Бельгийская новелла

Нищета был в прекрасном настроении после развеселой попойки и встретил их весьма любезно.

— Одна минута, и я в вашем распоряжении, — сказал он. — А вы покуда отведайте моих вишен. В этом году они уродились на славу, жаль, пропадут, так что вы уж не стесняйтесь!

Черти не постеснялись и угостились на славу, собрались спуститься с вишни, да не тут-то было — не могут спуститься, и все, а пес Беднота носится вокруг деревца как оглашенный. Вновь кузнец одурачил их, и пришлось им пообещать ему новую отсрочку на десять лет — только на таких условиях отпустил их Нищета, и поплелись они, поджав хвосты, докладывать Сатане, что и их обвел вокруг пальца хитрый кузнец.

Где уж Сатане было на них гневаться — ведь и сам попал впросак. Минуло еще десять лет, и отправил он за своим самым злостным должником двенадцать лучших своих адъютантов, пригрозив им в случае невыполнения задания страшным наказанием.

Нищета без разговоров последовал за столь внушительным легионом.

Лето в тот год выдалось знойное. Долгое время Нищета, его пес Беднота и двенадцать дьяволов мужественно пробирались по горам и долинам. Но дьяволы не были арденнцами и понемногу начали уставать от крутых сланцевых тропинок и каменистых ухабистых дорог.

У подножия одного крутого склона кузнец, видя, что его мрачные спутники взмокли и окончательно выдохлись, сделал им такое предложение:

— Залезайте-ка вы все ко мне в кошель. Так уж и быть, подниму я вас наверх. Я-то ведь к этой треклятой стороне все же попривык.

Дьяволы согласились не раздумывая. Но едва они залезли в кошель, кузнец мгновенно закрыл его и швырнул к ногам своего пса Бедноты, а тот оскалил зубы и поднял страшный лай. Кузнец же тем временем обстругал увесистую сучковатую палку и отдубасил ею дьяволов за здорово живешь — те крутились и корчились да молили о пощаде.

И пройдоха кузнец отпустил их на волю, только когда вытребовал себе новую отсрочку на десять лет.

Но всему в мире приходит конец. Как-то весенним вечером, незадолго до истечения нового десятилетнего срока, на лесном лугу, поросшем барвинком, кузнец Нищета и его пес Беднота скончались в одиночестве от старости.

Постучались они сначала в ворота рая. Святой Петр их узнал и нельзя сказать, чтобы обрадовался.

— Да уж, кузнец, — крикнул он, — наглости тебе не занимать. Значит, в рай тебе захотелось? А когда господу богу три желания загадывал, ты хоть на минуту о своей душе подумал? Поздно ты, кузнец, спохватился. Ступай отсюда. Не стану я помогать тому, кто вступил в сделку с дьяволом.

Не ропща на судьбу, кузнец вместе с псом — а к тому времени души их основательно продрогли — толкнулись в ворота ада. Сквозь щели тянуло оттуда дымком и запахом горелого мяса.

«Эх, пылать мне в этой кузнице синим пламенем», — думал про себя Нищета. Но Сатана, как видно, был другого мнения. Глянул он в глазок, узнал кузнеца и сразу вспомнил о страшной пытке каленым железом, которой подвергся двадцать лет назад в Насоне.

— Ах ты старый хулиган! — закричал он Нищете. — Даже и не надейся, что я тебя сюда пущу. Не хватало только, чтобы ты тут баловался с моим огнем. Давай проваливай — тут не место таким бандитам.

И вот Нищета с Беднотой вернулись на нашу землю, обреченные скитаться по ней до скончания века. Если вы их встретите — а это непременно случится, — будьте к ним снисходительны.

Перевод М. Архангельской

Река Банонь

В окрестностях Ретеля на реке Банонь стоял прекрасный замок. Казалось, он был создан для счастья. Природа вокруг была столь гармонична, точно душа, что в согласии сама с собой. Весело били ключи, струились ручейки, оживляя луга и холмы своим тихим журчанием и игрой солнечных бликов.

Граф Ги, владелец замка Банонь, мог бы считать себя счастливейшим из смертных: у него была умная красивая жена, которую он горячо любил, крестьяне, с которыми он был неизменно добр, уважали и любили его. Но жизнь его была омрачена, и на челе лежала печать печали. Юбер, его единственный сын, был слеп от рождения. Он смотрел на мир мутными, белесыми, мертвыми глазами.

