Покой им только снится...

«ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ БАРЬЕР»

Богдан появился неожиданно, просиял улыбкой:

— Давненько не виделись…

— А где борода?

Мы договорились: он придет с шикарной бородой, чтобы сфотографироваться на память… Ведь не каждую неделю возвращаются с «полетов». А он прибыл все в том же виде — побритый, в модном костюме, легких полуботинках. Словно вернулся с городской прогулки.

— Жалко, но что поделаешь, — развел руками Богдан. — В корабле брился… Каждое утро. Врачи заставили.

Он сел за стол напротив меня. Только теперь, при свете, я заметил, как побледнело, осунулось лицо моего нового друга. Сказал ему об этом.

— Я уж отдохнул… три дня хожу по земле, — улыбнулся он. — Вчера рано проснулся. Встал у открытого окна и долго слушал, как шелестят листья, бегает ветерок по деревьям, поют птицы… Смотрел на синеву неба. Чудесно. Милее всего на свете. После длительных экспериментов по-другому смотришь на мир, на всю жизнь. Выходит, полезны разлуки и встречи.

Я пожалел, что у меня не бывает этих разлук и встреч — все время хожу по земле и, что скрывать, далеко не всегда воспринимаю окружающий меня мир звуков, красок, необычность жизни. Богдан не впервые выходит из сурдокамеры, барокамеры, корабля, после длительной «отсидки», не впервые встречается вот так необычно с солнцем, небом, зеленью деревьев, земными звуками… И каждый раз — удивление, восторг. Значит, чуткая, восприимчивая у него душа. Или это свойство всех испытателей, побывавших в длительном «полете»?

— По-моему, всех, — ответил Богдан. — И не только испытателей. А космонавты? Ведь мы люди. Возвращаясь домой, никогда не перестаем радоваться многообразию жизни.

Вспомнилось, что неделю назад я позвонил на работу Богдану. Мне ответили: «В командировке». Значит, он еще «летал» в корабле. Я подумал: что он, интересно, делает в этот день? Обычное, похожее на предыдущее или что-то другое? В календаре кружочком обвел тот день. Богдан провел рукой по кудрям, задумался.

— День как день, — проговорил он. — Обычный. Начали готовиться к «посадке». А на другой день узнали: еще побудем в корабле… Продолжим наш «полет».

— Тяжелее был другой день?

— Несравнимо.

— Опять преодолевали «психологический рубеж»?

— К этому рубежу нельзя привыкнуть. Всегда по-иному его чувствуешь и заново одолеваешь, — объяснил Богдан. — Утром мы настроились на «посадку». Врач Борис сказал: «В выходной отдохну дома, с семьей. А в понедельник — на работу». Я тоже наметил: в воскресенье поеду за город… Поеду куда глаза глядят, в какой-нибудь лес. И буду бродить целый день, пока не устану…

Только мы размечтались, видим в иллюминатор — промелькнули два озабоченных конструктора, врач, еще кто-то. Почти каждый день они приходили, группировались на командном пункте, спрашивали по радио о нашем настроении. Потом, как обычно, мы докладывали обширную информацию за сутки. Всякие замечания о работе приборов, систем, выводы. Они дотошно расспрашивали. У каждого — свои вопросы. А тут — ни привета, ни ответа. Прошмыгнули мимо, словно и забыли о нас.

Мы забеспокоились. Видимо, какое-то летучее совещание у них. Слышим в динамике вопрос: «Как работают такие-то системы?» Отвечаем: «Отлично». Опять — перерыв. Наконец излагают суть дела: «Нам нужно до конца проверить, как действует эта система, не можете ли еще «полетать»? Ответ ждем через полчаса». Мы переглянулись: «Еще полетать…» Наши планы о воскресном отдыхе рухнули, как карточный домик. Ладно, бог с ним, с этим воскресеньем. Обойдемся без него. Важнее другое.

— Усталость?

— Нет, заметной усталости не было, — уточнил Богдан. — Некоторая «обездвиженность». В корабле не разойдешься — это не квартира. Куда ни повернись, наткнешься на стенку. Движения ограничены: два раза в день делали гимнастику руками, ногами… До трехсот взмахов с резиной. И все. Остальное время лежишь в удобном кресле. Покой, тишина, только стрелка ползет по циферблату. Руки, правда, часто заняты, а все тело — без движения. Немного слабеют ритмы сердца, мышцы теряют прежнюю силу, ухудшается координация движений. И в отдыхе тела есть свой рубеж, за который переступать не очень приятно.

