Последний полет «Ангела»

— Полистайте.

И увиделась Алексею за строками документов подлая жизнь Гнидюка, 1921 года рождения.

Он изменил Родине в конце 1941 года, добровольно сдался в плен гитлеровцам, в лагере выдал коммунистов и комсомольцев, участвовал в пытках и расстреле преданных им людей. Был вознагражден фашистами, окончил курсы «резервной полиции», принял присягу «на верность фашистской Германии», получал продовольственное и денежное содержание, имел на вооружении винтовку, револьвер и боеприпасы к ним.

Что творила эта Гнида?

Он вывел из хаты комсомольца Стасюка Петра, в саду поставил на колени и, стреляя из пистолета над головой, допрашивал, где партизаны. Когда Стасюк вскочил и бросился бежать, Гнидюк застрелил его выстрелом в спину.

Вскоре Гнидюк вступил в банду так называемой Украинской повстанческой армии (УПА). Немцы не только знали о бесчинствах бандитов из УПА, но и поощряли их.

Гнидюк вместе с другими бандитами 12 июля 1943 года в день религиозного праздника Петра и Павла ворвался в сельский костел, в котором шло богослужение. Они в течение получаса из автоматов, ручных пулеметов и винтовок стреляли в женщин, стариков и детей. Было убито свыше 300 советских граждан польской национальности. В тот же день Гнидюк вместе с бандитами из УПА расстрелял еще около 200 советских граждан польской национальности.

Он уже на следующий день пришел в дом своего соседа Котюка Ивана и убил его выстрелом из пистолета в коридоре. Затем вошел в их квартиру, застрелил жену Котюка Софию Котюк, их сына Павла и мать Котюка Пелагею Степановну…

Гнидюк после убийства одного из своих односельчан взял себе его костюм и часы и носил их…

Он истязал советского красноармейца, бежавшего из плена и схваченного полицейскими. Красноармеец не назвал свою фамилию, он говорил на русском языке. Гнидюк прижигал ему раны зажигалкой, наносил ножевые удары, бил сапогами, затем у придорожной канавы выстрелом из винтовки в голову убил его.

Гнидюк увел к глиняному карьеру советскую гражданку еврейской национальности Нойер Фрейду, изнасиловал и убил ее.

Он и другие полицейские убили 25 июля 1943 года после истязаний Ганну Присяжнюк (60 лет), Марию Присяжнюк (26 лет), Анну Присяжнюк (6 лет), Василия Присяжнюка (1 год) — семью милиционера Присяжнюка И. П., расстрелянного ранее в лесу. Всего в этот день в селе было убито 54 человека советских граждан украинской национальности, в основном это были семьи советских активистов и передовых колхозников.

Гнидюк и бандиты из УПА ночью ворвались в семью агронома Щербакова И. Г. и убили выстрелами из пистолета агронома и жену его Раису Федоровну, сидящую на кровати. Гнидюк после этого застрелил в кроватке их малолетнего сына.

Украинцы, русские, евреи, поляки — люди разных национальностей становились жертвами бандитов.

Десятилетиями они жили дружно в этом краю, по-братски делили счастье и невзгоды. Главным всегда было здесь одно — что ты за человек, как работаешь, честно ли относишься к жизни. И с началом войны мужчины села ушли на фронт защищать свой общий дом. Потом сюда ворвались гитлеровцы, установили свой «новый порядок», и при них, словно из преисподней, вырвались всякие гниды. Убийцы похвалялись друг перед другом изощренностью в пытках, вели «личные счета» убитых — Гнидюк лишь после убийства очередной «десятки» — так он говорил — делал зарубку на прикладе: боялся, что не хватит места для «полного счета».

Список преступлений Гнидюка казался бесконечным. После изгнания гитлеровцев он какое-то время еще разбойничал вместе с бандой. Банда была разгромлена чекистами, Гнидюка ни среди убитых, ни среди сдавшихся в плен «боевиков» не оказалось. Он исчез на многие годы.

— Да-да, — сказал Устиян. — Банда была разгромлена в 1947 году. Первый след Гнидюка обнаружился в 1978-м. Неясный такой, тоненький, слабенький след, который уводил в прошлое, но ничего не говорил о настоящем. Уголовное дело было начато 15 декабря того же года, завершено 21 октября 1980-го… В декабре состоялся открытый судебный процесс.

