Похождения нелегала

Мама всё умилялась и звала меня полюбоваться, как черный Тишка сидит, тряся хвостом, на краю белого стульчака.

С этого беззлобного веселого существа я и задумал начать создание своего собственного мини-зверинца.

Но меня ожидала полная неудача.

Как только я первый раз дисминуизировался в присутствии Тишки (просто для пробы, чтоб психологически подготовить его к дальнейшему), ласковый котенок словно осатанел: шерсть его вздыбилась, он зашипел, потом завыл неожиданно толстым дурным голосом, боком-боком отскочил к закрытой двери, стал прыгать на нее — и, озираясь на меня, подвывать. Уши его прижались, как у рыси, на них даже как будто выросли кисточки, глазищи стали косые и совершенно бешеные.

Честно говоря, я испугался и прекратил эксперимент.

После этого Тишка совершенно переменился: стал диким, царапучим, гадил где попало, при моем появлении начинал шипеть и прятался в дальние углы, где я не мог его достать.

А я и не пытался. Мне стало ясно, что моим грандиозным планам не суждено осуществиться: видимо, животные болезненно переживают нарушения масштабной иерархии.

Можно себе вообразить, как реагировал бы на мою дисминуизацию бенгальский тигр.

Так что о цирковой карьере пришлось позабыть: что это за цирк без своего зверинца?

В конце концов мама решила, что Тишка взбесился, надела рукавицы, отловила его и куда-то унесла.

На память о цирковых моих фокусах остался только крохотный, наперсткового размера будильник: мама обнаружила его и долго удивлялась. Я соврал ей, что нашел эту штучку на улице.

Вообще меня мучило то, что я ни с кем, решительно ни с кем не могу поделиться своим опытом.

Сверстники — народ безжалостный: доверься я им — они живо превратили бы меня в объект настольных игр.

Страшный сон преследовал меня до самого окончания школы: будто одноклассники гоняют меня остро отточенными карандашами по парте и в жутком смехе разевают красногубые рты.

Это был, как оказалось впоследствии, пророческий сон.

7

Я не хочу сказать, что у меня вовсе не было ни приятелей, ни подружек. Однако приятели смутно улавливали, что я от них что-то скрываю, что я не вполне такой, как они: одних это злило ("Много о себе понимает, а, спрашивается, на каком основании?"), другие сторонились меня, как больного ("Да ну его, мутный какой-то"), третьи старались допытаться, нащупать слабинку, подловить — и уж потом вдоволь поиздеваться.

Помню, один записной наш остряк язвительно сказал:

— Огибахин? Да у него всегда такой вид, как будто он портянки украл.

К этой теме он вернулся еще раз, и, чтобы отвадить его от подобных шалостей, я был вынужден прибегнуть к физическому воздействию: разбил ему нос, а он мне очки. Да, тогда я уже носил очки: зрение от дисминуизации портится.

Что же касается подружек, то я не без оснований предполагал, что они отнесутся к моему дару пренебрежительно.

Совсем другое дело, если б я мог увеличиваться в размерах, это по-мужски, по-суперменски, таким кавалером можно даже гордиться… но увеличиваться мне, увы, не дано.

Первая же одноклассница, которой я в минуту телесной близости всё из благодарности рассказал, отреагировала, мягко говоря, неадекватно. Почти как Тишка.

Это было в кино, мы с ней сидели на последнем ряду и ласкали друг друга в темноте, становясь всё смелее и смелее.

О соседстве других зрителей мы как-то не думали, я и сейчас не могу припомнить, был там кто-нибудь по соседству или нет.

Может, и были, но занимались тем же самым.

Вот тогда я и сказал ей шепотом:

— Хочешь, я уменьшусь и заберусь к тебе вот сюда?

Стефа слушала вполуха, поглощенная своими ощущениями, и я, осмелев, продолжал рассказывать ей о своем даре.

