы духовные», где Первый Царь выступил с речью. Он сказал, что для «охранения жизни» он намерен учинить «опришнину » с двором, армией и территорией, требуя для себя неограниченных полномочий. Подобные полномочия Царю были единогласно и предоставлены.

Первый удар опричного царского меча пришёлся на знать суздальских родов. В феврале 1565 года были казнены: князь А. Б. Горбатый^"*^ с сыном Петром, окольничий П. П. Головин, князь И. И. Сухово-Кашин и князь Д. А. Шевырёв. Несколько человек было пострижено в монахи, а некоторые семьи лишились своих родовых вотчин и отправлены на новые земли в Казанский край. В своей «Истории о Великом князе Московском» Курбский писал, что Александр Горбатый «происходил из рода Великого князя Владимира и была у них старшая власть над всеми князьями Руси более двух сотен лет. Один из них, князь Суздальский Андрей, владел Волгой-рекой аж до самого моря Каспийского, от него произошли великие тверские князья... »^"*^

Никогда суздальские князья «Волгой-рекой» не владели, но владения их были действительно обширными. Когда их удельные территории перешли в состав единого государства, а сами некогда удельные стали подданными Великого князя Московского, то спесь родовая никуда не исчезла. Древность и знатность рода по понятиям того времени — преимущества общественно бесспорные, неизбежно взращивавшие непомерное честолюбие. Будучи с рождения приобщенным к высшему кругу, Александр Горбатый-Шуйский занимал самые видные должности в Государстве. Его даже превозносили как «покорителя Казани», хотя он командовал в походе только полком, а титула победителя мог удостаиваться только Иоанн Васильевич.

Однако Царь не за чрезмерное самомнение казнил одного из многолетних руководителей Боярской Думы. Царь прекрасно знал другое, незабываемое и непрощаемое. Горбатый был одним из тех, кто все время умалял власть и достоинство Царя. Иоанну передавали, что этого боярина не раз уличали в «непригожих» (непристойных) речах, которые явно выдавали угнездившийся в князе дух противоречия, а значит, и измены.

Иоанн редко объяснял конкретные причины своего гнева; он много раз говорил об «изменах», называл и имена, но никогда не пытался «объяснить», в чём содержательно состояли эти «измены». Последующим же историкам требовалась «мотивация ». Учитывая, что следственные дела об «изменах » как времен Опричнины, так и за другие годы не сохранились, то невольно складывалось впечатление, что это был «чистый произвол», вызванный исключительно «маниакальным синдромом», гипертрофированным чувством «страха», овладевшим натурой Первого Царя. Думается, что всё это — только тенденциозные умозаключения, которые формально как бы «документально» оспорить и невозможно, но которые опровергаются всем строем личности и мировоззрения Иоанна Васильевича. Если же размышлять об Иоанне, игнорируя самого Иоанна, категорически не веря ему, не принимая в расчёт его безусловной Христопреданности, то тогда действительно останется один только «синдром». Но только чей?..

Опричники исполняли суд и расправу над врагами по указу Самодержца, но одновременно творили в разных местах произвол и насилия, формально от имени Царя, но фактически по своей прихоти. Таковых случаев было немало, а Иоанн Грозный воспринимал их как признак своеволия, столь им ненавидимый, как знак непослушания, ведущего к неверности.

Окончательное разочарование в «верных слугах» произошло у Царя весной 1571 года, когда Крымская орда под водительством Девлер-Гирея (1512–1577), численностью до 100 тысяч человек, в очередной раз вторглась на Русь. Этого нашествия в Москве опасались. Царь ещё ранее распорядился устроить сторожевую службу на границах Руси, однако к маю, когда и началось вторжение, пограничная служба ещё не была полностью создана. Крымцы быстро «доскакали » до реки Оки, а затем окольными путями, которыми их вели предатели-перебежчики, знавшие расположение русских войск, вышли к Москве с запада и укрепились в селе Коломенском. Татары разгромили опричные отряды, причем Царь чуть не попал в плен и ему пришлось срочно перебираться в Александрову слободу. С армией земского набора того не получилось. Воевода Иван Вельский с земским воинством сражались столь самоотверженно, что крымцам пришлось отступить.

Крымцы самой Москвы не взяли, но устроили грабеж и пожар в посадах, в силу чего Москва выгорела почти полностью. Число погибших исчислялось десятками тысяч; Н. М. Карамзин даже называл цифру — 800 тысяч, которая кажется баснословной.