— Каким был приговор? — спросил с волнением Алексей.

— Исключительная мера, — ответил Устиян. — Но сколько же труда, сколько усилий было затрачено на то, чтобы отыскать преступника и полностью доказать его вину! Он, конечно, надеялся, что все похоронено под пластами времени, что никто не опознает в скромном бухгалтере одного из сибирских леспромхозов убийцу Гнидюка. Тщетные надежды! В суд были вызваны 73 свидетеля, которых удалось отыскать. А еще провели сотни экспертиз, очных ставок и сделали многое, многое другое, необходимое для того, чтобы уличить изворачивающегося, лгущего, пытающегося уйти от возмездия бандита.

Да, теперь Алексей представлял, как сложно было отыскать Гнидюка.

— Вы обратили внимание на фамилию в скобках — Ващук? — спросил его майор.

— Да.

— В сорок седьмом Гнидюк взял документы у убитого бандой молодого специалиста, направленного после окончания института в наши края. Через пять лет пустил их в ход, а до этого пользовался документами других людей. Расчет был простым — несколько раз сменил документы, имена, фамилии — поди найди, кто ты есть на самом деле.

— И все-таки разыскали!

— И вытащили негодяя на ясное солнышко, показали его всем, какой он есть на самом деле. В леспромхозе не могли поверить, что их бухгалтер — в прошлом садист и убийца. А дети его…

— У него были дети?

— Когда Гнидюк окончательно почувствовал себя в безопасности, он женился на славной такой женщине. Сын его стал инженером, дочь — учительницей, им и в самом дурном сне не могло привидеться, что творил их отец. Долго ничему не верили, считали — клевета, навет. Потом познакомились с документами, с показаниями свидетелей… И отреклись от своего отца, во время следствия ни разу не посетили его.

Алексей подумал о том, какое горе свалилось на этих неизвестных ему парня и девушку: жили спокойно, учились. Советская власть дала им образование, профессии, открыла перед ними широкие дороги, и вдруг они узнают, что именно на эту, любимую ими власть когда-то давно пошел с ножом и автоматом их отец, и что он совсем не тихий, спокойный и родной им человек, а головорез и палач, предатель Родины. Подлое прошлое мстит за себя порою неожиданно, и предвидеть, где оно нанесет свой удар, невозможно. Помнили бы об этом те, кто сворачивает на кривые дорожки.

— Вот теперь вам ясно, в чем состоит смысл нашей работы? — прервал вопросом его затянувшиеся размышления Устиян. — Я хотел вместо длинного рассказа, который неминуемо носил бы несколько абстрактный, отвлеченный характер, на одном примере показать вам, чем мы занимаемся и каково значение нашего труда для общества.

— И много их, Гнидюков, еще на свободе?

— Придет время, все узнаете. Пока у нас лишь, как говорят, вводная к вашему ближайшему будущему. Но не надейтесь, что останетесь без забот, — улыбнулся майор, — пока, к сожалению, их хватает. Самых разных… Вот представьте себе, что сигнал, по которому мы выходим на след человека, подозреваемого в преступлениях, оказывается ложным, клеветническим. И так ведь случается. Сосед написал на соседа, оскорбившись по мелочи, по пустяку… Или кому-то показалось, что он в случайно встреченном человеке опознал бывшего полицейского, который арестовывал его отца-подпольщика… Сколько надо такта и умения, чтобы все проверить, не нарушив спокойствия людей, не бросив тень на их репутацию, бережно отделить правду от выдумки.

Майор Устиян о своей работе говорил с подчеркнутым уважением, этого Алексей не мог не отметить: особый характер ее предполагал и особое к ней отношение.

— У меня тоже есть к вам вопрос, Алексей, — вдруг сказал Устиян.

— Пожалуйста.

— У нас, фронтовиков, свое отношение к предателям, к пособникам гитлеровцев, к военным преступникам. Мы видели то, что не дай бог когда-нибудь увидеть вам, молодым… Но наше поколение розыскников постепенно уходит — жизнь течет по своим законам. А работа недоделана, еще не весь мусор войны выметен из нашего дома. И вот я в последнее время часто думаю: сможете ли вы, молодые, завершить то, что мы считаем своим священным долгом перед погибшими и живыми?