— Дурак! Пусти, дурак! — прошипела вдруг Стефа, вскочила и стала пробираться к выходу. Я не поспешил за нею только потому, что мне нужно было еще привести в порядок свой костюм.

Хорошо еще, что головкой Стефа была слабовата, не вполне поняла мои откровения и уж тем более не могла их связно пересказать.

У товарок от ее лепета создалось впечатление, что в сексуальных делах я какой-то особо изощренный садист, и многие девочки стали поглядывать на меня вопросительно-туманными взорами.

Мне оставалось лишь закрепить за собой эту даром доставшуюся репутацию, что я и сделал, напустив на себя сардонический вид и научившись сквозь зубы отпускать скабрезные реплики.

— Ну, Огибахин — он циник, — такая пошла про меня молва, благополучно перекочевавшая за мною из школы в вуз, из вуза в трудовой коллектив. — Холодный и безнравственный тип.

Я всеми силами поддерживал эту худую, но спасительную славу, что было нелегко хотя бы потому, что на самом-то деле я был не циником и не сардоником, а очень робким человеком.

8

Прошу простить за откровенность, но ужас непроизвольной дисминуизации подстерегал меня именно в минуты интимной близости, а это, согласитесь, смелости не прибавляет.

Напряжение, которое я испытывал в момент ухода в малый мир, имело глубинную биологическую природу того же уровня, что и инстинкт продолжения рода.

Вот почему, когда я видел женщину, которая мне нравилась, меня охватывало мучительное желание дисминуизироваться, спрятаться в складках ее одежд, и это привносило в мои отношения с прекрасным полом сковывающую сложность.

Мой детский кошмарный сон о тараканьих играх на парте постепенно был вытеснен другим, взрослым и оттого еще более жутким.

Если верить Максиму Горькому, нечто подобное мучило Льва Толстого.

Будто бы я, дисминуизированный почти до предела, спускаюсь от колена вниз по обнаженному бедру лежащей молодой женщины, а она, приподняв голову, с ласковой улыбкой следит за моим продвижением.

Я знаю, чего она ждет, я сам спешу туда же, но, увы, дорога для меня слишком длинна. И вдруг прекрасное лицо женщины по-кошачьи искажается, глаза бешено скашиваются к вискам, и, обнажив острые зубы, она начинает злобно шипеть…

9

По зрелом размышлении я пришел к выводу, что мой дар не просто бесполезен, но смертельно опасен: подобно эпилепсии с ее внезапными приступами, он угрожает моей жизни и моему социальному положению.

В самом деле: что я от него имею, кроме страха перед животными, стыда перед женщинами и неспособности дружить?

Ничего.

Следовательно, первейшая задача моя — по возможности забыть о нем, как о детской болезни, как о невидимой ветрянке, которая была и бесследно прошла.

Увы, многократные опыты над собою сыграли пагубную роль: проклятый дар врос в меня, стал частью моего естества, и забыть о нем я имел меньше шансов, чем шестипалый — о лишнем пальце на ноге.

Значит, надо научиться управлять своим состоянием, установить над собою жесткий, абсолютный контроль.

Запретить себе делать это. Внушить себе, что это глупо и стыдно. Думать — можно, пожалуйста, размышляй сколько угодно, но ставить над собою опыты — не смей.

Это было, поверьте, непросто: создалась уже навязчивая привычка, стоило только остаться одному.

На реализацию этого запрета я бросил все свои силы, все свои душевные ресурсы. Округленно говоря, растоптал в себе то, что меня от других отличало.

Жить стало легче, хотя и скучнее.

Впрочем, я не давал себе тосковать: с беспощадной методичностью предписывал всё новые и новые мышечные и умственные нагрузки.

Раз уж я такой, как все, и ничем особенным теперь не выделяюсь, — значит, надо выделиться, надо отличиться, надо обыграть сверстников на их собственных полях.

Если школу кончать — так с медалью, физмат — так уж с красным дипломом, работу найти не просто в Москве, но в своем университете. И если уж быть вузовским преподавателем, то непременно остепененным.

