Чудаки с Улики. Зимние птицы

Весной выгорела марь, и Акулина огорчалась: неужели вокруг озера пропал голубичник? На глинистом пятачке нашли уцелевший рясный куст. Объели. Акулина повеселела: может быть, и возле озера попадутся редкие кусты…

Солнце начало припекать, из топкой мари поднималась духота, дрожала вдали синим газом.

Василек надоедал Мишутке, поминутно спрашивая, не видит ли тот, наконец, Цветочное озеро?

Мишутка вдруг закричал, что показалась узенькой полоской вода. Людмила тоже увидела озеро, потом Акулина, однако не могли они разглядеть знакомого с детства нежно-розового полыхания цветов. Людмила с тревогой в голосе тоже пристала к Мишутке: да неужели он еще так и не видит с ее плеч лотосы?

— Дайте Мишке очки, — съязвил серьезный Петруша.

— Может, еще не расцвели? — сомневалась Люсямна.

— Что ты говоришь, доча! — отмахнулась свободной рукой мать. — Самая пора. Мишутка-Прибаутка, теперь-то видишь цветы?..

Замученный вопросами, парнишка отвечал: перед ним чистое озеро. Да хоть бабку Акулину посади на плечи Людмиле, все равно ничего не разглядит…

Людмила остановилась на мшистом, пружинящем берегу. Надо бы ей снять с плеч сына, она стоит, держит его за коленки и смятенно смотрит на озеро — ни травинки, ни былинки… Она смотрит на релки — на то ли заветное место привела своих детей?

Перед ней знакомый овальный разлив озера, но лотосы как будто никогда не росли. В голову Людмилы запало сомнение: может, не видела она лотосов наяву, а приснились ей? Может, сказки Акулины представились ей былью?

— Были! Были!.. — с отчаянием твердит Людмила.

Подошли удальцы с Акулиной. Старушка присела на кочку и, отмахивая березовой веткой мошкару, выдохнула:

— А-на-на!..

— Акулина! — пристала Людмила к нанайке, спустив на мох Мишутку. — Ведь были лотосы? Мать твоя видела, ты много раз видела, и я лотосами любовалась. Ведь были, Акулина?..

Старушка смотрела перед собой, мошкару не замечала, не затягивалась трубкой; казалось, ее вовсе не трогала взволнованность Людмилы.

А релки всё плыли куда-то, и молчало озеро. Василек, глядя на затравевший гусеничный след, воображал, что грозный дракон не смог уберечь лотосы и, побитый, опозоренный, уполз в далекие релки умирать. Ничто не могло рассказать, какая трагедия случилась с древними цветами. Людмиле казалось: было непоправимое, настолько страшное, что она своим умом не в силах постигнуть. С лотосами погибло нечто державшее в крепкой спайке мир, дарившее вечность природе. А что же будет теперь?

— Вот и пришли к разбитому корыту, — промолвил Петруша.

Акулина по-старчески тяжело поднялась с кочки и отправилась берегом. Вернулась с черной коробочкой, похожей на перечницу. В коробочке стучали семена лотосов.

— Цветы, однако, ондатры съели, — глухо проговорила нанайка. — Корни у цветов крахмалистые, вкусные…

Людмила расширенными глазами уставилась на Акулину и вдруг нервно расхохоталась. Гигантские динозавры не слопали лотосы, мамонты не выловили своими хоботами, ледник не задавил, а маленькая зверушка, похожая на крысу, уничтожила…

Дети молча ходили у озера, к чему-то прислушивались, чего-то ждали. Сколько чудес рассказывала им мать о лотосе, а привела к пустому озеру. Мать видела живые лотосы, а дети ее, наверно, никогда не увидят, разве на картинке или в кино…

Людмила взяла у Акулины коробочку, потрясла над ладонью, семена из отверстий не выпадали. Тогда с хрустом раздавила и выбрала из скорлупы несколько сморщенных горошин. Она где-то прочла, что лотосовые семена могут веками лежать в иле, могут и неожиданно дать ростки. Мать раздала детям по горошине.

— Бросайте в озеро на счастье. Хоть одно зерно да взойдет. А мы сто лет будем приходить сюда, но дождемся, когда взойдут лотосы! — Ее горошина дробинкой плюхнулась в воду.

К лодке шли устало: донимал зной, и волшебных цветов не повидали, и голубики не набрали. Над травой порхали стрекозы, белыми куделями цвели рябинолистник и медуница. Природа была прежней, но для Людмилы и Акулины она опустела, стала скучной.

