Тель-Авивские тайны

«Интересно, за кого она нас приняла? — смягчаясь, включился в игру Дунский. — За народных мстителей?».

«Жаль, что она ошиблась, — вздохнул Давидка. — А я бы ей отомстил! Ох, как бы я ей отомстил!».

«А за что бы ты ей отомстил?».

«Не знаю, но наверняка было за что!» — не унимался Давидка.

И тут Номи впервые за это утро открыла рот:

«Я расслышала, как она вчера сказала в телефон что-то, вроде — они меня нашли!».

«Что же ты мне вчера это не рассказала? — взвился Давидка. — Сейчас же вернемся, и я притяну ее к ответу!»

«Опоздали, — разумно возразила Габи. — Они ее увезли в черном «Мерседесе» сразу после нашего ухода. Мы с Номи сами видели».

«Опоздали, так опоздали, — охотно смирился Давидка. — Зато теперь мы можем от души любоваться природой: учтите, мы сейчас проезжаем по дорогам шварцвальдского леса, а это одна из жемчужин мирового пейзажа».

«Куда мы, собственно едем?», — всполошился Дунский.

«В Базель через Фрайбург, так что один собор вам все же удастся осмотреть. При условии, что вы уговорите Номи хоть что-нибудь съесть. Какой смысл уморить себя голодом из-за этих негодяев?»

Откинувшись на сиденье, Номи отчужденно молчала, в складке ее губ застыла та особая непреклонность, которая просыпается порой в очень мягких людях. Время от времени Габи сталкивалась с такой непреклонностью у особо нежных и впечатлительных студентов, и понимала, что победить ее можно не лобовой атакой, а только хитростью.

«Остановись возле первого же большого супермаркета», — попросила она Давидку при въезде во Фрайбург, и

выскочила почти на ходу, не дожидаясь, пока тот затормозит. Было непросто разобраться в чужом супермаркете, где все продукты носили незнакомые имена, написанные по-немецки, но она справилась, потратив на это Бог знает сколько времени. Нетерпеливый Дунский дважды забегал в магазин и делал ей отчаянные знаки, но она отрицательно качала головой и продолжала поиски, которые увенчались двумя баночками французского йогурта, пакетиком итальянского сыра и пачкой швейцарского печенья.

Номи сразу согласилась съесть йогурт с печеньем, опровергая этим ехидные нашептывания Дунского, что она просто разыгрывает комедию для доверчивого мужа. Удовлетворенный Давидка припарковал «Опель» на площади перед собором и, оставив Номи в машине, они втроем отправились осматривать эту грозно таранящую октябрьские тучи кроваво-красную громадину.

Хоть собор был тоже готический, как и Страссбургский, он по духу принципиально от того отличался. Страссбургский был нежно-розовый и воздушный, он возносился к небу легко и весело, словно был построен не из камня, а из сливочного крема. Фрайбургский же, сложенный из местного красного гранита, поражал захватывающей дух высотой и свирепостью высеченных из того же гранита химер, причудливо рассеянных по его стенам, башням и карнизам. Прикрепленная у входа эмалевая табличка рассказывала, что на создание этого архитектурного чуда ушло более трех столетий, причем каждый последующий строитель старался превзойти предыдущего как размером башен, так и качеством их резных украшений.

Внутри собора царили мрак и холод, наводящие на мысль о полярной ночи и вечной мерзлоте. Ни мраку, ни холоду были нипочем дрожащие лепестки пламени сгрупированных в маленькие светлые островки свечей, которые только подчеркивали превосходство сил тьмы над силами света. Несоразмерный с человеческим ростом гигантский купол терялся где-то высоко-высоко над головой, так что мгновенно продрогшая до костей Габи почувствовала себя ничтожной пылинкой в космическом пространстве. Она захотела было для самозащиты купить и поставить среди других свою свечку, но зоркий Давидка ей не позволил:

«Ты тут ни при чем, это их дела!»

Габи смирилась с его запретом, но взамен потребовала, чтобы они немедленно покинули этот краснокаменный морг. Дунский попробовал было возразить — он, дескать, не все еще рассмотрел, но Давидка поддержал Габи, ссылаясь на то, что ехать предстоит далеко, до самого Милана, где их поджидает еще один прославленный собор.