Царь испытал потрясение, неизбежно повлиявшее и на его кадровую политику. Со второй половины 1571 года она приобретает новые черты, а ненависть к старобоярским кланам постепенно проходит. Удельная аристократия была фактически сокрушена, а оставшиеся в живых отдельные её представители не являли никакой угрозы. «Перетряхивание» служилого люда давало о себе знать: ропота и злоумышлений больше не открывалось. За последние шесть с лишним лет царствования Иоанна Васильевича (1578–1584) на Руси вообще не было ни одной смертной казни по царскому повелению.

Первый Царь начинает «возвращать милость» к детям и родственникам тех, кто ранее был в опале. Стал «желанным» для Царя боярин Петр Пронский, отец которого был умерщвлен. Возвращены были в «ближнюю службу» Никита Одоевский, сестрой которого была жена Владимира Старицкого, князь Андрей Хованский, двоюродный племенник ненавистной Царю Евфросинии Старицкой, князь Василий Суздальский, князь Иван Андреевич Шуйский и другие. Милости царские распространились и на детей Фёдора Басманова, одного из руководителей Опричнины, казненного по приказу Царя: они вернулись из ссылки, и им были возвращены отцовские вотчины. Осенью 1572 года Иоанн Васильевич отменяет Опричнину и само это слово запрещает даже упоминать.

Годуновы — Дмитрий Иванович и его племянник Борис — не пострадали в грозные опричные годы. Мало того, Дмитрий Годунов сделал заметную «разрядную карьеру». В Александровой слободе он исполнял роль постельничего, став после отмены Опричнины главой Постельного (точнее — Постельничего) приказа, то есть вошёл в разряд высших чиновников. Эта должность вводила человека в близкий семейный царский круг. Постельничий — должность учреждённая Иоанном Грозным — не только заведовал «постелью » Государя, то есть обустройством личных царских покоев, но и хранил царскую печать «для скорых и тайных дел», отвечал за охрану Царя в ночное время и даже обязан был почивать рядом с Государем. Это был близкий царский служащий, не только личный слуга, но и секретарь. В его распоряжении находился штат подчинённых, обслуживавших повседневные нужды Царской семьи. Кроме того, он ведал личной охраной государя, подбирал надёжных людей.

Дмитрий Годунов занял должность главы Постельничего приказа в 1565 году, после внезапной смерти руководителя приказа Ивана Наумова. Никто не знает, каким образом Дмитрий Годунов так приглянулся Первому Царю, что он его допустил до своих апартаментов, куда вообще редко кто допускался, и делил даже с ним ночлег. Для этого надо было быть человеком весьма неординарным; неглупым, скорым в исполнении, услужливым до самозабвенной преданности, беспрекословным. Надо было стать в глазах Царя «своим». Обязательно надо было являть и признаки благочестия, соблюдать православный повседневный обряд в мельчайших подробностях. Первый Царь знал каноны, молитвы, службы назубок и на литургиях не терпел никаких отступлений.

В литературе существует точка зрения, что в качестве начальника приказа Годунов-старший сблизился с Малютой Скуратовым (Григорием Скуратовым-Вельским). Подобное логическое построение вполне уместно. Ведь фактически Дмитрий Годунов являлся ближайшим советником, точнее говоря, «наушником» Царя, к которому имел доступ постоянно. А Григорий Скуратов-Вельский, как истинно преданный, даже говорили, «по-собачьи преданный» Иоанну Грозному, не мог игнорировать влиятельного руководителя Постельничего приказа. Когда это сближение произошло, точно неизвестно, но очевидно, что не ранее конца 60-х годов, когда Скуратов начал выдвигаться на первые роли в Опричнине. Здесь самое время представить этого человека, которому навеки отведена на скрижалях истории роль злодея, которого Н. М. Карамзин величал «лютым кровопивцем».

О Григории Скуратове-Бельском всегда писали часто, писали все кому не лень, представляя его жестоким и беспощадным человеком. На то есть бесспорные причины; он стал олицетворением всего плохого, злого и несправедливого, что принесла Опричнина. Но при всём том не может не удивлять отсутствие фактических данных об этом деятеле. Не известны ни место рождения, ни происхождение, ни дата рождения.

По горькой иронии судьбы даже место погребения не сохранилось, хотя он по царскому повелению с почестями в январе 1573 года был похоронен в богатом Иосифо-Волоцком монастыре под Волоколамском. Григорий Скуратов-Бельский погиб от вражеской пули при штурме ливонского города Вейсенштейн (ныне Пайде в Эстонии). Царь явил неслыханную милость к вдове верного слуги; ей было назначено «государево содержание », или проще говоря — пенсия. Это первый «пенсионный случай» зафиксированный в Русской истории...