Из-за тростника выплыл на оморочке егерь Козликов. На дне суденышка мокрая, замусоренная сеть. Лицо у Козликова, как всегда при встрече с Людмилой, сделалось простовато-стеснительным.

— Далеко ли ходили? — приветливо улыбался егерь.

— На Цветочное, — сухо ответила Людмила. — Голое озеро…

У Людмилы зачерствели губы, в сухих глазах тоска. Села за весла и гребла рывками, сильно.

Егерь с недоумением и жалостью смотрел вслед уплывающей лодке, невольно чувствуя себя виноватым в гибели лотосов.

Ревизия

Председатель Пронькин сидел вечером в правлении колхоза и в который раз уже слушал разговоры-пересуды о непутевой жизни Милешкиных: сам странствует по тайге — может, и верно колышки вбивает на БАМе, а может, разбойничает в темных переулках да шлет домой награбленные деньги; Людмила все никак не простится с детскими забавами; женщина без царя в голове, и в личном хозяйстве у нее ералаш. Доверили амбар — всего на два месяца доверили, — и то успела растранжирить колхозного добра на пятьсот рублей.

— Войны не видала, в поле гнилую картошку с голодухи не собирала, — заявил бухгалтер Евдокимыч сердито, зыркнув через очки на Пронькина, — потому Людка не знает цену рублику и зернышку, потому и живет без оглядки.

— Что ни говори, а честная душа у Людмилы, — заступился председатель, закрывая свой кабинет. — Одна беда: шибко много в ее характере женщины. Где уж нам Людмилу понять.

Пронькин шагал по улице и вспоминал, как зимой товарищ из района читал в клубе лекцию о жизни народов в капиталистических странах, где есть несусветные богачи и в то же время миллионы стариков и детей умирают от голода. Лекция произвела сильное впечатление на слушателей. Старушки, вдоволь натерпевшиеся за свой век, вздыхали и украдкой вытирали глаза. В самую тишину с переднего ряда стульев, где густо копошились ребятишки, встала рослая, красивая женщина — под размахом темных густых бровей жгучие глаза, движения быстры и уверенны. Она вышла на сцену и зло, чуть ли не сквозь слезы, выкрикнула:

— Где наша совесть, люди!.. Там детишки гибнут, — протянула руку куда-то на запад, — а мы лопаем, что душа пожелает, и спокойно дрыхнем…

— Чего ты к нам пристала! — послышался с дальних рядов голос мужчины. — Сами-то едва оперились…

— Тебе ли, Мила, говорить о помощи? — выкрикнула бойкая бабенка. — У самой-то паук на цепи да блоха на аркане.

Колхозники добродушно посмеивались, и Людмила смеялась.

— Ваша правда, — весело призналась она. — Сегодня с последними копейками сбегала в магазин… Так я где живу, милые вы мои?

В советском колхозе «Новый путь». Вот к месту вспомнила… Когда срочно увезли меня в больницу, в район, я полмесяца там пролежала. Меня лечат, а я сохну в тоске и заботах по своим удальцам: как там одни-одинешеньки — без дров, без присмотра? Звоню в сельсовет, мне отвечают: «Болей на здоровье, сорванцы твои не пропадут…» Не долечилась все-таки до конца, убежала домой. А дома теплынь, полы чистые, дети обстиранные, и даже двоек в тетрадках стало меньше, чем было при родной матери. На полке сметана, варенье — чего только не понанесли люди, а хозяйничала в моей избе неуживчивая соседушка Степановна…

— Да что уж вспоминать, — глуховато проговорила дородная Степановна и, зардевшись, смущенно опустила голову.

— Эх, Людмила! — растрогался председатель Пронькин. — Умеешь ты за душу взять, — и обратился к лектору: — Вы завтра не рано уезжаете? Ладно, деньжата у нас есть. Раз такое дело, внесем в пользу Красного Креста по совести и возможности…

С тем и разошлись колхозники с лекции. Утром начали подходить с деньгами. Ни один павловец не остался в стороне. Только не появлялась Людмила Милешкина.

— Народ сагитировала, а сама в кусты, — сказал оживленно бухгалтер. — Поезжайте, товарищ, не придет Милешкина. У ней деньги долго не задерживаются. Как получит сама или перевод от Милешкина, тут и расфукает.

Но лектор медлил с отъездом, он почему-то переживал за Людмилу и верил, что она непременно придет. И не ошибся. Людмила примчалась с удальцами и принесла денег больше всех колхозников.