Чего только не испробовал граф Ги ради того, чтобы сын обрел способность видеть: обращался за помощью к колдунам, дал клятву отправиться воевать в священные земли. Но все было напрасно. Граф Ги с женой тем болезненней переживали свое горе, что мальчик был красив, как ясный день, который ему не суждено было увидеть, и нежен, как ангел.

Но случается, судьба вдруг дарит людям то, что они и просить-то у нее давно перестали, — словно дожидалась, когда люди перестанут суетиться и предоставят действовать ей самой. Так и граф Ги уже устал молить о милости небо, как вдруг в замок явилась маленькая старушка. Она хотела видеть графа и обещала исцелить его маленького сына.

Граф принял ее незамедлительно.

— Отдаю вам деревушку Рекувранс со всеми крестьянами, — сразу пообещал он ей, — только, ради бога, вылечите мне сына.

— Возьмите это кольцо, граф Ги, — сказала старушка, — и наденьте его себе на палец. Вместо драгоценного камня в нем самый обычный кремень. С виду-то такое кольцо вроде бы недостойно вашей благородной руки, но оно обладает удивительными свойствами. Камень этот способен превращать жидкости в твердые тела и твердые тела в жидкости. Приложите его к глазам вашего ненаглядного сыночка, и в тот же миг они станут прозрачны, как родниковая вода, и в них отразится душа ребенка и красота мира.

Не теряя ни минуты граф бросился в детскую. И сбылось то, что предсказала старуха. Едва кремень коснулся глаз юного Юбера, как они прояснились и засияли чудесным сине-зеленым цветом, как река Банонь, на которой стоял замок. Таких прекрасных глаз никто еще не встречал на белом свете. Мальчик прыгал от радости — он был счастлив, что видит лица родителей, свою благодетельницу, яркую синеву неба и мирные лесные просторы Арденн.

— Благородный господин, — вновь обратилась старая женщина к графу, — если вы не хотите, чтобы ваша радость обернулась проклятием, внимательно выслушайте то, что я сейчас скажу. Отныне никогда не расставайтесь с кольцом, что я вам дала, хоть камень в нем и некрасив, иначе на ваш замок обрушится страшное несчастье. И помните, вы никогда и никому не должны говорить, почему носите его. Если вы откроете кому-нибудь тайну кремня, ваш любимый сын Юбер снова ослепнет.

С этими словами старушка исчезла, не взяв никакого вознаграждения.

Год спустя умерла графиня Элоиза: здоровье ее подточили былые невзгоды, да еще мучила смутная тревога, что в один прекрасный день вдруг рассеются чары, подарившие жизнь глазам ее сына.

Когда кончился траур, граф Ги стал искать себе новую жену среди благородных девиц Арденн, Лоренны и Шампани. Граф давал балы, на которые охотно съезжались гости, потому что граф был еще молод и хорош собой, к тому же славился храбростью и добротой. Однако на сей раз удача изменила ему. Невеста, которую он выбрал, оказалась капризной и ревнивой кокеткой. И сразу же заинтересовалась кольцом с кремнем, которое носил ее жених.

— Отчего же вы носите такое грубое украшение? — спрашивала она. — И почему вы мне ничего не отвечаете? Видно, вы меня не любите.

Но как она ни приставала, граф, помня о том, что сказала ему старая волшебница, не открывал ей своего секрета.

В конце концов невеста почувствовала себя уязвленной.

— Видно, с этим кольцом у вас связаны воспоминания о прежней любви, которые вы хотите от меня утаить, — сказала она ему однажды, когда они сидели на парапете моста через реку Банонь. — Дайте-ка его мне на секундочку: я хочу посмотреть, нет ли там внутри какой-нибудь тайной надписи.

Слабохарактерный граф утешил себя тем, что, если он снимет кольцо всего на одну секунду, предсказания старой волшебницы не сбудутся, и на секунду, всего на одну секунду положил кольцо с кремневым камнем в прелестную ручку своей невесты, похожей на юную богиню. Она рассмеялась и бросила кольцо в реку Банонь.

В то же мгновение раздался крик: молодой Юбер вновь ослеп.

И по всей долине — даже во рве, окружавшем замок, — вода превратилась в меловидный кремень. Застыли ручьи, остановились ключи, и вместо зеленых лугов и лесов повсюду распростерлась проклятая богом сушь. И до сей поры, хоть от замка графа Ги не осталось и следа, в те края не вернулась вода, лишь торчат тут и там белые утесы, поросшие чахлой травой.

