Экватор. Черный цвет & Белый цвет

Дальше ехали молча. Мимо распахнутых дверей, мимо, хозяек, готовивших ужин в котлах, на кострах, прямо перед своими домами, мимо детей с большими от голода и рахита животами, мимо стариков и старух, сидящих на порогах своих домов, с ногами, неподвижно лежащими в пыли, с лицами, на лоснящейся поверхности которых играли отблески сигаретных огоньков. Мимо смешанного запаха гниющих джунглей и гниющего города, мимо пьяных гортанных криков и звона бьющегося стекла и фарфора. Бутылка ходила по рукам, пока, наконец, не опустела, я бросил ее на резиновый коврик рядом с собой, она упала с глухим стуком, укатившись куда-то под водительское сидение, и я сразу забыл о ней. Я смотрел на Монровию. Дома, дома, дома, невысокие, закопченные, однообразные. Копоть на их стенах чернее той ночи, сквозь которую мы едем. А вот какой-то пустырь между домами. Нет, не пустырь, это улица, а в конце ее открывается порт, а дальше Атлантический океан с лунной дорожкой на его мутной поверхности. И дорожка какая-то неясная, мутная. И всюду блок-посты, а на этих постах люди с автоматами. Нет, не люди, а дети. Им едва ли больше пятнадцати лет, они и одеты, в основном, как пятнадцатилетние. Они в джинсах, свисающих с худосочных задниц до середины бедра и даже еще ниже. Потертые, старые футболки, некоторые в дырах. В руках у каждого автомат Калашникова. Это называется “Войска Правительства Либерии”. Их набирали из беднейших домов, не обещая взамен ничего, кроме свободы и обладания оружием. Никакой зарплаты, никаких возможностей. Дали автомат, и крутись как хочешь. Они стоят на своих постах, слушая записанный в плохом качестве рэп, кивая в такт музыке, одни - косматыми немытыми растами, другие – лысыми, словно черные бильярдные шары, головами. Они смотрели вслед нашей машине, и мы им определенно не нравились. Я вспомнил, что в городе действует комендантский час.

“Споем, Андрей Иваныч?” - спросил Сергей и затянул, перекрикивая динамики магнитофонов этой ненадежной братвы. Белый человек с вызовом запел самую знаменитую песню в Африке.

“Well Johanna she runs a country,

She runs in Durban and in Transvaal,

She makes a few of her people happy,

She don't care about the rest at all” - заорал Сергей во все горло слова и музыку Эдди Гранта, написанные в восемьдесят восьмом году в Южной Африке и за считанные месяцы ставшие чуть ли не гимном всех черных на этом континенте. Джоанной Эдди называл белый богатый город Йоханнесбург, но я почему-то явственно представлял себе эту Джоанну так, словно она была реально существующим человеком из плоти и крови. Полноватая дама с крепкими икрами и бедрами, в дорогих очках с платиновой оправой, отсиживающая свои дни в офисе под защитой зеркальных окон и молчаливой секретарши, а вечерами гуляющая вместе с рыжим бульдогом или, пожалуй, бультерьером, по лужайке перед своим загородным домом. А лицо у Джоанны наверняка должно быть такое же умное и злое, как морда ее собственной собаки. Или швейцарской прокурорши Карлы дель Понте.

Машина проезжала мимо будки очередного блок-поста, замотанного в колючую проволоку. Парни с оружием с нездоровым любопытством посмотрели на наш белый кабриолет.

“Gimme hope Johanna, hope Johanna,

Gimme hope Johanna, till the morning comes,” - пел Сергей припев, покачивая головой в такт музыке, то вперед-назад, то из стороны в сторону.

“Gimme hope Johanna, gimme hope Johanna

Gimme hope before the morning comes” - послышался нестройный хор со стороны блок-поста. А к нему подключилось и хриплое сопрано Маргарет.

“I hear she making the golden money

To buy new weapons, any shape of guns

While every mother in a black Soweto

Fears the killing of another son.”

Эта часть песни была почти про меня. Ну, конечно, про меня, про кого же еще. Это для меня Джоанна собирает свои деньги по всей вашей Африке. Эй, вы, на посту, боевики или солдаты, как там вас! Неважно, кто вы сегодня и кем будете завтра! Послушайте. Я буду при деле до тех пор, пока у Джоанны есть деньги на оружие. То, что у вас в руках, дал вам не ваш президент, а я. Потому что Джоанна сделала мне предложение, от которого я не мог отказаться. Я пою эту песню по-своему. Дай мне надежду, Джоанна, дай мне работу, Джоанна, дай мне мое пространство свободы, Джоанна. Дай. Дай мне. Мне, и никому другому в этом мире. Вот так нужно петь эту песню.