— Вот! — положила на стол горсть смятых трешниц и пятерок. — На книжке не держим. Продала свой костюм.

— Это сиреневый, который с искоркой? — придержав дыхание, спросил бухгалтер Евдокимыч и снял с носа очки. — Да тому костюму не сто пятьдесят, а четыреста — и то малая цена! Ну, девка, ремня на тебя нет! Интересно узнать, кого ж ты осчастливила?..

Председатель незаметно пришел к избе Милешкиных. Хозяев дома не застал. На кольях забора болталась застиранная детская одежонка; в углу ограды смастерен балаган из свежих веток лещины. К балагану приставлены деревянное ружье и кривая удочка. Увидев на березе странное сооружение: настил, ситцевый полог, над пологом клеенчатый навес, — Пронькин спросил у Степановны:

— Это что такое на дереве?

— Хижина дяди Тома. — Степановна вынесла тазик с водой и тряпку — показушно усердно взялась мыть окна своей избы, — И как это другим делать нечего? Тут в заботах белого света не видишь… А эти… дети природы. Днями бегают по лужайкам, плавают рыбками в речке, а ночами спят на дереве птицами — райская житуха! — тараторила Степановна.

Дед Пискун сидел на лавочке и покрикивал на Степановну:

— Молчи, баба! Береза-то в ребятишках души не чает — всю ноченьку напролет баюкает их да шепчет чего-то. Поверь моему слову, баба, разлетятся из гнезда ребятишки, и береза упадет. Тем она и жива, поди, что нянчит малых. Снимутся Милешкины, и тебя никто уж не повеселит среди деньской суеты — вмиг осунешься, а мне дак вовсе худо будет. Помру…

«Черт возьми! — подумал Иван Терентьевич, — Должно быть, хорошо спать на дереве! Ни комаров тебе и воздух свежий. Дерево качается, поскрипывает, а ты дремлешь и мысленно представляешь себя на корабле в море… И как это я не додумался в детстве переночевать на дереве. Да и теперь не поздно попробовать…»

— А где мой резерв?

За черемухой уметнулся, — охотно отвечала Степановна. — Если желаешь застать Людку дома, приходи к березе до первых петухов; как петухи отпоют, так и слетает она со своими птенцами с насеста.

Пронькин с нетерпением поглядывал в обе стороны улицы и прохаживался. Когда он уже было повернул домой, Степановна торжественно закричала:

— Летит твой резерв, председатель, аж земля под ним гудит!

На улице, густо вздымая пыль, появилась ватага Милешкиных.

Людмила и Василек тащили на себе по вязанке тальникового хвороста, в руках Люсямны бидон, у малышей литровые банки на веревочках, полные черемухи. Мать и ребята зачумазились, выглядели усталыми. Удальцы дружным хором поздоровались с Пронькиным, как с долгожданным гостем.

— Положи-ка свою папочку на крышу сенцев да угощайся черемухой, — приветливо сказала Людмила председателю. — Куда тебе торопиться на ночь глядя, а мы тем временем ужин сварганим.

Подняла дырявое ведро — и в огород; повозилась несколько минут в зарослях осоки и принесла картошки. Василек с ловкостью взрослого парня наломал через колено хвороста. Петруша и Мишутка стаскали дрова к летней печке.

Пронькин был покорён, видя, как дети наперегонки мчались выполнять поручения матери. Никто не приставал к нему с докучными вопросами. Даже самый крохотный, Мишутка, не смотрел на чужого дядю букой. Он приблизился к Пронькину с доверчивой улыбкой и, наблюдая, как тот брал из бидона черемуху, сказал:, — Во-он, дядя, бо-льшая, вон ишо…

— Давай вместе угощаться, — пригласил председатель.

— Не хочу. Я в лесу до шейки налопался.

— А веток почему не наломал?

— Ишь ты какой хитрый! Нельзя. Мама Мила говорит, больно черемухе. Дай тебя дерну за ухо — больно будет?..

Люсямна кликнула к себе Мишутку, тот сразу понял, зачем.

Людмила подхватила с печки ключом кипящую кастрюлю, унесла в избу, за ней потянулись удальцы. Без визга и толкотни расселись за стол: у каждого в одной руке ломоть хлеба, в другой — ложка. И председателя Людмила пригласила ужинать, заметив, что, когда перезваниваются полдюжины ложек, постные щи и сытому покажутся пиршеством.