Дорога до Милана и впрямь оказалась долгой и утомительной, однако на все жалобы Габи Давидка справедливо возражал, что всякий, желающий комфорта, должен останавливаться в банальном отеле «Интерконтиненталь», а не искать острых впечатлений на всяких аристократических виллах.

Проведя несколько ночных часов в маленькой придорожной гостинице, они рано утром пересекли итальянскую границу и к полудню с трудом нашли место на огромной городской стоянке неподалеку от миланского собора. Этот собор и не помышлял возноситься к небесам, он прочно упирался в землю всей своей многотонной мраморной массой. Перед входом, на просторной, засыпанной обертками от мороженого и мастика площади бурлил яркий карнавал вполне земной народной жизни — веселые толпы под звуки шарманки покупали пирожки, булочки и сосиски, а вороватые цыганки предлагали за гроши предсказать любому его ближайшее и далекое будущее. Габи с успехом отбилась от очередной цыганки и направилась было ко входу, как вдруг Дунский сжал ее локоть:

«Ты только глянь на эту настенную резьбу! Ничего особенного не видишь? А ты присмотрись, присмотрись!».

Габи прищурила глаза, присмотрелась и ахнула. Серовато-белые стены собора были густо усеяны вырезанными из камня миниатюрными сценками, каждая из которых представляла собой выразительное изображение пытки или казни. Десятки вариантов подвешивания за руки, за ноги и за шею чередовались с десятками вариантов отрубания или отпиливания конечностей. Их сменяли сцены сжигания одних несчастных на кострах разнообразных форм и размеров или кипячения других несчастных в котлах, кастрюлях и сковородках.

«Что это — воплощение мечты садиста?», — спросила она.

«Скорей всего, это муки различных святых, что не исключает и воплощения мечты садиста, — пожал плечами Дунский. — Пошли-ка пообедаем, вид чужих страданий разжигает во мне аппетит».

Они нашли маленький ресторанчик, запили спагетти алла горгонзола бутылкой кьянти и отправились дальше. С ослепительной скоростью мимо Габи замелькала Италия, — город за городом, церковь за церковью, дворец за дворцом, мосты через реки и реки под мостами, святые в золоченных овалах, золоченные овалы, обрамляющие святых, и рестораны, рестораны, рестораны, полные кьянти, спагетти, равиоли, тортеллини и ньокки.

Когда они добрались до Венеции, Дунский невидящим взглядом окинул парад голубей на площади святого Марка, и шепнул Габи на ухо:

«Я сыт искусством по горло. Еще один памятник архитектуры, и меня стошнит у всех на глазах».

«Меня тоже, — обрадованно согласилась Габи. — Давай сбежим куда-нибудь в горы».

«Не поможет — в этой стране даже горы построены по архитектурным проектам, Но у меня есть идея. Я почитал путеводитель и обнаружил, что Триест гордится одной из

самых глубоких в мире сталактитовых пещер. Давай смотаемся в Триест, он тут рядом. Путеводитель утверждает, что спуск в эту пещеру напоминает дантову дорогу в ад», — архитектура могла надоесть Дунс-кому, но литературные аналогии никогда.

«О чем вы шепчетесь? — полюбопытствовала Номи, на миг оторвавшись от создания очередного фотошедевра. — Надеюсь, Алекс еще не просится в ресторан?»

«Нет, нет, мы просто обдумываем, как от вас сбежать», — сказала Габи в шутку, в которой, как всегда, таилась доля правды.

Номи же, как всегда, шутки не заметила, — у них в семье Давидка ведал шутками за двоих. Зато она сразу ухватилась за долю правды:

«Напрасно стараетесь. Мы сами уже обдумали, как отправить вас обратно в Страссбург».

«Что значит — отправить? — уточнил филологически чуткий Дунский. — В письме, что ли».

«Ну, зачем же в письме? — как всегда серьезно отозвалась Номи. — В поезде, конечно».

Тут пришла очередь Габи терять чувство юмора:

«В каком к черту поезде, если у нас есть машина?».

«Машину мы решили сдать, ведь вы с Алексом все равно не умеете водить».

«Сдать — и что?» — начал осторожно прощупывать почву Дунский.

«И улететь домой из Венеции. Давидка как раз побежал выяснять, можно ли поменять наши билеты».