“Gimme hope Johanna, hope Johanna”

Уже и мой голос помогает нашему странному передвижному хору. Теперь я весел и спокоен. Да, именно так. Вот, наконец, когда я стал весел и спокоен.

“Gimme hope Johanna, till the morning comes”

Дай мне надежду, Джоанна, скорее дай, пока не наступило утро. Ночь это время надежды, которая обязательно приходит не одна. И даже если в ее жестких ладонях нет сейчас ничего для меня, она споет свою колыбельную, которую нужно повторять, как мантру, и раскачиваться, раскачиваться, раскачиваться... Вот так, как это делают Сергей и Маргарет, сладкая черная девица на переднем сидении. По два раза вперед-назад и а потом еще по два, влево-вправо.

“Gimme hope Johanna, gimme hope Johanna

Gimme hope before the morning comes”

Вперед-назад, вперед-назад... Влево-вправо, влево-вправо.... Вместе. До самого утра.

Да, я совершенно забыл, что утром от “коняги” безумно болит голова.

ГЛАВА 9 - ЛИБЕРИЯ, МОНРОВИЯ, МАЙ 2003. УТРО В ЧУЖОЙ ПОСТЕЛИ

Утром я нашел себя в розоватой, цвета колумбийского кокаина, постели размером с небольшой теннисный корт. Я словно потерялся в неровностях рельефа толстенного одеяла, которое тем не менее оказалось легким, словно взбитые сливки, брошенные на верхушку мороженого. Мой взгляд медленно прошелся по окрестностям кровати. В своих ногах, вернее, далеко за тем местом, где они кончаются, но все же в том направлении, я обнаружил плоский телевизор огромных размеров, который беззвучно и безучастно показывал группу людей в черно-белых тюрбанах с неизменными автоматами в руках. В углу экрана гордо помещался логотип Си-Эн-Эн. Мой взгляд скользнул левее. Я увидел изящное деревянное полукресло, на котором лежали чьи-то вещи. Джинсы, рубашка оливкового цвета, явно несвежая. И трусы. Мои любимые свободные трусы, которые еще со времен незабвенного мультфильма “Ну, погоди” почему-то называют семейными. У меня есть своя версия, почему к ним приклеилось это название. Конечно, появляться в таких трусах даже на пляже считалось неприличным, но дома, в семьях, мужчины вполне легально ходили в таких вот трусах в цветочек. И в носках. И когда в дверь среднестатистического советского семейства стучали или звонили гости, советская жена кричала, бывало, из кухни своему советскому мужу: “Открой, только оденься поприличнее!” Оба понимали, о чем идет речь. Мужчина прятал свое круглое брюхо под полосатой рубашкой. Теперь он считался одетым и мог встречать гостей. И гостей, надо сказать, совсем не шокировал вид главы семейства в рубашке сверху и сатиновых трусах снизу. Потому что он находился на своей территории, а трусы в цветочек были тем самым флагом, который символизировал право этого самца на свой пятидесятиметровый, с балконом и совмещенным санузлом, ареал проживания. Флаг трепыхался от внезапно образовавшегося сквозняка, едва ли не оголяя гениталии. Входите в дом, добро пожаловать!

Я давно уже не был советским человеком внешне. Но оставался таковым внутри. Моя советскость пряталась в моих штанах вместе с цветастым флагом семейных трусов. И хотя я давно расстался со своей семьей, к трусам такого типа я сохранил слабость и привязанность навсегда. Помню, моя бабушка, выбрасывая купленные мамой новомодные плавки и укладывая на их место в мой шкаф вот такие, семейные, трусы, приговаривала: “Все там должно дышать! У мужика все там должно дышать!” Я слушался бабушку, и поэтому “все” у меня ниже пояса дышало. Но я очень не любил, когда что-либо у меня дышало сверх меры. Спал я всегда в трусах, даже после секса не забывая натянуть их на себя. А тут что-то невероятное. Я поднял легкое одеяло и – так и есть! - увидел, что трусов на мне не было. Почему? И где, собственно, я нахожусь?