Эксперименты показывают, что уже после двух-трех дней вынужденного «сидения» в человеческом организме заметны кое-какие отклонения от нормы. А у нас — «отсидка». При ограниченных движениях. Это труднее. Кстати, космонавтам при полете еще тяжелее, чем нам. Ко всем земным факторам добавляется невесомость. Она снимает последний «тренер» организма — силу тяжести. Как говорят, положение усугубляется…

Какая же защита от этой «обездвиженности»? Средство только одно — собственная активность. До длительных экспериментов мы вырабатываем необходимые навыки организма. А в полете стараемся их сохранить. С помощью комплекса упражнений. Так что я не перешагнул за «барьер отдыха». После «отсидки» — забегу вперед — вначале стоял на полусогнутых ногах. Ноги не очень слушались. Но это обычное явление. Через час-другой ходил уже тверже.

— Немного, кажется, я отклонился, — с улыбкой продолжал Богдан. — Как видите, частичная «обездвиженность» — далеко не самое главное. Когда я говорил «важнее другое», имел в виду минуты апатии, которые нет-нет да и появлялись под конец «полета». Вся активная работа осталась позади. Количество экспериментов, различных проб — в общем, все дела по программе резко сократились. Мы оказались почти безработными. Все, что можно снять, сняли, упаковали. Ждали команды к «посадке». Не хотелось даже читать.

Кстати, за дни и ночи в корабле я прочитал только три книги — «Дипломат», «Золотой теленок» и еще какую-то, без конца и начала… «Золотой теленок» перечитывал. Часто беру ее с собой в сурдокамеру или корабль. Подходящая книга. Можно хоть посмеяться. Читаю я в корабле немного, хотя и люблю художественную литературу — маловато свободного времени. Да и глаза уставали, сливались буквы. Целый день перед глазами кнопки, приборы, разные указатели. Рябит от них в глазах. Не удивительно: после этого не тянет к книге.

Вот какое положение — и от работы не бегаешь, и работой не занят. Неприятное время для испытателя. Словно после перегрузок повисаешь в невесомости. Всякие мыслишки залетают в голову, которых раньше и в помине не было. И все потому, что ничем не занят. Нет, нельзя испытателю под конец эксперимента оставаться с самим собой, без дела. Это тяжелее всего.

Сколько еще нам повисать в этом невесомом положении? Сутки, двое, трое? Неизвестно. Конечно, мы не откажемся продлить «полет». Раз конструкторам, ученым это надо, какие могут быть возражения! Покажем максимум выдержки.

Это наша задача.

— Не будем загадывать о сроках отсидки, — предложил я соседу-врачу.

— Правильно. Никаких раздумий об этом, — согласился он. — Только давай чем-то займем себя. Лучше всего поиском, как и раньше. Не хаотичным, как в жмурках, а целевым, направленным…

Я хочу уточнить: с соседом-врачом мне не скучно. Характер у него живой, подвижный, веселый. В свободное время он рассказывал такие забавные истории, что я от души смеялся. Общительный человек. Я чувствовал не только его соседство, но и душевную близость. Люблю таких людей, у которых развит бескорыстный интерес к товарищу, чувство солидарности. С ними легко работать, с ними и сам делаешься сильнее, увереннее. И дальше, в продленном «полете» мы бы смогли заполнить разговорами время, не скучать.

Я не скучал и один, когда нес вахту, а сосед спал. Были минуты и отдыха. Лежа в кресле, я как бы видел своих товарищей — испытателей, родственников, раздумывал о жизни. Ведь скучно бывает тому, кому не о чем говорить с собой или с соседом. Но человеку еще нужны целенаправленные действия, поиск. Без них пусто, возникает апатия. Вот почему мой сосед и заглянул «в корень» — занять себя целевым поиском. Шуткам-прибауткам — минуты, активной работе — время.

На командном пункте о нашем «кризисе», безусловно, знают. Но пока молчат. Заодно вместе с согласием о продлении «полета» передаем и просьбу «подкинуть» нам посложнее задачу. Мы требовали больших перегрузок. Уж встряхнуться, поработать, так в полную силу.