Перевод М. Архангельской

Томас Оуэн

И они вновь обрели друг друга

Фантастическое, сколь бы фантастичным оно ни было, — очевидно. Точнее — естественно.

Луи Вакс

Он с трудом пробрался сквозь толпу зевак и ускорил шаг, ловко увертываясь от тех, кто спешил ему навстречу. Почти бегом спустился он по улице Регентства, обогнул церковь Богоматери-на-Песках, пролетел по короткой улице Роллебек, свернул направо, на бульвар Императрицы, легко взбежал на холм Искусств и, проскользнув между автомобилями, остановившимися у Королевской площади на красный свет,[3] едва успел на место происшествия: труп его вносили в машину «скорой помощи».

Меловой контур фигуры уже белел на мостовой. Полицейские разгоняли зевак. Сбивший его красный грузовик отогнали в сторону, чтобы освободить проезжую часть. Растерянный шофер рылся в «бардачке» — искал права. Люди выясняли подробности происшествия и не торопились расходиться. Как глупо получилось!..

И тут он узнал Мари-Кристин. Она ничуть не изменилась. Совсем такая же, как в дни их юности. Девушка задумчиво смотрела на меловые линии на асфальте. Видно было, что она взволнована. Фридерик подошел. Она сразу его узнала, бросилась навстречу.

— Фридерик! Вот это сюрприз!

Ее голубые глаза искрились радостью. Как хорошо он помнит этот веселый блеск!

— Ты видел, что случилось? Какой-то парень попал под грузовик. Задавило беднягу, как котенка!

Котенок… Котенок! Этим ласковым словечком она часто звала его когда-то! Фридерик улыбнулся.

Мари-Кристин радостно обняла его, стала тормошить.

— Ты куда сейчас?

— Домой.

— Торопишься?

— Нет… теперь уже не тороплюсь.

— Чудесно! А тебе от мамы не попадет?

При этом воспоминании оба рассмеялись.

— Что правда, то правда, — сказал он, — я ее боялся как огня.

— Теперь тебе бояться нечего.

— Ну да, конечно нечего.

Она взяла его за руку и, смеясь, потянула за собой.

— Пойдем выпьем кофе, поболтаем…

Фридерик обнаружил, что бумажника при нем нет, и поморщился.

— Ты что, на мели?

Он кивнул:

— Плохи мои дела!

— Как у этого парня, которого сшибло?

— Точно.

Вот уж странно так странно!

Радуясь своей чудесной встрече, они спускались крутыми улочками к подножию холма, на котором стоял город. У антикварного магазинчика она остановилась полюбоваться разноцветными елочными украшениями. В глубине витрины висело старинное зеркало в золоченой раме, и в нем четко отразились их смеющиеся лица. Он не сразу узнал самого себя и даже провел рукой по щеке — убедиться, что не ошибся.

Черты его лица разгладились, снова стали по-детски нежными и мягкими — тридцати прошедших лет как не бывало!

Но его уже не удивляла эта перемена. Юность вернулась, и отныне все будет по-иному: прошлого больше нет, настоящее же вечно.

И это колдовство вполне естественно.

Они пошли дальше, останавливаясь у каждой витрины, — и не могли наглядеться на свое отражение, вдоволь насладиться новым, волшебным состоянием. Увидав большое кафе, они вошли и сели на открытой террасе. Им пришлось долго и терпеливо ждать, прежде чем официант подошел к столику.

Приблизившись, он принялся молча вытирать стол, будто не замечал их присутствия. Фридерик и Мари-Кристин заговорили с ним — он ничего не услышал. Но эта забавная сценка ничуть не нарушила очарования столь удивительной встречи.

— Расскажи о себе, чем занимаешься, — попросила Мари-Кристин.

Он бегло поведал ей о своей жизни. Воспоминания о прошедшем самым странным образом уже таяли в его памяти… Все это казалось Фридерику отныне суетным, ничтожным, зыбким. Он был уверен лишь в том, что держит за руку Мари-Кристин, умершую десять лет тому назад, и что сам он всего час как отошел в царство теней. Оба они перешагнули ту таинственную границу, которая отделяет реальность от потустороннего мира; вот почему окружающие перестали замечать их. Они поняли, что теперь невидимы для остальных людей, и убедились в этом, когда к их столику направились мужчина и женщина, говоря: «Вон там свободно!»