До того, как Малюта «развернулся» в опричной среде, он был никому не известным и неинтересным человеком. В начале Опричнины он никакой заметной роли не играл и первый раз в разрядных книгах встречается под 1567 годом, когда по время похода Царя на Ливонию упомянут в качестве «головы» (сотника) опричного войска. Должность была невелика, но его звёздный час наступил двумя годами позже, когда возникло «дело Старицких».

Владимир Андреевич Старицкий (1533–1569) имел знатное происхождение: внук Великого князя Московского Иоанна III, двоюродный брат Иоанна Грозного, один из последних удельных князей, владелец Старицкого удела. Старицкие по праву первородства всё время являлись угрозой для центральной великокняжеско-царской власти. Все недовольные Иоанном Грозным видели во Владимире Старицком альтернативу авторитарному правлению Иоанна Грозного; вокруг них всегда группировались осколки старой родовой аристократии, мечтавшие о реставрации боярско-родовой вольницы. На Владимира Старицкого и его мать, гордую и непреклонную Ефросинию Старицкую (урождённая княжна Хованская) не раз поступали доносы, где они обвинялись в злоумышлениях против Царя.

Иоанн Грозный не единожды прощал родственников, брал с них покаянные «слова » и клятвы преданности, но проходил время, и опять в кругу Старицких начинали роиться царские недоброжелатели, опять в их среде звучали «непригожие речи ». «Проблема Старицких» много лет занимала и волновала Первого Царя, понимавшего, что без разгрома этого «гнезда злоумышлителей» за дело державного строительства нельзя быть спокойным. Именно князь Владимир и его «злобесивая » матушка^^^ являлись знаменем и надеждой всех врагов, как внутренних, так и внешних. Но их просто так не настигнешь, злоумышления не отроешь; хитрые, «как бестии».

Вывел же «на чистую воду» Старицких именно Малюта Скуратов в 1569 году. В это время он возглавлял уже опричное «сыскное дело», а среди его осведомителей оказался царский повар, некий Молява, признавшийся, что Старицкие дали ему денег и яд, чтобы он отравил Иоанна Грозного. Были найдены и 50 рублей — для того времени для простого человека деньги огромные —- и белый порошок. Царь сам «снимал» показания с повара и убедился в его правоте. Старицких — сына и мать — схватили и казнили. Дети же князя Владимира под царскую кару не попали.

Здесь не место размышлять над старой исторической шарадой: существовало ли в 1569 году подобное намерение у Старицких в действительности, или это всего лишь «постановка» Малюты? Однако трудно усомниться в том, что показания пресловутого Молявы, если даже он и был всего лишь жертвенной «подставной уткой», общей смысловой диспозиции не меняли. Старицкие желали смерти Иоанну Грозному, за что и понесли наказание. Первый Царь отдал все посмертные приличествующие почести брату-врагу; его похоронили в кремлевском Архангельском соборе...

В последние годы Опричнины Григорий Скуратов-Бельский вошёл «в большую силу » как доверенное лицо Иоанна Грозного. Другим же доверенным лицом являлся глава Постельничего приказа Дмитрий Иванович Годунов. Эти два «худородных» дворянина, окруженные миром боярской спеси, должны были стать «соратниками» в своей борьбе за место «под царским солнцем », и они таковыми стали. В самом подобном факте сближения не было ничего не обычного.

При каждом дворе, в окружении любого правителя, вне зависимости от его титулатуры, неизбежно всегда возникали (и возникают) «коалиции», «союзы», «партии», члены которых объединяются для сохранения или упрочения позиций, для получения милостей и преференций со стороны начальника-повелителя. Этот замкнутый мир всегда делился на группировки «одних» и «других», «своих» и «чужих». Причём подобное деление нередко вело к серьёзным противостояниям, к борьбе амбиций и тщеславий, плодило интриги, сплетни, недовольства.

Судьёй же, «высшим арбитром» в таких случаях неизменно выступал повелитель, который извлекал из такого противостояния вполне ощутимые для себя текущие морально-организационные выгоды. Иоанн Грозный мог быть абсолютно уверенным, что такие «холопы», как Малюта и Годунов, никогда не пристанут к вельможам, никогда не станут злоумышлять с родовитыми против него; ведь без его милости они — ничто и никто.