Действительно, Давидка как-то незаметно затерялся в толпе, Габи думала — пошел искать туалет. А он, значит, побежал выяснять насчет билетов!

«И наши тоже?» — спросила она довольно тупо, поскольку только что речь шла о поезде.

«Ну, зачем же вам терять столько денег — это наверняка стоит дорого. Вы спокойно можете проехать через Германию и даже заехать в ваш любимый Баден-Баден».

«Но мы же заплатили»... — начал было Дунский, но Номи поспешно его перебила:

«Вы не беспокойтесь, деньги и за машину мы вернем, так что вам хватит на проезд в поезде и даже еще останется. Давидка уже выяснил, сколько стоит билет через Мюнхен».

Уже успел выяснить, какой, однако, шустрый! Через пару минут шустрый Давидка прискакал, слегка запыхавшись, и по их растерянным лицам догадался, что Номи уже посвятила их в план насильственной разлуки. Он быстро разъяснил им все недосказанные Номи преимущества такого решения, и только посетовал, что так и не успел постричь Габи, пообещав обязательно сделать это в Тель-Авиве.

«Так даже лучше — твои волосы еще немножко отрастут, а из длинных волос всегда легче сделать короткие».

«Откуда ты знаешь, что они отрастут?» — не выдержала Габи.

«Все мое счастье состоит в том, что волосы отрастают обязательно».

На этой счастливой ноте они расстались, предварительно пересчитав возвращенные им Давидкой деньги, и уже через час стояли в тамбуре переполненного итальянского поезда, который вез их в Триест. Похоже, никаких других достопримечательностей в Триесте не было — все придорожные щиты указывали только на пещеру. Так что они без труда отыскали маленькие вагончики, которые везли желающих ко входу в это восьмое чудо света.

Вступив внутрь сумрачного пространства, уходящего из-под ног куда-то в бездну, Габи почувствовала, что ее фантазии не хватило бы, чтобы представить то, что она увидела. Медленно-медленно, человеческий поток в полном безмолвии стекал по ступеням вниз, к центру земли. Было слышно только напряженное дыхание и мягкое шарканье многих подошв по шершавому камню. Время от времени рассеянные лучи редких настенных светильников выхватывали из толпы отдельные темные силуэты, наклонно спускающиеся в никуда. Хоть никаких запретов не было, никто не произносил ни слова — это безмолвное движение теней и впрямь могло бы быть спуском в ад.

Наконец где-то под ногами появилось смутное зеленоватое сияние. Габи хотела было рвануться вперед, к свету, но это было невозможно — никто вокруг нее не ускорил шага. Она вцепилась в напряженный локоть Дунского, пытаясь сообразить, сколько времени продолжалось это неуклонное движение вниз:

«Как ты думаешь, там, внизу, есть выход, или придется весь этот путь пройти обратно?».

«Надеюсь, что есть», прошептал Дунский. Две-три головы укоризненно качнулись в их сторону, и они смолкли.

Призрачное сияние все разрасталось, постепенно обретая форму окруженного зубчатыми скалами зеленоватого озера, усеянного множеством островов. По мере приближения острова превращались в замки и крепости, — некоторые стояли на земле, некоторые плыли по поверхности воды, некоторые свисали с миниатюрного небосвода, распростертого над озером.

Когда они подошли совсем близко, оказалось, что никакого озера нет, а есть неровное дно, по которому рассыпаны башни, деревья и фигуры удивительных форм и очертаний. Навстречу этим монстрам, растущим из земли, со сводчатого потолка спускались другие, не менее причудливые, переливающиеся всеми цветами радуги в серебристых лучах настенных светильников. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что вода на дне все же есть, только не в виде озера, а в виде маленьких лужиц, поблескивающих у основания каждой, покрытой прозрачными каплями фигуры. Свисающие с потолка химеры тоже были покрыты испариной, стекающей с них вниз медленными ручейками.

Все это неправдоподобное зрелище было убедительно живым — оно дышало, вздыхало, чавкало, барабанило каплями по камню. Преодолевая головокружение, Габи потянулась пощупать чешуйчатого дракона, распростершего над ее головой четыре ассиметричных крыла. И тут же отдернула руку, наткнувшись на чьи-то чужие пальцы, ощупывающие дракона с другой стороны. Вслед за пальцами из зеленоватого сумрака выступило лицо, крупное, костистое, с жестким подбородком.