— Вначале увеличьте физическую нагрузку, — передали нам.

— Вас поняли, — отвечаем.

Физическая нагрузка, видимо, должна предшествовать какому-то сложному заданию. От нас требовался запас прочности. Мы начали упражнения. Гимнастика — самая приятная процедура. Сто движений ногами и руками. Еще добавок — нам велели увеличить нагрузку. И вскоре начали поступать команды. Мы выполнили полный цикл ориентации корабля, ликвидировали аварийную ситуацию, переходили на ручное управление… Как в настоящем полете! В этих экспериментах было много нового. А новое всегда интересно. Настроение поднялось, как стрелки приборов в корабле. Ужинали с аппетитом. Вот так и преодолели «психологический барьер».

ПО БОЛЬШОМУ СЧЕТУ

Я далек от стремления обособить, противопоставить эксперименты Богдана другим. Знаю: по важности и сложности условий с ними соперничают и ударные перегрузки, и высотные, и многие другие. Там тоже место действия испытателей. Но, как говорит Богдан, участвовавший почти во всех экспериментах, испытание кораблей — это и особенно трудно и особенно интересно. Он совмещает два понятия воедино. Правда, оговаривается:

— Не всегда так бывает. Как-то я сидел в корабле. Истомился, так и хотелось все бросить, постучаться в двери. Конечно, не постучался. Мы не бегаем с экспериментов, даже с самых нежелательных. Запасся терпением и просидел до конца. Но удовлетворение самое малое. Почему? Настроился по-боевому на сложный опыт. А работа легкая, с малой отдачей. Это не для меня.

Что же для него? То самое, где сложно, где надо думать, искать, побеждать и себя, и препятствия. Иначе говоря, где особенно трудно, там и особенно интересно. Много ли таких экспериментов? Большинство. Последний — не исключение. Кое в чем он по трудности и превосходил предыдущие. Богдан сравнивает:

— Такой насыщенной программы, пожалуй, еще не было. Перерыв сделали только в последние дни, перед «посадкой». О реакции на это послабление и я рассказывал. А в остальное гремя — сплошная «запарка». Мы еле успевали. Одно на другое наплывало: работа с аппаратурой, определение параметров орбиты, радиоразговоры с командным пунктом, записи в бортжурнале… Всего и не перечислишь. Когда выпадал час отдыха, мы принимали его с удовольствием. Но проходило минут двадцать-тридцать, опять брались за работу. Досрочно, выходит. Мы уже не могли без нее жить. Она захватила, целиком увлекла нас. Интересный был «полет».

Проще всего это утверждение Богдана о взаимосвязи, сочетании трудного и интересного объяснить особенностью характера. Такой уж человек — подай ему сложное, кипучее дело, активную деятельность с преодолением препятствий, и он полностью развернется, покажет себя с самой лучшей стороны. Да и характер что-то значит. Без него нечего делать на длительных экспериментах. Иначе он не удастся. Я встречал одного испытателя, который везде молодец — и на центрифуге, и на вибростенде, и на катапульте, и на «перепадах»… А вот на «корабельные» эксперименты не идет. Знает: это не для него. Тут у него не хватит терпения, воли, спокойного мужества. Иначе говоря, характера.

Но характер характером, а главное, по-видимому, в норме поведения. Богдан и его товарищи-испытатели привыкли жить по самым высоким нормам, делать все по большому счету, шагать широко, в ногу со временем. Они проложили и еще проложат немало дорог для взлета космонавтов. На то они и испытатели — разведчики будущего.

Они идут первыми. А первые — самые сильные, крепкой советской закалки люди. Как и те первые, что шли на штурм Зимнего, что строили Днепрогэс, Магнитку, что в сорок пятом году вступили в поверженный Берлин, что строят ныне новые города, преобразуют землю. Они из одного племени, из одного отряда — авангарда наших бойцов ленинской партии и комсомола. С эстафетой, принятой от героев прошлого, они продолжают движение вперед, прокладывают новые орбиты. Они тоже ускоряют историю, побеждают время.

Они — первые, они — первопроходцы. А первым всегда труднее. Но они готовы ко всему. Они — советской закалки люди.