Царь снисходительно относился к тому, что «верные рабы» стремились укрепиться в родовитой среде. Малюта Скуратов и Дмитрий Годунов, что называется, пользовались благоприятным моментом. У Скуратова не было продолжателей рода в мужском колене; у него было три дочери, которым «папенька» подыскал вполне пристойные партии. На старшей дочери женился двоюродный брат Царя князь Михаил Иванович Глинский (ум.1602). Младшая дочь Екатерина вышла замуж за князя Дмитрия Ивановича Шуйского. Средняя же дочь Мария в 1571 году стала женой девятнадцатилетнего Бориса Годунова; род Скуратовых и Годуновых породнился. Но одновременно через Глинского — матерью Иоанна Грозного была Елена Глинская — у них сложились и родственные отношения с «Домом Рюрика».

У Дмитрия Ивановича Годунова собственные дети умерли в ранние годы, и когда он стал сановником первой руки, то только подопечные племянники у него и были — Ирина да Борис. Забегая вперед, уместно сказать, что Дмитрий Иванович Годунов, добившийся наивысших на Руси чинов и званий, в конце жизни пережил полное крушение. В 1605 году, после воцарения Лжедмитрия, старика Годунова — ему приблизительно было около семидесяти лет — арестовали, заточили в каземат, морили голодом, а потом по указу самозванца «с позором» выслали из Москвы. В изгнании, в 1606 году, Дмитрий Годунов и умер...

Первый Царь Иоанн Грозный не раз демонстрировал по отношению к Годуновым свою симпатию. Причём подобное расположение порой выходило далеко за рамки служебной степенной иерархии и приводило современников и последующих историков в замешательство. К числу таковых случаев несомненно относится замужество сестры Бориса Годунова Ирины. Без царского соизволения, без царского одобрения подобная партия никогда бы не возникла. В 1580 году она стала женой друга своего детства. Царевича Фёдора Иоанновича. Теперь у Годуновых сложилась прямая, близкая родственная связь с Царским домом; тестем Ирины стал сам Иоанн Васильевич, а Борис Годунов, ставший боярином, отныне — шурин Царевича Фёдора.

Глава 6

Великий боярин

Борис Годунов стал государственно известной фигурой в последний период жизни Иоанна Грозного, а в день его смерти он оказался в эпицентре событий. Смерть Первого Царя привела к потрясению всего государственного строя, вызвала замешательство в высших слоях управления Московского Царства, вселила в души многих «больших людей » страх великий за своё будущее и будущее близких.

Никто не знает, какие чувства в тот момент — последние часы и минуты жизни Иоанна Грозного — испытывал Борис Годунов. Однако трудно предположить, чтобы он испытывал особую радость, так как его будущее становилось весьма шатким и неопределенным. Казалось бы, формально Борис Фёдорович, как шурин преемника Грозного Фёдора Иоанновича, мог быть спокоен: он ведь теперь будет сродником Царя. Однако в момент ухода Грозного, в первые часы и дни после его кончины, будущее безоблачным совсем не представлялось. Возникли многие трудности...

В конце жизни у Иоанна Грозного было два несомненных любимца, два «ближних человека » среди всего придворного люда: Борис Годунов и Богдан Вельский. О последнем надо сказать особо, так как по стечению обстоятельств он оставил в судьбе Бориса Годунова заметный след. Иван Тимофеев в своём «Временнике» даже написал, что сердце Иоанна Грозного «всегда к нему жадно стремилось и глаза свои он неуклонно всегда обращал на него, раненный срамной стрелой тайной любви Не будем комментировать неизвестно на чём основанный намёк на противоестественное влечение Царя Иоанна Васильевича к Вельскому. Таковы уж эти «показания» современников, каковые никак нельзя квалифицировать как беспристрастные.

Богдан Яковлевич Вельский (ум.1611) приходился племенником Малюте Скуратову, и его возвышение, как и Бориса Годунова, началось в последние годы Опричнины. Точная дата рождения Вельского неизвестна, но можно предположить, что Богдан и Борис являлись ровесниками или, во всяком случае, разница в возрасте у них была незначительной. К марту 1584 года, времени смерти Иоанна Грозного, Борису Годунову шел тридцать второй год, а Богдану Вельскому было что-то около того.

Вельский смолоду принимал участие в Ливонской войне, был членом Опричнины, а в последние годы жизни Царя Иоанна выполнял поручения секретного свойства, например по высочайшему повелению «курировал» переговоры с англичанами о возможности женитьбы Царя на Королеве Елизавете или её племяннице Марии Гастингс. Снискавший расположение Грозного Царя, став его «любимцем», пронырливый Богдан нажил большое состояние. В свои тридцать лет благодаря пожалованиям, подношениям и подаркам, в том числе и от купцов-иностранцев. он стал одним из самых богатых людей того времени. Расчётливый и пронырливый англичанин Джером Горсей называл его «сказочно богатым человеком.