Глядя на хозяйку, председатель думал, что никогда не знала она нужды и забот, не омрачали ее сердце злые люди. Мало ли женщин, которые бывают непосредственными, умными девчонками, но, повзрослев, отчего-то глупеют, блекнут. Людмила, напротив, внутренне развивается, не утрачивая что-то светлое.

Наевшись, ребята осоловели, из ограды выходили гуськом к березе. Людмила стояла под лестницей, готовая поймать любого, кто, задремав, сорвется с узких поперечин. Забравшись на настил и снимая сандалии, Мишутка, устало моргая, сказал:

— И ты, дяденька, залазь к нам, мы подвинемся.

Пронькин и Людмила присели на нижнюю поперечину лестницы, послушали, как удальцы, словно птицы в тесном гнезде, немного поворковали и затихли. От густых ветвей березы развеивался теплый сладковатый запах. Где-то на краю села мягко потатакивал мотор электростанции. Зажглись на столбах тарельчатые светильники, и сейчас же на яркий свет слетелись мотыльки и мошкара. С крутого берега Кура, где всегда прохладно от быстрой воды и нет комаров, доносился девичий смех.

— Как же так получилось?.. Растрата на складе… — неохотно заговорил председатель. — И ключи, говорят, доверяла…

— Да ты на что намекаешь? — с недоумением взглянула на гостя Людмила. — Кому обворовывать? Все свои… Не скрою, семечки насыпала в кармашки деревенским бурундукам, так не задаром, они уборку в складе делали. Взрослые работники наряд потребовали бы, а я подсолнушками от ребят откупилась. Нанайке Акулине немножко давала в кредит муки… Ты не строй изумленные глаза, Иван Терентьевич, вернет Акулина долг не мукой, так сазанами и карасями, обещала. — В словах Людмилы явная ирония. — Да, еще зимой отвезла на санках два мешка сои в тайгу диким косулям, на колхозной земле пропадали от голода… Вот и вся моя растрата…

— Да при чем тут Акулина и косули, садовая твоя голова! — Наивные ответы Людмилы сердили Пронькина. — Какой прокурор примет к делу косуль!..

— Хватит судачить о растрате. Подумаешь — полтысячи. Нынче разве это деньги! Накоплю и внесу. — И опять загадочно улыбнулась: — Послушай, как девчата смеются на Куре…

Пронькин пожелал Милешкиной спокойной ночи и отправился домой.

Его догнала Степановна и, запыхавшись, спросила:

— Засудят или по многодетности простят?

— Посадят за доверчивость! — выпалил Пронькин и быстро зашагал от сконфуженной женщины.

Ивану Терентьевичу перевалило за шестьдесят, однако не разучился он по-юношески возмущаться и мечтать.

«Завтра на правлении выскажусь!.. — распалилась его седая голова. — Я скажу вот что… Миллионы лет человеки воспитывают в себе любовь и братство друг к другу. Горы стихов написали об этом поэты. И мы, товарищи колхозники, вечно стремимся к добру и взаимной доверчивости. Так? И вот перед нами возникла Людмила Милешкина — плод нашей мечты. Мы породили и воспитали Людмилу, и мы же не узнали ее — засмеялись, запоказывали на нее пальцами. Да еще кто-то из нас не побрезговал воспользоваться простотой Людмилы… Стыдно, нам, товарищи!.. Вот как выскажусь завтра…»

Проводив Пронькина, Людмила поднялась на помост посмотреть, как спят ребятишки. В конце июля выдались лунные, чистые ночи, и ситцевый полог расписали черные тени веток, на клеенку падали крупные капли росы. Людмила сидела перед спящими удальцами и всматривалась в их лица, пытаясь угадать, что им снилось, какие мысли в туманной обволоке навещали детей.

Люсямна, подложив обе ладошки под левую щеку и подтянув к животу колени, удивленно вскидывала точеные бровки — видно, чем-то восхищалась во сне. «Опять летит легкой птицей над кедровым лесом, о котором рассказывал ей отец, — подумала Людмила. — Лети, дочка, сон хороший. После полета во сне целый день бывает настроение крылатое…»

Мишутка почмокал припухшими губами и хихикнул. Каждую ночь прибегает к нему красная с белым хвостом собака и носится взапуски с мальчонкой, танцует на задних лапах, достает из студеного Кура палку. Проснувшись, Мишутка вылазил из полога и звал собаку. Поняв, что никакой собаки нет наяву, затевал от обиды рев. Характером Мишутка был вылитая мать; может, потому и взрослые особенно любили его.