ПОКОЙ ИМ ТОЛЬКО СНИТСЯ…

Легковая машина остановилась впритык к тротуару, чуть не задев меня. «Лихач», — с неудовольствием подумал я о водителе и, махнув рукой, зашагал дальше. Тут же забыл о нем, о машине — отвлекли другие мысли.

— Мил-человек, оглянись на ближнего.

Я услышал позади знакомый, с усмешечкой, мягкими нотками голос и встрепенулся: неужели Александр Васильевич, Саша-конструктор? Только он так говорит: «мил-человек», только у него такие бархатистые, улыбчатые «позывные». Этого человека, даже не глядя, узнаешь по голосу. Смотрю: ну, конечно, он и есть. Сидит за рулем «Москвича», состроил дружелюбно-шутливую гримасу на широком румяном, почти мальчишеском лице. У меня уже на языке вертелись обычные при таких встречах слова: «Давненько не виделись…», «А ты цветешь!», но Александр Васильевич не дал их проговорить.

— На ловца и зверь бежит, — сказал он, распахивая дверцу машины. — Садись. Вот тебе мой подарок. — Вытащил из кармана нашу газету, развернул. — Прихватил номерок с твоим очерком. Как будто шестое чувство подсказывало: встречу тебя. Проработай внимательно. Не сейчас, а потом.

Я не удержался, с ходу «проработал» замечания Александра Васильевича. В очерке подчеркнуто его рукой одно техническое слово, которому я давал краткие объяснения, и они не совсем устроили моего приятеля — он набросал длинную резолюцию по всему полю газетной полосы. Оказывается, у одного слова нашлось множество оттенков.

— Теперь я знаю: у меня есть самый внимательный, дотошный читатель, — съязвил я.

— Почитываю… в свободное время, — добродушно, с ухмылкой отозвался он. — Только этого времени у меня почти нет. Вот неожиданно повезло: заболел — пять дней валялся дома. Ну, и прочитал твой очерк. Как не порадеть близкому человеку? — Он повернулся ко мне, уже всерьез дополнил: — Пиши, мил-человек, о людях. Люди — это все, как сказал один мыслитель…

Ему, черту белобрысому, одержимому Саше-конструктору (все друзья, знакомые так и зовут его), легко говорить: «Пиши о людях». Как-то я хотел написать о нем (мы часто встречались на космодроме, подолгу беседовали ночами, и я знаю, насколько интересна, своеобразна, поучительна его судьба, его путь в науку, его поиски), но он решительно воспротивился моей попытке. Не из лишней скромности. Высказал мне свои опасения: «Может получиться перекос. Невольно отделишь меня от товарищей, от коллектива. А я один что? Просто единица. Все мы делаем сообща, и все у нас общее. Если можешь, покажи коллективные поиски… Вот тогда и я встану на место». — «Неужели ты ничего не создал сам?» — не сдаваясь, допытывался я. «Сам — ничего, — отвечал он. — А вместе с коллективом — кое-какие системы для корабля. У нас, повторяю, совместные думания, поиски. Мы и мыслители, и исполнители — и «головы», и «руки» одновременно».

Однажды, в праздничный день, я увидел своего знакомого при «полном параде» — у него лауреатская медаль, ордена. «За что, Саша, получил?» — поинтересовался я. «За то же самое, о чем и говорил, — за свой вклад в общий котел», — ответил он. Я ухватился: «Значит, увидели этот вклад?» — «Увидели… как и у других, — уточнил он. — Не я один получил награды».

Вот тут и попробуй разобраться, что свое, а что общее, — все идет в общий «котел», в общие «системы». И никто не забыт — щедро отмечается творческий труд каждого.

Как прояснить некоторые понятия? Представляю, что такое коллективное действие. Не раз видел, как оно проявлялось на стартовой площадке. Тут сочетались усилия сотен людей, объединенных общей целью космического запуска. В сплаве — знания, опыт, воля, даже выдержка, оптимизм, мужество. Это действительно коллективный подвиг. Но есть еще и коллективное думание, подвиг мысли. Как оно выглядит, трудно представить, понять. Поэтому я и не воспользовался советом Александра Васильевича — показать коллективные поиски.