Габи вгляделась и отшатнулась — это была старуха из виллы Маргарита! В первый миг Габи почудилось, что дух старухи преследует ее и наконец настиг в этом мрачном подземелье. Но старуха тоже узнала Габи и тоже отшатнулась, наглядно опровергая идею духа-преследователя. Она круто развернулась и почти побежала к началу лестницы, в первом пролете состоящей не из ступенек, а из продольных вытянутых террас, полого поднимающихся одна над другой. Габи завороженно шагнула ей вслед. Старуха почувствовала это и на первой террасе резко обернулась:

«Чего тебе от меня надо?» — прошипела она по-польски и быстро зашагала наверх. Походка у нее была бравая, слишком бравая для ее лет.

Габи огляделась в поисках мужа, но он куда-то исчез. « Как всегда, в ответственную минуту!» — с раздражением подумала Габи, прекрасно понимая несправедливость такого суждения. И тут же увидела его совсем рядом, в тени непомерно разросшегося то ли кактуса, то ли баобаба. Дунский тоже заметил ее и даже угадал ее мысли:

«Я думаю, это то самое древо познания, за которое Адама и Еву выгнали из рая».

Но Габи не дала ему углубляться в библейские аналогии, она прижалась к нему и выдохнула ему в лицо: «Только что я встретила старуху!».

«Какую старуху — пиковую даму?».

Он ничего не помнил, литературные страсти были ему важней житейских.

«При чем тут пиковая дама? Старуху Маргариту из Баден-Бадена!».

«Она выросла из-под земли или спустилась с потолка?».

«Ты не понимаешь? Я столкнулась с настоящей, живой Маргаритой. Носом к носу! Она вся перекосилась от страха и помчалась от меня вверх по лестнице!».

«Трудно представить, чтобы дама ее возраста могла мчаться по лестнице, да еще вверх!».

«Я не знаю, как далеко ей удалось убежать. Но первые два пролета она проскакала бойко, и даже крикнула мне на прощанье — чего тебе от меня надо?».

«На каком, интересно, языке она тебе это крикнула?».

Дунский все еще ей не верил.

«Представь себе, на польском!».

«Но ты же не знаешь польского!».

«Знаю достаточно, чтобы понять такую простую фразу».

Гид уже начал собирать их группу для подъема наверх и они, взявшись за руки, двинулись обратно — никакого другого выхода внизу не оказалось. Чем дальше они поднимались, тем менее вероятным казался Дунскому рассказ Габи о старухе, убегавшей от нее вверх по лестнице.

«Тебе просто померещилось, — шептал он ей на ухо. — В таком месте и при таком освещении черте что могло привидеться».

Но когда они выбрались наверх, с площадки перед входом в пещеру выехала машина скорой помощи и с громким воем покатила по шоссе в город.

«Что случилось?» — спросила Габи служителя, в надежде, что он поймет ее английский.

Однако служитель недаром коптил небо у входа в самую глубокую в мире сталактитовую пещеру — он ответил на бодром английском:

«Какой-то старой даме стало плохо на лестнице, и она упала в обморок. Хорошо, что ее во-время обнаружили и вытащили наверх, пока она еще дышала».

В Венецию они возвращались в полном молчании. На этот раз им повезло, и они успели захватить два места в битком набитом туристами вагоне второго класса. Габи сидела, в изнеможении откинув голову на истертую тысячами других голов спинку и с трудом сдерживая слезы. Наконец, Дунский не выдержал и спросил:

«Ты что, жалеешь эту мерзкую старуху?».

Но она не знала, кого она жалеет, скорей всего, себя — зачем именно на ее пути дважды встретилась вилла Маргарита, зачем именно ей дважды встретилась старуха, зачем именно ей дважды встретилась Зара, зачем ее так жестоко бросил Дунский, зачем ее так жестоко бросил Эрни? Зачем, зачем, зачем?

Дунский бессердечно смахнул ее слезы и объявил, что все же имеет смысл пару дней погулять по Венеции, раз их уже сюда занесло — кто знает, когда такой случай представится опять. И нечего жалеть деньги, снимем разок хороший отель, все равно эти деньги шальные, и вообще, о чем жалеть, если мама уже умерла?