Превратности биографии Вельского являлись своеобразным отражением перелома Русской истории; времени бурного и непредсказуемого. Он служил Иоанну Грозному, Борису Годунову, Лжедмитрию I, Лжедмитрию II («Тушинскому вору»), Василию Шуйскому. История с Лжедмитрием I особо примечательна. При Фёдоре Борисовиче Годунове Вельский, находившийся в ссылке, был прощён и вызван в Москву. По дороге, в мае 1605 года, боярин встретил войско самозванца и тут же признал в нём «законного наследника » Дмитрия и начал всем рассказывать, что именно он. Вельский, «спас Царевича» в 1591 году.

Всем, кроме Грозного, Вельский так или иначе изменял, а окончил свои дни весьма печально. Будучи воеводой в Казани, Вельский в марте 1611 года был растерзан толпой казанцев за свои призывы не присягать никому, кроме «Венценосца Московского », которого в тот момент просто не существовало. За бесконечные ложь и предательства народ возненавидел боярина и воеводу и расправился с ним «по-народному».

Вельский и Годунов были теми людьми, с кем Иоанн Грозный провел последние часы своей земной жизни. Вот как выглядела картина смерти Первого Царя в изложении Горсея, прекрасно осведомленного о слухах и сплетнях, витавших вокруг Царя:

«Вельский поспешил к Царю, который готовился к бане. Около третьего часа дня Царь пошёл в неё, развлекаясь любимыми песнями, как он привык это делать, вышел около семи, хорошо освеженный. Его перенесли в другую комнату, посадили на постель, он позвал Родиона Bиpκинa^'’^ дворянина, своего любимца, и приказал принести шахматы. Он разместил около себя своих слуг, своего главного любимца (Вельского. — А.Б,) и Бориса Фёдоровича Годунова, а также других. Царь был одет в распахнутый халат, полотняную рубаху и чулки; он вдруг ослабел и повалился навзничь. Произошло большое замешательство и крик, одни посылали за водкой, другие — в аптеку за ноготковой и розовой водой, а также за его духовником и лекарями». Далее у Горсея следуют несколько слов, которые потом не раз давали повод усомниться в естественной смерти Первого Царя. Фраза эта такая: «Тем временем он был удушен и окоченел.

До сего дня неведомо, от кого Горсей получил подобные сведения; самого его около царских покоев, что называется, и «близко не стояло». Оставим в стороне гадания и зададимся вопросом: могли вообще возникнуть у Годунова и Вельского намерения «додушить» умирающего Царя, у которого случилось, по всей видимости, кровоизлияние в мозг, или инсульт? Никто не поручится за то, что ни тот ни другой в глубине души не хотели бы избавиться от надзора и «всевидящего ока» Грозного Царя. Они не просто его боялись, а перед ним трепетали, как и все прочие лица, включая и иностранных послов, оказывавшихся рядом с Иоанном Грозным. Но одно дело — трепетать, а другое дело — отважиться на цареубийство, совершить страшный грех перед Богом. Вопрос так и остаётся открытым. Другие источники и свидетельства версию Горсея о насильственной смерти Царя не подтверждают.

С православной точки зрения утверждения о насильственной смерти Первого Царя кажутся невозможными. Грозный ведь перед кончиной принял постриг, «великую схиму», а постриг над мертвыми не совершается, это — каноническое преступление. Значит, никакой «подушки» не было.

Однако существует ещё один, уже русский источник — «Московский летописец», составленный во второй четверти XVI века, почти через полвека после кончины Грозного, в котором говорится, что Царю «дали отраву ближние люди. Духовник Царя Феодосий Вятка возложил на него, умершего Государя, иноческий образ и нарёк его во иноках Ионой »^'*^ Здесь уже говорится не об «удушении», а об отравлении. Правда, эту фразу предваряют слова «нецыи глаголют», то есть «некоторые говорят», но многие сочинители на это не обращают внимания и уверенно пишут, что Царя постригли уже мёртвым. Иначе говоря, Митрополит Дионисий, духовник Вятка^"** и приближённые творили чёрное дело, стараясь обмануть Господа!