Машина развивала скорость. Куда едет Александр Васильевич? Спросил. Оказывается, нам не по пути. Он махнул рукой:

— Ладно, сделаем крюк, довезу тебя до места. Когда-нибудь оценишь, на что способен несносный шоферишка…

Только сейчас я заметил: у него нога в бинтах. Видимо, повредил или вывихнул где-то. Он ведь говорил, что пять дней валялся дома, я не придал этому значения. Но по виду его, да и по тому, как он ведет машину, не видно, что страдает.

— Мне повезло, — повторил Александр Васильевич. — Нога — пустяк, заживает. Но зато какие светлые были эти пять дней! Кто-то из больших ученых, кажется, Эйнштейн, советовал каждому человеку почаще садиться на скамейки, чтобы можно было поразмыслить, что-то обдумать… Вот я и воспользовался одной из таких скамеек. Раздумывал на полную катушку: никто не отрывал, не мешал. Жена с утра и до вечера на работе. Меня, кажется, осенили светлые мысли…

— Видишь, все-таки думал один, а не коллективно, — снова ухватился я за старый разговор. — И мысли осеняют одного…

— Все наоборот, — перебил меня Александр Васильевич. — Сегодня позвонили товарищи: у них тоже кое-что проклюнулось. Говорят, идеями у всех полна голова. Вот я и еду на свидание с ними. Проработаем все предложения, варианты. Конечно, до ночи хватит споров. И, возможно, ни к чему не придем. Вполне возможно. Тогда — долгая и упорная генерация идей. Может быть, останутся два-три варианта, измененные, дополненные. Вот они-то и составят основу. Только — основу. А потом — расчеты, документация. До металла еще далеко.

— Так обычно и рождаются новые идеи? — спросил я Александра Васильевича.

— Бывает и по-другому: из двух-трех десятков редких, интереснейших предложений (какими они кажутся вначале) не остается ни одного. В ходе массового обдумывания выясняется, что они «бредовые», основаны на неверных предположениях. И что же? Все начинается сначала.

— Частенько, значит, садитесь на скамейки?

— А как же, — подхватил Александр Васильевич, — прежде чем создать какую-то систему или прибор, продумываем сотни вариантов. Надо предусмотреть все случаи, чтобы автоматика не подвела, не вышла из строя. Все предусмотреть…

Объемным «все предусмотреть» он как бы укладывал в одно целое и сложнейшее — понятие — рождение идей, и годы напряженного труда, где кроме праздников немало и черновой, будничной работы, кропотливой, нелегкой, и точность, надежность, новизну детища конструкторов — космического корабля. Само собой, подразумевал и необычность дерзания людей своего фронта, идущих по целине. У них нет аналогии, они все время решают разные и новые, совсем необычные задачи. Нет похожих решений. Стало быть, и спрос только на новые, необычные идеи.

Отошло время прозрения одиночек, даже гениальных. Сила в коллективных поисках, в слитности, единении разносторонних талантов. Так учит, такой пример подает наша партия. Коллективное творчество — это прежде всего соединение, направленность на одну цель различных индивидуальностей, где каждый дополняет другого, выявляет себя и помогает всем вместе. Идеи, возникающие после общих поисков, обдумывания, всесторонней проработки и «взвешивания», становятся самыми надежными. Они уверенно находят дорогу. И сами люди в коллективе растут быстрее, становятся истинными творцами. Они не обезличивают свои индивидуальности. Ни в коем случае. Вот в чем глубинный смысл большого понятия: коллективное творчество.

Я вспоминаю: встречал ли раньше, в прошедшие годы столь наглядные примеры коллективного творчества? Да, видел отдельные проявления как ростки нового. Они росли, укреплялись в коллективах, а теперь выявились в полную силу. Видимо, наступило самое благодатное время для бурного прорастания нового. Прекрасные тенденции, заложенные в самом нашем общественном строе, можно сказать, решительно вышли наружу, любовно приняты, взяты «на вооружение» нашими творческими коллективами. Иначе говоря, как никогда, возросли связи человека с обществом, личности с коллективом. И этот ленинский завет стал прекрасной, многообещающей приметой нашего времени.