Тут я ощутил головную боль. Как ни странно, именно боль помогла мне вспомнить вчерашний вечер. Довольно подробно, включая поездку в белом автомобиле. Но вот что было после, я вспомнить не мог никак. А что, собственно, я делаю в чужой постели? Если я голый, значит, спал с какой-то женщиной. Очевидно, что с Маргарет. Но тогда почему ее нет рядом и, самое главное, нет никаких следов ее пребывания? Ну, там, деталей туалета, или окурков в пепельнице, или полупустого бокала?

А-а-а, так ведь она хотела не только меня одного. Был еще этот парень из Москвы, с которым мы перешли на “ты”, Сергей Журавлев. Он, к тому же, еще и журналист, значит, напишет в своей газете о моральном разложении продавцов оружия. Ах да, он же на телевидении работает, а им не рассказывать, а показывать надо! Когда им, телевизионщикам, показывать нечего, им не верят. Да я и сам могу рассказать про него такое! А, собственно, что я могу про него рассказать, если я ничего не помню? Только то, что он оказался на аэродроме тогда, когда находиться ему там было совсем необязательно. Хотелось выругаться. Но я не стал. Я сбросил с себя невесомое одеяло и попробовал подняться. Огого! Моя голова, казалось, весила тонны. То ли от нее отлила кровь, то ли наоборот, весь мой кровяной запас сосредоточился в мозге, но я не выдержал внезапной головной боли. Рухнул на кровать, а с нее сполз на пол, свалив стоявший рядом стул. Очевидно, я стонал достаточно громко, потому что секунду спустя в спальню влетел Сергей Журавлев, в джинсах и голый по пояс.

- Иваныч, что случилось? Ты жив? - взволнованно спросил он, наклоняясь ко мне.

- Наполовину, - только и смог я произнести вслух.

- Понимаю, - сказал журналист и скрылся за дверью. Через минуту Журавлев вернулся, держа в руках бутылку с пивом “Стар”. На тонком горлышке бутылки соблазнительно блестела испарина.

- Сейчас, сейчас, - суетился Журавлев в поисках открывалки. Он сначала окинул взглядом комнату. Открывалки не было. Сергей пошарил по карманам. Затем махнул рукой и сорвал зубчатую крышку о спинку стула. Дерево скрипнуло. На спинке остались глубокие царапины, но крышка все же слетела с шипением, из горлышка поползла пена, а по всей комнате растекся аромат столь необходимого сейчас утреннего хмеля.

- На вот, одень трусы, - подкинул мне Сергей валявшийся рядом с ним флаг моей независимости.

Я ни слова не говоря, одной рукой начал одевать трусы, а другой схватился за бутылку и опрокинул ее в свое нутро. Она влилась за несколько секунд, почти вся. После этого я снова обрел дар речи. Начал с волновавшего меня вопроса.

- Где мы?

- В гостях. Хозяйку зовут Мики. Маргарет Лимани. Сначала ты привез ее в “Бунгало”, потом приехал я, и мы вместе поехали к ней.

Я подумал и продолжил допрос.

- Секс был?

- Какой секс, Иваныч? Ты так быстро “отъехал” по дороге, что только песни мог петь. Да и то, вполсилы.

- А почему я голый?

- Да ты же не хотел ложиться, и все норовил убежать, а Мики предложила тебя раздеть догола. Сказала, что голым он все равно никуда не убежит. Кстати, она сама хотела убедиться, что у тебя...ну, что, в общем, ты не можешь.

- А у тебя?

- Что значит “у тебя”?

- У тебя с ней что-то было?

- А тебе-то какая разница? Завидуешь?

Я бы с удовольствием заехал бы ему в рыло, как на аэродроме. Если б смог. Но Сергей не всегда был язвительным подонком, сочувствие в нем нет-нет, да и просыпалось. Вот, к примеру, сейчас пива принес.

- Извини, Андрей Иваныч, она, конечно, хороша. И она, извини меня за правду, хотела меня. Хотела мужика вообще. Но я... - он запнулся и продолжил все в той же обычной своей язвительной манере. - Но я решил свалять дурака. Прикинулся таким же пьяным, как и ты.

- Зачем?