10

Физику я выбрал тоже из стремления превозмочь свой проклятый дар. Если понять означает преодолеть, то я должен разобраться в физической природе того, что со мной происходит.

Понять не "как это делается", а "почему это в принципе возможно".

В старших классах и на студенческой скамье я много об этом размышлял.

Вот примерный ход моих тогдашних размышлений (излагаю грубо, вкратце и вчерне).

Если всё, на что я способен, только кажется мне, то тогда я психически болен.

Но в таком случае и котенок Тишка, единственный в мире живой свидетель дисминуизации, — тоже душевнобольной, что, простите, навряд.

И моя мама, державшая в руках мини-будильник, — совершенно здравомыслящий человек.

Кстати, будильничек до сих пор исправно ходит и очень мелодично звонит.

Значит, что?

Значит, материальные, в том числе и живые объекты при определенных условиях (не будем уточнять, при каких) могут менять свою массу, полностью сохраняя структуру и все остальные свойства.

Допускают ли это физические законы?

Допускают: любому ребенку известно, что масса зависит от скорости ее движения и что при достижении скорости света, к примеру, масса космонавта должна стать бесконечно большой.

Что при этом случится с разумом космонавта — релятивисты понятия не имеют. Так и отвечают: "А хрен его знает".

Мировая общественность как-то свыклась с этим наглым ответом, а по сути махнула рукой.

И напрасно.

Взять бы их за грудки, встряхнуть хорошенько и спросить: "Так во что превратится космонавт, достигнув скорости света? Может быть, в световую вспышку? Так и скажите".

Не скажут, потому что не знают.

А не знают потому, что всё это чушь.

Скорость тут ни при чем.

Все мы вроде бы летим сквозь пространство с гиперсветовыми скоростями, складывающимися из скоростей Земли, Солнечной системы, нашей Галактики, метагалактики, да и всей тряхомундии в целом. Но никто не размазывает свою массу по пространству. Потому что никто не летит никуда. Даже космонавты-астронавты, никуда они не летали и не полетят, лучше б не морочили людям голову.

Неподвижных тел в природе нет. Как и подвижных.

Придорожный валун, который лежит на своем месте испокон веков, на самом деле тоже летит вместе с нами.

Да и не валун это вовсе, а всего лишь комбинация волн.

Как и я, как и вы, господа: все мы — прихотливые сочетания волн.

Вообще вся материя — это волновое движение. Рябь, летящая по бесконечной зеркально ровной глади.

По глади вакуума.

И на самом-то деле не летящая никуда.

Никаких заданных размеров материя не имеет.

То, что мы называем ее размерами, — всего лишь частота и амплитуда волновых колебаний, которая поддается воздействию любых импульсов, в том числе и сверхслабых.

Впрочем, об этом я могу рассуждать часами.

И не только рассуждать: две моих статьи на эту тему напечатаны были в университетских ученых записках.

— Что это вы, Анатолий Борисович, накропали такое заумное? — с досадой сказала мадам завкафедрой. — Прочитала — и ничего не поняла.

— Кому надо — те поняли, — ответил я.

И это была чистая правда: видные физики-теоретики откликались на мои публикации очень благосклонно.

Передо мной открывался путь в целевую аспирантуру, в докторантуру, да что там — просто в большую науку.

Но о научной работе пришлось позабыть, поскольку в скором времени вся жизнь моя пошла кувырком.

Да, пошла кувырком. По вине проклятого дара.

Глава третья. Падение

11

У нас на кафедре появилась новая лаборантка, девушка необычайной, неземной красоты — по крайней мере, я так думаю до сих пор, хотя повидать и пережить успел многое.

Женская красота, знаете ли, не есть понятие объективное, это чье-то (иногда массовое) представление о красоте.

Так вот, внешность Ниночки в точности соответствовала моему личному представлению о том, что такое неземная женская красота.