Почему-то мы часто связываем два понятия: коллективное творчество и космическое наступление. Вот здесь-то, в таких неприземленных сферах, ощутимо проявляется красота творческого содружества, совместных поисков, находок. Сотни, тысячи людей разных специальностей, коллективов сливают свои усилия, соединяют их в могучее русло. Это — высшая ступень содружества, общественных связей людей. Люди, участвующие в космическом штурме, связаны с самой передовой техникой, с самыми сложными, дерзновенными проблемами времени. У них передовая организация и методы труда. Они идут впереди нашего движения, впереди времени. Первопроходцы двадцатого века. Где же и проявиться вершинам коллективного творчества, как не среди людей крылатых, устремленных в высоты, в космические дали?

Вот какие мысли вызвал разговор с моим старым знакомым, конструктором Александром Васильевичем. Он сидел рядом со мной, спокойно покручивая баранку своего «Москвича», и, видно, не подозревал, о чем я думаю. Он не прерывал мои раздумья. А может, и его осенили какие-то идеи? Или разболелась нога, и ему не до разговоров?

— Саша, ты не рано оторвался от кровати? — спросил я.

— Врачи пронюхают — влетит, — заговорщически подмигнул он. — Но что делать, ребята ждут…

— Разве они не знают, что ты еще болен?

— Знают, конечно. И уговаривали полежать. Говорят, подождем. Но я-то знаю: они кипят, как на огне. Скорее надо проработать накопившиеся идеи. Без меня не могут. Может быть, у меня как раз те самые счастливые… подходящие, прогрессивные, что ли. Я не знаю, и они не знают. Обсудим, и будет видно.

— А что изменится, если обсудите, скажем, через три дня? Все-таки, думается, можно подождать…

— Многое изменится. Пропадут три дня. Сами пишете; «космическое наступление». А в наступлении каждый час что-то значит, — горячо и убежденно проговорил мой сосед.

Я понял: он не мог не поехать к товарищам, к коллективу. Не мог, хотя у него и нога перевязана, хотя, конечно, самочувствие далеко не такое блестящее, как можно заключить по внешнему виду. На заднем сиденье валялся костыль: выйдя из машины, он кое-как, превозмогая боль, поковыляет с помощью его по лестницам, коридорам. На обычном языке это называется самоотверженностью.

Но если взглянуть глубже, увидишь и нечто другое, более значительное — прежде всего обостренное чувство ответственности за свое большое дело и братскую солидарность с коллективом. Если надо, он поедет куда угодно, хоть на край света, пусть и болен — иначе не может. Дело — прежде всего. Космическим кораблям — жизнь без остатка. У одержимых такая жизнь.

Помню, как перед одним пуском я встретил его осунувшимся, побледневшим, с синими мешками под карими глазами. «Двое суток копались в системе. Что-то замыкает. Оказывается, сущий пустяк. Еще не спал», — объяснил он. Другой раз на моих глазах Александр Васильевич поспорил с одним ученым — он предлагал какие-то поправки, тот — отклонял. Конструктор не унимался, доказывал ретиво, упорно, до пота на лице. Они разошлись, каждый при своем мнении. К вечеру опять сошлись. Конструктор достал бумагу — заключение, где были подписи десятка людей. Тогда ученый сдался. Чувство ответственности не позволило Александру Васильевичу отступить как в первом, так и во втором случае. Это поведение для него естественно, привычно, повседневно. Это — обычная его норма жизни. Так же, как и братство с товарищами по делу, с коллективом.

У каждого времени, даже года, есть свои особенности, свои песни. Они не рождаются вдруг, на голом месте, а вытекают из процессов нашего социалистического развития, из всего хорошего, прекрасного в нашей жизни. Созрев по-новому, звучат в полный голос. Песни нашего времени — в коллективном творчестве людей, в братском содружестве, в повышенном чувстве ответственности за свое прекрасное дело. Не это ли рождает и чудеса нашего времени — спутники, лунники, космические корабли?

РАКЕТНАЯ ДИНАСТИЯ

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Письмо инженера-ракетчика

«Помнишь Александра Ивановича (назовем его Носовым), бывшего ведущего испытателя, первопроходца и героя полигона, именем которого названа одна из улиц нашего города? Как-то мы шли с тобой по этой улице, ты спросил у ребятишек, знают ли они, кто такой Носов? Белобрысый паренек ответил: «Это — большой ракетчик». Устами ребенка глаголила истина.