- Во-первых, она твоя добыча. Ты ее первый заметил. А во-вторых, - нотки потешного пафоса зазвучали в его голосе. - С учетом местной статистики распространения СПИДа предпочитаю как минимум вдвое уменьшить риск заражения чумой двадцатого века всех – подчеркиваю! - всех бывших советских граждан, пребывающих в этом доме.

- А что это за дом? Твоя гостиница или что-то другое?

- Другое, Иваныч, совсем другое, - и Сергей, демонстративно прокашлявшись, продолжал юморить. - Наши корреспонденты находятся в гуще событий. Сейчас они знакомятся с личной жизнью и бытом обычной представительницы либерийского народа Маргарет Лимани, которая живет в скромном двухэтажном особняке.

- Слушай, - говорю. - тебе бы в советское время в газете “Правда”работать.

- Для “Правды”, Иваныч, я слишком молод. Не поверишь, я начинал карьеру в “Мурзилке”.

Я сразу и не понял, что это он там говорит.

- Где начинал? В “Мурзилке”?

- В “Мурзилке”, в “Мурзилке”, именно так, - закивал Журавлев. - И был в ранней юности похож на самого Мурзилку. Был глупым, нестриженым, зимой и летом носил на голове беретку.

- Хорошо хоть беретку снял. И постригся, - говорю.

Сергей рассмеялся:

- Ай, молодца, Иваныч, у торговцев смертью тоже есть чувство юмора!

И он так фамильярно взъерошил своей пятерней шевелюру у меня на голове. Ну, гад, на кого руку поднял! подумал я было и решил теперь уж точно ударить его. Но моя рука вместо этого схватила бутылку с остатками пива и...что бы вы подумали? Вылил их Журавлеву на голову. Пивные струи стекали с него водопадами, легко прокладывая себе дорогу в журавлевских волосах. Один из ручейков задержался на лбу, зацепившись за выпирающие, как у питекантропа, надбровные дуги, и сорвался в направлении носа. Но, достигнув его кончика, иссяк и завис грустной каплей на этой части тела, которую журналист совал куда не следует. Журавлев не остался в долгу. Он взвыл, как раненый зверь, вскочил и снова выбежал из спальни. А когда вернулся, в руках его была, конечно же, полная бутылка пива. Но меня он не нашел. Я стоял за дверью с подушкой в руке, и как только мне предоставился удобный момент, огрел его сзади. Пиво выплеснулось и оросило его волосатое голое брюхо. Но Журавлев тоже оказался не промах. Дважды облитый пивом, он кинулся на меня, чуть пригнувшись. Мне не хватило ловкости уйти от нападения, и поддетый Журавлевым снизу, словно тореадор быком, я взлетел над кроватью и рухнул на нее.

- Зиндабад! - крикнул Сергей на фарси. - Победа! Да здравствует свобода слова и демократическая пресса! Нет войне!

Он сидел сверху, в одной руке подушка, в другой пивная бутылка.

- Дурачок, - говорю ему, переводя дыхание. - Ты же без работы останешься, если нет войне.

Он задумался.

- И правда, - согласился он. - Тогда выпьем за любимую работу!

И остатки пива отправились в его разговорчивый рот.

Но тут в спальню вошла Мики. Как она была прекрасна! Черное тело под полупрозрачным халатом, а халатик-то чуть распахнут, не слишком, ровно настолько, чтобы можно было видеть ложбинку между ее эбеновых грудей, а над ними возвышалась шея удивительной правильности линий. Именно такая должна быть у настоящей женщины, чтобы держать голову высоко и гордо. Теперь Мики уже не напоминала бродячую собаку, как это было вчера, на аэродроме. Она убрала волосы со своего высокого лба, глаза ее блестели веселыми огоньками. Маргарет сложила руки на груди и уставилась на нас. Картина, которую она увидела, могла поразить воображение. На розовом сексодроме лежали два упитанных мужика, вернее, один, голый, лежал на спине, а второй, полуголый, сидел на нем верхом. Тот, второй, был весь в чем-то липком и держал подушку в руке. Оба тяжело дышали. Маргарет расхохоталась.

- Теперь я понимаю, почему у нас ночью ничего не было, - сказала она, на английском, конечно. - Я вам, мальчики, не нравлюсь? У вас другие предпочтения?

- Нет-нет, нравишься, - хором заговорили мы оба, перейдя на английский.

- Это не то, что ты думаешь.

- А что, вы думаете, я думаю? - ехидно переспросила Мики.