Это был, судя по тону, для майора далеко не риторический вопрос.

— Не отвечайте мне сейчас, — сказал майор, — просто не забудьте наш разговор.

Уже давно закончился рабочий день, в гулких коридорах установилась тишина, одно за другим гасли окна, а они все разговаривали. Алексей неожиданно даже для себя рассказал Устияну о письмах Ирмы Раабе, о своем дяде Егоре Адабаше, который погиб, когда его еще не было на свете.

— Советский офицер не мог тогда жениться на немецкой девушке, — рассудительно сказал майор.

— Я знаю, — горячо воскликнул Алексей. — И не сомневаюсь: и Ирма знала это, и уж тем более Егор Иванович! Но какая светлая любовь! Хотелось бы увидеть эту Ирму!

— Да, в приказы жизнь не уложишь… — Майор сказал это так, что Алексей вдруг подумал: только много переживший человек может среди многих слов отыскать такую простую и емкую формулу.

— Кстати, — перевел разговор на другую тему Никита Владимирович, — я знал вашу маму.

— Вот это да! — удивился Алексей.

— То есть я ее никогда не видел. Просто к нам в штаб партизанских отрядов разведдонесения часто доставлял разведчик по кличке Тополек. Приходил, отдыхал и уходил снова. Его берегли — никаких лишних глаз, на связи с ним были один-два наших сотрудника. Мы все думали, что Тополек — это парень, может быть, даже мальчишка. Мальчишки проходили там, где никто не мог… Только много лет спусти, изучая некоторые материалы той поры, я вдруг узнал, что бесстрашный Тополек — пятнадцатилетняя девчонка.

Алексею, конечно, было известно, что мама в годы оккупации была партизанской разведчицей. Но, сколько ни пытался, представить ее в этой роли не мог.

И вдруг мелькнула озорная мысль: интересно, как бы они повели себя, если бы встретились в сорок пятом, партизанская разведчица по кличке Тополек и берлинская мэдхен Ирма? Но он, Алексей, даже не знает, как эта Ирма вошла в жизнь Егора Адабаша.

БЫВШИЙ ФЕЛЬДФЕБЕЛЬ ОТДАЕТ ДОЛГ

Как она вошла в его жизнь? Вместе с болью.

Адабаш медленно приходил в себя, его привела в сознание боль, которая жгла плечо и ноги. «Раз болит, значит, жив», — подумал он. Капитан пытался восстановить в памяти, что с ним произошло, но не хватало каких-то деталей, они ускользали, расплывались, теряли очертания — все обрывалось на тех минутах, когда к нему подошла какая-то девушка. Что было потом? Адабаш неожиданно отчетливо услышал разговор. Говорили трое, на немецком.

— Как ты думаешь, Вилли, он не умрет?

— Не хватало только мертвого русского в моем доме, — проскрипела женщина.

— Не волнуйтесь, он потерял много крови, но очухается.

Капитан лежал неподвижно с закрытыми глазами, он пытался по голосам определить, грозит ли ему опасность. Слух его обострился до предела, он слышал легкие шаги, позвякивание каких-то склянок, почувствовал, что над ним склонились, всматриваются в него: чужой взгляд был легким, успокаивающим. И голоса звучали озабоченно, без той истеричности, которая предшествует непредсказуемым событиям.

Мелькнуло и исчезло видение: ночь, уходит Орлик, земля очень сырая, бьет озноб, он разговаривает на немецком с девушкой — почему на немецком? — ах да, он в Берлине, раздается сухой стук, словно орехи колют, точно-точно, это парень стучит деревянной ногой по ступенькам лестницы. Вот как оно было — его втащили в коттедж двое: парень и девушка, парень волок на себе по лестнице, девушка шла следом. Это ее голос он сейчас слышит:

— Вилли, как ему помочь?

А теперь отвечает тот парень, у которого деревянная нога:

— Смочи край полотенца водой и протри губы, у него жар.