Фридерик и Мари-Кристин встали и вышли из кафе. Прогулка продолжалась. Девушка снова заговорила:

— Я ждала тебя. Не знаю, где я была, что делала с тех пор, как умерла. Но едва я возникла неизвестно откуда — там, среди зевак, собравшихся вокруг этого несчастного парня, как почувствовала, что сейчас увижу тебя. И когда появился этот красный грузовик, я поняла, что это судьба…

Она замолчала, на мгновение уйдя в себя, и вдруг вскрикнула:

— Фридерик, так это был ты?

Она погладила его по щеке, нежно, робко, словно ему угрожала опасность. Заволновалась — как он себя чувствует не больно ли ему. Нашептала тысячу ласковых словечек.

Мимо шли люди, безразличные ко всему. Вокруг гудела толпа — служащие торопились домой после работы, — а они обнявшись, замерли на месте. Все это было прекрасно, невероятно и, несмотря ни на что, реально.

Влюбленные шли куда глаза глядят и вспоминали давно минувшее время — счастливые, свободные от всего, кроме самих себя, — шли, чувствуя необыкновенную легкость.

А улицы постепенно меняли свой облик. Строгие архитектурные формы смягчались, линии становились нечеткими, размытыми. Окутанные дымкой, дома медленно исчезали. Нелепо извиваясь, они вертелись волчком, беззвучно ударялись друг о друга и пропадали совсем.

И вот город исчез, стал бескрайней равниной. Деревья у них на глазах превращались в былинки, скалы под дуновением легчайшего ветерка осыпались, как песок в дюнах. Земля колыхалась под ногами, словно полотно. Так изображали волны в спектакле «Вокруг света в 80 дней»,[4] который они вместе видели в юности. Это воспоминание наполнило их нежностью и счастьем. Ветер посвежел, подул сильнее. Погнал опавшие листья, сухую траву.

Что-то медленно назревало в природе, отныне принадлежавшей только им. Солнце спустилось к линии горизонта и, задев ее нижним краем, безмолвно вспыхнуло в радужном небе множеством новых солнц.

Красота вселенной пробудила в них покой и умиротворение. Восхищаясь, как дети, влюбленные взялись за руки и побежали к пламенеющему горизонту. Они бежали очень быстро, в восторге от своей ловкости — ведь земля шевелилась и уплывала из-под ног.

Делаясь все легче и легче, они наконец стали волшебно невесомыми. Они смеялись, размахивали руками, летели на крыльях счастья и ветра.

— Мы будем жить! — прокричал Фридерик.

— Мы живы! — крикнула Мари-Кристин.

В мгновение ока они взмыли в воздух, паря, как влюбленные на картинах Шагала,[5] и полетели навстречу тысячам солнц.

Перевод И. Истратовой

Альбер Эгпарс

Торс

С высоты неба солнечные лучи отвесно падали на серо-зеленую от пыли листву орешника. Ромуальд вытянул в траве ноги, прислонился спиной к стволу дерева и загляделся на разомлевшие от зноя поля.

Пока он скрывался с товарищами в лесу, созрели хлеба, кусты покрылись красными и черными ягодами, в молчаливом сговоре тепла и тихих летних дождей продолжалась жизнь. Ромуальд вспомнил свою ферму, пышный молодой каштан у ограды. С тех пор как ему сказали, что скоро он сможет выйти из леса и без опаски вернуться домой, Ромуальд не переставал думать об Орсивале. То, что вчера было еще мечтой, становилось реальностью. На рассвете он покинул сумерки зарослей и зашагал вдоль полей, щуря глаза, отвыкшие от яркого света.

Ромуальд поднялся и пошел дальше. С каждым поворотом дороги детали становились все четче, будто туман, рассеиваясь, придавал им неожиданные формы. Иногда ему мерещилась черепичная крыша фермы, аркада ворот, запах сена, которое убирают на сеновал, но он не позволял себе расслабиться от воспоминаний. Он шел своим крестьянским шагом вдоль узких делянок кукурузы и дрожащих прямоугольников овса, будто сшитых друг с другом тропинками пересохшей земли.

Напоенный солнцем день был горячим, ярким и таким прозрачным, каких не было уже очень давно. Когда в небе проплывало облако, Ромуальд запрокидывал голову в синеву и ощущал внезапную прохладу на лице и на ладонях.