- Ну, наверное, то что я его поимел, - предположил Сергей, слезая с меня.

- Да нет же, это не он меня, а я его...Тьфу ты, совсем ум потерял, - перебил я Сергея, натягивая на себя валявшиеся на полу джинсы.

- Это, знаешь, все из-за Мурзилки.

- Кто это Murzilka? Ваш друг?

- Ну, как же тебе объяснить? Murzilka это не человек. Это образ. Это состояние души. Это как в пионерском отряде. Пионеры на тихом часе лупят друг друга подушками. Знаешь, что такое тихий час и пионеры? - продолжал я, как мог, объяснять ситуацию. - Не знаешь. Ну, в общем, это, это...

- Это ностальгия, Мики, - пришел на помощь Сергей. - Это когда твоей молодости не дают закончиться сполна, и тогда она берет свое в старости. Так понятнее?

Хорошо сказал, в общем.

Мики вполне поняла его, но по-своему.

- Это когда дети-рэбелы наклеивают на автоматы этикетки от жвачек с картинками “феррари”, а потом играют в футбол со школьниками из сожженной ими же деревни. Правильно?

Я уже оделся. Она все понимала. Она вообще была очень проницательна, эта женщина из народа Мандинго. Она постоянно думала над тем, что ей нужно сказать, и над тем, что сказано другими.

- Ладно, приводите себя в порядок, я жду вас на завтраке.

- А где у нас завтрак? - потер руки Сергей.

- У нас, - именно так она и сказала, сделав акцент на первых двух словах “у нас”. - У нас завтрак на лужайке перед домом. Очень удобно. Слышно, как поют птицы, и как стреляют люди.

Она развернулась (ах, какая потрясающая осанка!) и поплыла к двери. Но вдруг приостановилась, чтобы сказать: “Кстати, мальчики, спасибо, что увезли меня из “Бунгало”, с вами даже без секса веселее, чем с тем уродом в цветастой рубашке.”

“Да уж, с нами обхохочешься,” - пробормотал я под нос, чтобы Маргарет не услышала. Она и так ничего не услышала. Дверь за ней плавно закрылась.

*****

Завтрак был великолепен, так же, как и сама хозяйка. Апельсиновый сок в холодном графине, кофе в фарфоровых чайничках чайничках (именно так почему-то и пьют его в Западной Африке), и тонкие ломти мяса, сыра, колбасы и красной рыбы. Красная плоть арбузов блестела сахарными прожилками в тех местах, где ее разрезали, или разломали. А вокруг огромных арбузных ломтей, как шлюпки вокруг больших кораблей, громоздились маленькие ломтики яблок.

- Если хотите, я попрошу, чтобы принесли каких-нибудь овощей, - сказала Маргарет.

Мы, уже с набитыми ртами, отрицательно замычали и замотали головами из стороны в сторону. Все было и так хорошо.

Дом у Мики действительно был двухэтажный, но в этом районе Монровии дома строились на сваях, поэтому, казалось, что в доме три этажа. Так оно, в сущности, и было. В жару под домом можно было поставить столик, лежанку и, ни о чем не думая, глядеть на зеленую холмистую лужайку, размером с половину футбольного поля. Такая усадьба в этом районе была почти что у каждого. Здесь жили высшие правительственные чиновники, иностранные дипломаты, торговцы алмазами и бриллиантами, и прочий богатый люд. Маргарет, видимо, входила в клан местных богатеев. Я же, несмотря на свои финансовые возможности, все-таки жил в районе попроще. Футбольного поля у меня не было, а вместо щебета птиц я каждое утро слышал пьяную ругань за столиками круглосуточного кафе, которое пристроилось под бетонным забором моих владений. Маргарет заметила мой оценивающий взгляд.

- Единственное неудобство здесь, - сказала она, наливая кофе в мою чашку. - это близость к гостинице “Африка”. Когда ее штурмуют, случайные пули долетают и сюда.

- А когда ее штурмовали в последний раз? - поинтересовался Сергей.

- В этом году, но Чарли удержал свою территорию. А в девяносто пятом он сам заходил с этой стороны. Его солдаты стреляли по городу с крыши гостиницы.

- Так ты что, всю войну была здесь? - удивился Журавлев.

- Три.

- Что “три”?

- Я была здесь все три войны. С девяностого года.

Маргарет помолчала и отхлебнула кофе из своей чашки.