Тут пришла очередь Габи смахивать слезы Дунского, но она сделала это не так бессердечно, хоть ее всегда раздражала его чрезмерная привязанность к маме — она вычитала в одной психологической книжке, что хорошие сыновья редко бывают хорошими мужьями. Тут поезд прибыл в Венецию, где они погрузились в гондолу и приплыли в пятизвездочный отель «Бенедетто». В «Бенедетто» они, перешагнув через деньги, сняли номер с двумя огромными окнами, выходящими на горбатый мостик над каналом.

Очень скоро обнаружилось, что в месторасположении отеля над каналом нет никаких преимуществ, а есть лишь сплошные неудобства — вода под грациозным мостиком воняла гниющими водорослями, и хорошо, если только водорослями, а главное, всю ночь напролет туда-сюда по каналу проплывали гондолы, нагруженные веселыми пассажирами, бренчащими на гитарах и поющими во всю глотку.

После мучительной бессонной ночи они решили, что сыты Венецией по горло, и отбыли вечерним поездом на Мюнхен, намереваясь назавтра после полудня опять оказаться в Баден-Бадене.

«Но больше никаких фокусов, снимаем обыкновенный отель с самым обыкновенным названием», — предупредил Дунский. Так они и сделали — зашли в туристский центр и выбрали заурядный кирпичный домик со скромным названием «Альтбаннхоф», то-есть, «Старый вокзал». До казино, где Достоевский просаживал приданное жены, было рукой подать, да и до парка, в котором на самом почетном месте красовался бюст Тургенева, тоже.

Они решили, что в день приезда идти в Термы Кара-каллы не стоит, и отправились гулять по парку. Парк представлял собой широкую, усеянную крупными старыми деревьями травяную ленту бесконечной длины, окаймленную с двух сторон небольшими, утопающими в цветах, дворцами. За время их поездки по Италии октябрь распоясался во-всю, — он почти догола раздел деревья и почти до минимума свел световой день. Однако цветы пока пощадил — оставил их на расправу ноябрю. И они в благодарность за поблажку полыхали со всех сторон мучительной предсмертной красой, поражающей даже в упавших на парк сумерках, ничуть не рассеянных неярким светом редких, окутанных туманом, фонарей.

От всего этого на Габи снизошла неизъяснимая благодать, которая, как видно, не обошла своей милостью и Дунского — он с непривычной лаской обхватил плечи Габи и притянул ее к себе. Они пошли дальше, обнявшись, — под ногами шелестели осенние листья, где-то совсем близко перекатывала гальку бурная горная речка.

И вдруг мимо них стремительно заскользили какие-то смутные тени, — одна, другая, третья. Они словно летели над землей, над опавшими листьями и умирающими цветами. Трепещущий на ветру фонарь выхватил на миг из сумрака женский силуэт в спортивном костюме, вооруженный лыжными палками, за ним следующий, за ним еще, еще, и еще.

«Амазонки!» — воскликнул очарованный Дунский и простер им вслед руку, словно хотел остановить мгновение. Но амазонки уже скрылись в темной глубине парка, так же бесшумно, как и появились.

«Или ангелы смерти», — печально предположила Габи.

«Не надо о грустном», — попросил Дунский и попробовал снова притянуть Габи к себе, но лирическое настроение уже было нарушено, она твердо отстранилась и сказала, что пора возвращаться в отель.

Наутро, по дороге к Термам, они опять наткнулись на стайку амазонок, — или ангелов смерти? — которые скользили вдоль бульвара отталкиваясь от земли лыжными палками. Все они, как на подбор, были рослые, с прямыми спинами, их крепкие ноги в кроссовках двигались слаженно в такт сильным взмахам лыжных палок. Габи с интересом посмотрела им вслед:

«Нет ли среди них нашей Маргариты?» — предположила она. И предложила сначала сходить взглянуть на злополучную виллу.

«Далась тебе эта вилла!» — пожал плечами Дунский, но все же согласился. Они пересекли окаймляющую бассейны зеленую лужайку и остановились перед полукруглыми ступенями, ведущими к парадной двери виллы. Она выглядела хмурой и нежилой, шторы на всех окнах были плотно задернуты.

«Давай позвоним!» — расхрабрилась Габи.