Да, потом еще был какой-то разговор пожилой женщины с солдатами где-то там, внизу. Или почудилось? Нет, солдаты были, и пожилая немка выкрикнула:

— Хайль Гитлер!

Они ушли? Да, они ушли… Значит, эти, что сейчас в комнате, его укрыли, не выдали? Адабаш, превозмогая острую боль, открыл глаза и сразу же снова смежил веки — слишком много света.

— Лучше сейчас его оставить в покое, пусть отлежится, скорее придет в себя, — распорядился парень.

Они ушли, стараясь не шуметь, и тогда капитан, уже не торопясь, экономя силы, снова открыл глаза, с трудом поворачивая голову, осмотрелся.

Был солнечный день — сквозь плотно задвинутые шторы пробивались яркие лучики солнца. Они ложились на натертый до блеска воском пол, на крахмальные простыни, мохнатый коврик. Гимнастерка висела на спинке стула, она была выстирана и отутюжена, разрез, сделанный сержантом Орликом, аккуратно зашит. На этом же стуле капитан увидел свой автомат, гранаты, ремень с пистолетом. Оружие они не унесли… Начищенные до матовой светлости сапоги стояли недалеко от кровати. Дверь комнаты была открыта, снизу, с первого этажа, доносились приглушенные голоса. Адабаш прислушался с тревогой: не собираются ли они побежать за солдатами?

— Если гестапо узнает, что у нас в доме русский офицер, этот варвар… — резко, громко произнесла пожилая женщина.

— Какой он варвар, мама! Совсем молодой, и крови много потерял, синева под глазами, — ответила ей дочь.

Они, судя по всему, не предполагали, что раненый пришел в себя и слышит их.

— Хорошо, что напомнила, Ирма, — вмешался в женский разговор мужчина. — Возьми лопату и метлу, тщательно подмети то место, где он лежал. Давно надо было это сделать. Ночью солдаты не заметили кровь, но сейчас даже случайно забредший сюда гестаповец ее сразу увидит.

— Сделаю, Вилли.

Наверное, подумал Адабаш, в этой комнате, где он сейчас лежит, живет Ирма. И это она на многочисленных фотографиях, которые смотрят сейчас на него со стен: красивая, улыбчивая девушка на прогулке в горах с группой довольных жизнью молодых людей с альпенштоками, вот она на берегу какой-то реки, вот в бальном платье, наверное, первом в жизни, а на большом по размеру фото — в форме Союза немецких девушек. Фотографии расположились на стенах точными прямоугольниками. А рядом — снимок эсэсовского офицера: черный мундир, надменное лицо, холодные равнодушные глаза, прямой нос навис над тонкими, сжатыми в узкую полоску губами, фуражка с высокой тульей, рыцарский крест, в петлицах — руны, их кончики-молнии нацелились на лежащего неподвижно Адабаша. Капитану вдруг почудился скрип ремня под тяжестью кобуры с пистолетом и лающая команда: «Фойер!»

Штандартенфюрер СС… Наверное, хозяин этого дома, отец той девчонки, которая нашла его…

«А почему же пожилая женщина именовала себя «супругой полковника Раабе»? Ах да, звание штандартенфюрера СС приравнивается к званию полковника вермахта. Убить бы гада! Угораздило в таком состоянии, беспомощным, влететь в логово эсэсовца», — вяло подумал Адабаш. Но постепенно мысли его приняли другой ход. Конечно, местечко не из лучших, но здесь ему оказали помощь, можно сказать, спасли. Да-да, именно спасли, иначе лежал бы сейчас тухлым мешком на солнышке под аккуратной немецкой оградкой у садика с розочками. А сколько же он провалялся здесь, на этих пуховиках?

Раабе… В дословном переводе — Ворон. А какая кличка была у того хищника, который терзал Адабаши? Ах да, Коршун… Как переводится? Гайер… Значит, не он. А то не хватало еще оказаться в доме того, кто уничтожил весь его род! Впрочем, Раабе или Гайер — какая разница, все равно из одной эсэсовской стаи. Убивали и грабили, грабили и убивали… Наверняка и у этого Раабе-Ворона на совести много такого, за что требуется спросить без пощады.