У Васи сосредоточенное, хмурое выражение на лице — наверно, мастерил какую-нибудь игрушку или починял ботинок, и получалось у него не так, как хотел бы, оттого и сердился Василек. Людмила повернула сынишку со спины на бок, подула на его лоб, и лицо парнишки сделалось безмятежно спокойным.

«Еще насердишься, — с грустью подумала мать, — Настойчивым трудно жить…»

Особенно долго она смотрела на лицо Петруши. Этот спал крепко. Вдоволь набегался за день, накупался в Улике, а теперь посапывал без сновидений. Людмила пыталась и не могла представить себе, кого растила в Петруше, какого человека? Загадочный рос мальчуган. Его почти не было слышно, скажет два-три подковыристых слова и опять молчит. Упадет на бегу, расшибет коленку в кровь и лицом не дрогнет. Зато глаза у Петруши были выразительнее иного языка, не по-детски переменчивые, наблюдательные. Бывало, советуется Людмила с удальцами: пойти на рыбалку или в огороде картошку прополоть, а сама посматривает на Петрушу, что он скажет… Или нарядится в новое платье — удальцы ликуют, на все лады расхваливают обновку матери, но та их мало слушает: смотрит на Петрушу, ждет его похвалы. В ребячьих играх мальчуган редко участвовал, любил строить диковинные домики и мосты через ручей. Рыбача на речке, воткнет в берег удилище и смотрит на другую сторону, через луг, на далекий лес, а что держит в уме, не рассказывает. Все Милешкины были непохожие друг на друга характерами, а Петруша так вовсе особенный рос.

Людмила нередко выслушивала от деревенских: «Куда тебе столько их? Двоих бы хватило, а то четверо, да еще, гляди, принесешь…» Людмиле никогда не мешали дети. Наоборот, рождения каждого ребенка она ждала с нетерпением, как после долгой, нудной зимы прихода лета, как цветения сада и вскрытия реки. Чувствуя ребенка в себе, Людмила не беспокоилась, что с ним делать и как его вырастить, ей хотелось только поскорее увидеть его. Он должен родиться не похожим на братьев и сестренку, на отца и мать — ни на кого! Она всегда ждала необыкновенного ребенка. Ребенок рождался, и Людмила не могла себе представить жизни без него. Ей казалось: не дай бог, умри ее ребенок, и во всем свете настанет великое опустение, без весен и любви. С появлением каждого младенца открывалось ей в природе, в людях многое по-новому; утреннюю речку и росный луг она чувствовала как-то острей, ко всему на свете становилась еще отзывчивей. Ей казалось, что без детей не смогла бы видеть озерко с ротанами и утятами кряквы, следы зверей на снегу, и не испытывать бы Людмиле полным сердцем жизнь. Она радовалась своей судьбе и не хотела ничего лучшего, вот если бы еще Милешкин не летал по БАМу…

Нагляделась вдоволь на спящих удальцов мать, намечталась о их будущем и прилегла вздремнуть, пока еще на ветреном берегу Кура молодежь хороводит.

Часа через два проснулась бодрой, как умылась. Умела просыпаться среди ночи легко — научили дети и должность сторожа. Не татакал мотор электростанции, и смолкли молодые голоса, с веток березы на клеенку полога по-прежнему ритмично падали крупные капли росы. Было так же светло, луна вычертила на пологе замысловатые узоры.

Людмила поправила тугие волосы, надела сатиновые шаровары, шерстяную кофту и вылезла из полога. Держась за жердинку, она зачарованно смотрела на безмолвное село и жалела, что не стояли рядом с ней ребятишки. Они тоже увидели бы огромную золотую луну, необыкновенно тихую, и белые от росы березу, огороды, крыши домов… Высокие подсолнухи напоминали Людмиле остановившихся в изумлении странников.

Она спустилась с помоста по громко скрипящей лестнице, напилась в доме воды из ведра, плеснула две горсти на лицо и, поеживаясь от прохлады, пошла через свой огород к амбару.

Видит она: кто-то сидит на крыльце. Уж не грезится ли ей? Да, сидит и курит.

— Здорово были, Людмила! — По голосу женщина узнала егеря Козликова. В ногах его мешок с чем-то. — Не бойся, я тебя жду.

— Здравствуйте, если не шутите. Подходящее место нашли для курения. Подпалите склад. Семь бед — один ответ. — Людмила присела на щербатую ступеньку.

Егерь затянулся несколько раз, поплевал на окурок, бросил и растер каблуком болотного сапога с засученными голенищами.