Современный исследователь в этой связи написал: «Если он был удушен руками или подушкой либо отравлен ударной дозой единовременно, то вопрос пострига отпадал сам собой. Но гробокопатели нашли в 1963 году Царя облачённым в великую схиму. Предсмертный постриг подтверждает большинство авторитетных источников». Это совершенно верно. И далее, комментируя возмутительные идеологические манипуляции с фактографией руссоненавистников всех мастей, автор восклицает, что в поле зрения у них попадает только один источник, в который «вцепились все, кому ненавистен был не какой-то конкретный Царь, а сама идея Самодержавия, Монархии, Русского Царства. Им рыться в отбросах, оставленных всевозможными врагами России, да на диссидентских помойках — самое разлюбезное, привычное дело»^"·^. Сказано, может быть, излишне эмоционально, но по существу — абсолютно точно.

Вот типичный образец летописного изложения событий: «В ту же зиму Царь тяжело заболел и, чувствуя близость смерти, повелел Митрополиту Дионисию себя постричь; и нарекли ему имя Иона» («Новый летописец»). Или вот скупые строчки из «Пискаревского летописца»: «Лета 7092-го преставился Царь и Великий князь Иоанн Васильевич всеа Русии месяца марта в 19 день, с середы на четверг, за пять часов до вечера; а жил 54 лета; а положен во Архангеле, в пределе, на Москве»^^^. Вообще, о каком-то насилии над Первым Царём ни один из русских источников не упоминает. «Московский летописец» упоминает только как слух, который не может явиться документальным подтверждением. Через годы, когда сначала исподволь, а потом и публично начнётся кампания по дискредитации Бориса Годунова, давний слушок оживёт и пойдёт гулять по свету.

В этой истории для нас важен один аспект. Иоанн Грозный умер ещё далеко не старым человеком; ему в августе 1584 года должно было исполниться 54 года. В понятиях того времени это был пожилой, но ещё не старый мужчина. Мало кто знал, что в ту зиму Грозный много болел, чувствовал себя из рук вон плохо; приступы слабости одолевали, а порой головокружения такие случались, что без посторонней помощи и ступить шагу не мог. Близким трудно было не предположить, что Царь «угасает». Конечно же, об этом не говорили, тема о здоровье Царя была наглухо закрытой и навсегда запретной.

Когда же колокола московских церквей, зазвонив все разом, оповестили москвичей о событии — преставился Царь, то наступила оторопь. Иоанн Васильевич, Царь Грозный, но справедливый, так долго правил, все так к нему привыкли! Казалось, что он будет на престоле всегда. В Москве уж людей-то не осталось, кто бы помнил правление другого Самодержца. И вдруг, как громом, поразила весть: Царя больше нет! Когда первое ошеломление прошло, то сразу же возникли разговоры: Царя «извели», его «погубили » злобные, «близкие люди ». Как-то само собой и имя главного «злодея» прозвучало и стало передаваться из уст в уста ■— Богдан Вельский.

При жизни Иоанн Васильевич назначил «опекунами» к Фёдору, его «близкими советниками», их иногда ещё называют «регентами», четырех именитых лиц: дядю Фёдора Никиту Романова-Юрьева, князя Ивана Мстиславского, Богдана Вельского и князя Ивана Шуйского. Завещание Грозного, как отмечает исследователь, «нанесло смертельный удар честолюбивым замыслам Годунова »^^ Впрочем, вопрос о том, было ли в регентском совете четверо или пятеро лиц, остается нерешённым. В некоторых источниках Ворис Годунов фигурирует в составе совета. Об этом, например, уверенно пишет Джером Горсей. Так или иначе, но придворный расклад резко поменялся, когда после погребения Иоанна Грозного на третий день по кончине у стен Кремля оказалась бушующая толпа недовольных, требующая выдачи Богдана Вельского.

В «Новом летописце » об этом событии говорится как о «дьявольском умышлении », так как именно дьявол «вложил в людей мысль, будто Богдан Вельский со своими советниками извёл Царя Иоанна Васильевича, а ныне хочет бояр перебить и хочет отнять у Царя Фёдора Иоанновича Царство Московское для своего советника »^^^.

Как уже говорилось ранее, «Новый летописец» насквозь пропитан просто патологическими антигодуновскими настроением, а потому составители и додумались написать, что Вельский хотел «похитить престол», но не для себя, а для своего «советника», под которым мог подразумеваться только Ворис Годунов. Никто из других ненавистников Годунова подобного буйства фантазии не демонстрировал; в этом отношении «Новый летописец», который, напомним, был создан под покровительством Патриарха Филарета, превзошёл всех. Однако толпа пришла всё-таки требовать «голову» Вельского, а не Годунова; ведь именно на него пало подозрение в погублении Царя Иоанна Васильевича.