Так вот какая новость. Был у нас один Носов. Теперь их двое. Сын Александра Ивановича Виталий — тоже ракетчик. Окончил военное училище и встал на смену отцу. Профиль у него иной, но суть не в том — мы ведь все в одной «ракетной державе». В то же училище поступил и младший сын Александра Ивановича — Юрий. Значит, будет трое ракетчиков Носовых. Почему трое, если старший Носов погиб? Для нас он остался живым.

Не знаю, как ты воспримешь эту новость, а наш брат ракетчик оценил ее очень высоко. Не как интересный жизненный факт, а как рождение новой традиции. И в нашем, самом молодом виде Вооруженных Сил появились свои династии, свои отцы и дети. Мы считаем: не случайно начало положено Носовым. Тут прямая закономерность. Детей вводят в свой мир отцы. Сыновья усваивают все лучшее, что есть в отцах, и шагают дальше, продолжая их путь.

Почему я пишу тебе о Носовых? Догадался? То-то же… Учти, это не только моя просьба. Всем нам, ракетчикам, кого ты знаешь и не знаешь, хотелось бы прочитать в газете историю рождения ракетной династии Носовых, как наглядную примету нашего времени, пример для нашего брата ракетчика…»

При свете ракет

РАССКАЗ МАТЕРИ, ИРИНЫ АЛЕКСЕЕВНЫ

— С раннего детства дети жили на полигоне, вместе с нами, родителями. Отец всегда был, сколько они помнят, ракетчиком-испытателем. Раньше он воевал, прошел через огни и воды, но это происходило до них, не на глазах сыновей и, конечно, воспринималось подобно сказке или легенде. А что видели, знали сами, отложилось как свое, близкое. Они росли при отцовской опоре, при его постоянном влиянии. Вот из этих-то детских «запоминаний», которые целиком связаны с воздействием отца, и сложилось у них «ракетное убеждение».

Вначале, когда полигон только начинался и еще не успели выстроить большие дома, длинные улицы, мы жили во времянке, на краю поселка. Рано утром Александр Иванович выходил на крыльцо и ждал автобуса. Остановку в шутку прозвали «Носовкой». Виталий всегда его провожал, младший еще был несмышленышем. Посмотришь в окно: стоят вдвоем, обнявшись, ведут «мужской разговор». Подкатывал автобус, наполненный людьми, забирал Александра Ивановича. Виталий долго стоял, провожал его взглядом. Я чувствовала: очень хочется ему поехать с отцом, в этой братской компании ракетчиков, хоть одним глазком посмотреть на таинственные ракеты, что сверкают огнем, летят в небесные высоты, увидеть и загадочное отцовское «государство». Мальчишек всегда влечет тайна.

Нам дали ордер на квартиру в новом доме. Александр Иванович положил его на стол и сказал: «Давайте решать, как с ним поступить». Его мнение: ордер не надо брать. Он повторял упрямо: «Совестно мне». Совестно, как объяснил, смотреть в глаза многосемейным товарищам, какому-то Васе-технику, у которого только что родился сын, совестно перед подчиненными, которые еще плохо устроены. Он апеллировал к сыновьям: «Поживем пока здесь, правда? Вы же не маленькие». Сыновья целиком приняли сторону отца. Чтобы не остаться в «меньшинстве», и мне пришлось проголосовать «за».

Когда подрос Юрий, отца, они стали провожать вдвоем. Вдвоем и встречали. Как только взлетала ракета, они выбегали на дорогу. Раз взлетела ракета, то скоро приедет и отец — верная примета. Увидев его, опрометью кидались навстречу, повисали на его сильной руке. С лица Александра Ивановича слетала усталость, заботы. Ребята знали: сейчас он придумает что-либо увлекательное — то ли потянет на рыбалку, то ли будут возиться с приемником, то ли устроит плавание наперегонки. Он всегда создавал вокруг себя какой-то добрый, веселый, интересный мир.

Как-то приехал гость, старый друг Александра Ивановича. Увидел Виталия, Юрия и ахнул: вымахали, как дубки. Они росли крепышами. Оба по-своему внешне похожи на отца. Александр Иванович ответил:

— Растут… при свете ракет.

Юрий повел плечами: когда ему что-то не ясно, всегда так делает. Паренек он любопытный и прямой.

— Как это… при свете ракет? — спросил он.