Вилли, ефрейтор на деревянной ноге, прямо об этом сказал, испугав супругу эсэсовского полковника до полусмерти. Однако же ловки эти фрау, четко ориентируются.

Адабаш рассматривал комнатку с интересом. Не первый день и даже месяц шел он с боями по Германии, но, пожалуй, впервые оказался в таком вот отгороженном от войны стенами коттедже, в девичьей обители, в которой было много кружевных салфеток, все сверкало невероятной чистотой, на этажерке-вертушке ровно стояли книги, на подоконнике — горшочки с геранью, а на маленьком креслице важно восседала кукла в пышной юбке — воспоминание о детстве.

Он услышал легкие шаги по лестнице, в комнату вошла девушка.

— Меня зовут Ирма. Вам лучше, господин капитан? — спросила она Адабаша.

— Мне гораздо лучше, — ответил он, и это была правда, потому что силы хотя и не возвратились к нему, но боль утихла, и он воспринимал окружающее ясно и четко.

— Мама приготовила вам обед. Не обессудьте, сейчас с едой плохо.

Он знал, что эсэсовцы свезли запасы продовольствия в фундаментально построенные очаги обороны, оставив население без хлеба, без самого необходимого.

— Мне ничего не надо. Вот если бы чай…

— Чаю мама немного нашла. Еще она сварила бульон из чего-то ужасного, — Ирма скорчила грустную гримаску: мол, что поделаешь, такие сейчас времена. — Если хотите побыстрее встать, вам надо это съесть. — Она помолчала, потом заговорила снова, голос у нее был низкий, красивый: — Когда я вас перевязывала, раны осмотрел Вилли. Он был на фронте и понимает в этом толк. Вилли сказал, что вам невероятно повезло — все кости целы.

— Вилли… Это тот парень, который втащил меня в дом?

— Он.

Под окном послышался грохот кованых сапог, прошли солдаты. Не меньше взвода, определил на слух Адабаш.

— Мне надо выбираться отсюда, — проговорил он и попытался сесть на кровати. Но из этого ничего не вышло, и он обессиленно откинулся на подушку.

— Вы не сможете подняться. Кроме того, кругом солдаты.

— Если меня найдут здесь, вас повесят. Я видел ночью много повешенных на деревьях.

— Я очень боюсь, — словно в ознобе обхватила плечи Ирма, и Адабаш видел, что она действительно боится: облавы, войны, солдатских шагов под окнами, бомбежек и артналетов, завтрашнего дня.

— Я всегда была невероятной трусихой. Но от судьбы, видно, не скрыться.

В ее искренности не приходилось сомневаться. Она сейчас походила на маленькую старушку, рассуждающую о том, что за все грехи воздастся сполна. Капитан отметил, что девушка красива. Тоненькая, хрупкая, с большими голубыми глазами и льняными локонами, она стояла у кровати, зябко кутаясь в шаль, и Адабаш видел, что она хочет и не решается задать какой-то очень важный для нее вопрос. Он спросил сам:

— Где сейчас… наши? Что там происходит? — Капитан указал в пространство за окном.

— Не знаю… Все утро туда, — Ирма кивнула в сторону, в которой погромыхивала канонада, — шли солдаты. Нет, солдат было мало, шли старики и мальчишки из фольксштурма. Но я не разбираюсь в этом, вот придет Вилли, он лучше меня понимает, где сейчас… ваши, красные. Впрочем, не надо быть солдатом, чтобы догадаться, что они уже близко: их еще не видно, но уже слышно. — И решилась, спросила: — Что с нами будет, господин капитан?

«Ну что ответить этой девушке?» — подумал Адабаш. Пожелать, чтобы на ее уютный коттедж не упали бомба или снаряд? Чтобы миновали шальные пули. И обошли ее стороной все те многочисленные случайности войны, которые кончаются смертью женщин, детей, стариков?

— Тебе сколько лет? — спросил он.

— Семнадцать. А вам?

— Двадцать четыре.

— И уже капитан? — изумилась Ирма.

Как же в них въелось, вросло почитание чинов и званий! Адабаш в который раз подивился этой черте характера, так тщательно культивируемой фашистским режимом.

— Я давно воюю. Что же касается будущего… Мы молоды и будем надеяться, что проживем еще долго.