Почему такая ненависть была именно к Вельскому? Никто вразумительно эту коллизию не разъяснил, но, думается, здесь можно высказать предположения, основанные на некоторых косвенных данных. Вельский был молодой выдвиженец, вознесшийся до самых царских чертогов, сопровождавший Царя Иоанна Васильевича на всех выходах и приёмах. Его видели постоянно многие тысячи глаз, и к моменту смерти Самодержца его имя было хорошо известно, как хорошо была известна и его манера жизни. Ничего, кроме осуждения, она вызвать не могла. Не имевший «ни чина, ни звания». Вельский постоянно появлялся в дорогих, расшитых золотом одеждах, весь обсыпанный драгоценными камнями. Ездил же всегда на лучших лошадях, гонял во весь опор, и говорили, что погубил он своей шалой ездой не одну душу христианскую.

Русские могли бы многое понять и простить, но только не бесстыдное выпячивание своего богатства. Знатности нет, род ведь его «неказистый», а как чванливится? Шишок, он и есть шишок (выскочка). Вельский стал как бы символом всего плохого и неприятного, что глаз народный различал у «сильных мира». Потому и пришли люди под стены Кремля и стали требовать выдачи «злодея-душегуба» Вельского, угрожая в случае отказа начать штурм Кремля, ворота которого вовремя успели запереть изнутри.

Точно неведомо, что творилось в тот роковой момент в Кремле в окружении нового Самодержца Фёдора Иоанновича, но можно быть почти уверенным, что там царило паническое настроение. Передавали потом, что Вельский рыдал, побежал скрываться то ли на двор к Митрополиту, то ли в опочивальню государя; в этом пункте свидетельские показания расходятся. Но одно несомненно: «баловень судьбы» теперь воочию узрел приближение страшного конца. Но до этого не дошло. Царь велел послать к бунтующим делегацию, возглавлявшуюся князьями Мстиславским и Шуйским, которая и объявила царскую волю: Богдан Вельский ссылается в Нижний Новгород. Страсти начали затухать, и мятежная толпа во главе с «детьми боярскими» Ляпуновыми и Кикиными отошла от Кремля и быстро рассеялась.

Этот эпизод доказывает старое непреложное правило: когда умирает сильный правитель, такой как Иоанн Грозный, то среди ближнего окружения неизбежно возникает борьба за власть, борьба за политическое наследство и влияние. Восшествие на престол Фёдора Иоанновича далеко не всем представлялось желательным. Да, была крестоцеловальная клятва, но ведь это «клятва по принуждению», а таковой можно и пренебречь. Ведь Фёдор совсем не создан для царской роли; ещё его отец говорил, что он — «постник и молчальник, более для кельи, нежели для власти державной рождённый». Кстати сказать, подлинность данной фразы, кочующей из книги в книгу, так никогда не была удостоверена каким-либо надёжным свидетельством.

Существовали родовые группировки и влиятельные лица, которые не были расположены к новому Венценосцу. Во-первых, клан Нагих. Ведь Мария Нагая считалась «Царицей», матерью Царевича Дмитрия, хотя ещё и «пелёночника», но законного наследника, это ведь «последняя отрасль Царя Иоанна Васильевича ». Есть основания предполагать, что слухи об «умственной ущербности», «непригодности» Царевича Фёдора Иоанновича ряд лет целенаправленно распространялись Нагими и их клевретами.

Среди противников воцарения Фёдора Иоанновича находились и Шуйские, особенно именитый князь и боярин Иван Петрович. Герой военных кампаний, сникавший широкую популярность, не хотел Фёдора по той простой, ясной, чисто «боярской » причине: неизбежного выдвижения на первую роль Бориса Годунова. И хотя в 1584 году Шуйские «проиграли партию», но своей антигодуновской позиции не оставили. Собственно, они выступали не против самого Фёдора Иоанновича, а против его жены Ирины, которая не могла принести потомства. Бездетность Царицы стала главным стержнем придворной интриги, которую раскручивали Шуйские в первые два года после воцарения Фёдора.

Они хотели развода и нового брака Царя. В союзе с митрополитом Дионисием Шуйские попытались в 15 86 году добиться развода Царя Фёдора с Ириной Годуновой, но не смогли этого сделать. Они захотели совершить акт насилия над Царём, во имя Царя и России. Однако Фёдор беззаветно любил свою жену и никакой иной себе не мыслил. Якобы «слабый » и «безвольный », он проявил такую волю и решительность, что план по разрушению брака провалился, а Борис Годунов удержался во власти. Дионисий был сведён с митрополичьего престола. Шуйский же вскоре был отправлен в Кирилло-Белозерский монастырь, где его принудили принять схиму. Там 16 ноября 1588 года бывший боярин Шуйский неожиданно умер в своей келье при таинственных обстоятельствах — от «печного угара».

В 1584 года на стороне Фёдора и Ирины, а следовательно, и Бориса Годунова был дядя нового Царя боярин Никита Романович, основатель будущей Династии Романовых, дед первого Царя новой Династии Михаила Фёдоровича^^^ В 1584–1586 годах Никита Романович являлся влиятельным должностным лицом в России. Когда же он скоропостижно скончался^^\ а затем провалился «антибрачный» заговор в 1586 году, то только с этого времени и можно говорить о том, что Борис Годунов выдвинулся на главную роль.

На первых порах союзником Годунова выступал и ещё один член «регентского совета» — именитый князь Иван Фёдорович Мстиславский, ставший при Грозном главой Боярской Думы. Союз этот продолжался до 1586 года, когда Мстиславский поддержал идею о разводе Царя. За это своё «противогосударево измышление» князь подвергся опале и был сослан в Кирилло-Белозерский монастырь, где принял постриг с именем Иона и вскоре скончался.

Годунов одержал победу над всеми противниками, чего ему не могли простить ни многие современники, ни последующие исследователи из числа разоблачителей-обличителей. Но чему же тут возмущаться? Годунов оказался смышлёнее, изворотливее и умнее большинства своих врагов и недоброжелателей.

Возможно, в его судьбе сыграл свою роль и «его величество случай», но факт его личного торжества невозможно оспорить. Он жил и действовал по законам своего времени. В этом отношении Борис Годунов ничем не выделялся из своей среды, не шёл наперекор нравам элитарных слоёв русского общества той эпохи. Да, он преследовал врагов, подвергал их опале, но никто не был казнён по его воле.

Нет никаких сомнений, что враги поступили бы с Борисом Фёдоровичем не менее жестоко, доведись им утвердиться у кормила правления. Мы же знаем, какая жуткая участь постигла род Годуновых в 1605 году. Вполне вероятно, что если бы Годунов «пал» двумя десятилетиями ранее, то он тоже очень скоро бы мог «угореть» в маленькой келье дальнего монастыря. Ведь это так просто: перекрыть печную вытяжку ночью...

Борис Годунов явил свои дипломатические способности уже в первые месяцы царствования Фёдора Иоанновича и потом их не раз подтверждал. Даже ненавидящий Годунова Н. М. Карамзин признавал, что «в делах внешней политики Борис следовал правилам лучших времён Иоанновых, изъявляя благоразумие с решительностью, осторожность в соблюдении целости, достоинства, величия России»^”. В подтверждение своих слов он ссылался на случай с посланником Королевы Елизаветы, англичанином Иеремией Боусом, или Баусом (Jerome Bowes), присланным для переговоров с Иоанном Грозным по поводу возможной «английский партии» для Царя, и для устройства коммерческих дел английских «негоциантов», то есть купцов.

После смерти Первого Царя Боус девять недель находился под домашним арестом, с трудом вырвался из России благодаря заступничеству Годунова — «нашего доброжелателя», как его называл рассерженный на русских англичанин. Вот как сам Боус описал свои «страдания»: «Кончина Иоаннова изменила обстоятельства и предала меня в руки главным врагам Англии: боярину Юрьеву (Романову. — А.Б,) и дьяку Андрею Щелкалову, которые в первые дни нового царствования овладели Верховною Думою. Меня не выпускали из дому, стращали во время бунта Московского, и Щелкалов велел мне сказать в насмешку: “Царь Английский умер”»^^^ Называя Иоанна Васильевича «английским царём», дьяк имел в виду тайные переговоры о возможности его женитьбы на англичанке и даже, как некоторые утверждали, намерение его переселиться в Англию. Устроителем этого «тёмного дела» и воспринимали Боуса...^^^

31 мая 1584 года состоялось венчание на царство Фёдора Иоанновича. Церемония была обставлена необычно пышно и торжественно, по чину древнего Царьграда. Вот как описывает «Московский летописец» убранство Успенского собора, где происходило таинство венчания 31 мая: «Во святой соборной церкви царское горнее место устроено в высоту 12 ступеней, обито сукнами и по сукну барханы, поставлено прямо против царских дверей (в алтаре. — А,Б,), и против устроен аналой со многоценною поволокою (накидкою, или покрывалом. — А,Б,), На правой же и левой стороне устроены святительские места и влacτeлинcκиe»^^^ Все дороги в Кремле были выложены красным сукном, покрытым «бархаты золотым».