Прямая речь

1988 г.

* * *

У меня практически нет свободного времени. Уже шесть лет работаю без перерыва и отпуска. Определенного режима дня нет, потому что снимаюсь то в одной, а иногда в двух-трех картинах одновременно. Плюс театр и житейские хлопоты. Домой прихожу за полночь. Семьи почти не вижу.

Но жаловаться грех. Я боюсь отдыха. Ну, высплюсь, почитаю, потом начну прислушиваться: что-то телефон молчит…

1984 г.

* * *

Конечно, я снимаюсь и в дурном кино, где вообще ничего не удается сделать. По причине того, что нужны деньги, и это не секрет. Ведь, если есть семья, ее надо кормить. В плохих картинах я стараюсь, конечно, сниматься пореже, ну, а если уж приходится, то пытаюсь выбрать что-то поинтереснее.

1988 г.

* * *

Всегда есть высота, которая не дает забыться, заставляет помнить, что надо сделать, что еще не сделал. Иногда, бывает, так жаль собственной жизни, иногда, кажется, все мы исполняем не свои, а чьи-то функции, бежим наперегонки с людьми, с которыми тебе и стыдно, и не нужно соревноваться. Не то, не мое, не удовлетворяет… А на другую дорожку не сойти, и не то, что сил нет, а зависим… Есть какие-то нормы моральные, житейские…

1987 г.

* * *

«Успех», наверное, лучшее из того, что у нас получилось с Костей Худяковым. Эту роль я выделяю из тех глупостей, пусть даже и приличных, что я наделал в кино. Не могу сказать, что я исповедовался, но роль была мне очень интересна, потому что я играл режиссера-самосожженца. Говорят, что мой герой плохой. Я пытался одно время спорить с критикой: при чем тут плохой или хороший? Он — самосожженец и так к себе и относится. У него смертельная профессия — двадцать четыре часа в сутки думать о том, что он ставит. А как тогда быть с Мейерхольдом, который был очень нелегким человеком? Многие талантливые люди сложны и не очень контактны. И если кто-то из них вдруг не поздоровался с вами, это вовсе не значит, что он плохой. Он просто погружен в себя, внутри него что-то происходит. И это надо понимать.

1991 г.

* * *

Я выступаю перед зрителями, хотя понимаю, что подобные выступления ущербны. Ясно, если артист едет на заработки и дает несколько концертов в день, то срабатывает некий механизм самосохранения. Он старается больше рассказывать, чем показывать. Ну, а зрители, как правило, не в обиде, актерские байки издавна пользовались успехом. Кроме того, будем откровенны, работает извечная жажда узнать что-нибудь пикантное из жизни артистической среды. Кто ты, женат или нет, кто твоя жена, бабник или нет? И такие вопросы бывают. Как будто если я действительно бабник, то тут же доложу им об этом.

Бывают записки откровенно оскорбительного свойства, эдакое желание анонима самоутвердиться за счет твоего унижения. В таких случаях я обычно приглашаю собеседника на сцену. Как правило, не выходят. Он может нападать на тебя только из стаи. Сразу оговорюсь, большинство из тех, кто приходит на встречу, вполне порядочные и искренне заинтересованные люди, но, как говорится, ложка дегтя… Иной раз, читая записку, чувствуешь, как ты кому-то просто физически ненавистен. Тут и юмор вымученный, и озлобленность плохо скрытая. Странно, за собственные деньги сидеть в зале и ненавидеть меня. Зачем же мучаться? Встань и уйди. Просто видишь, как сидит этот жлоб в зале и пишет свои записки с жалкими потугами на остроумие, но с единственной мыслью: сейчас я посмотрю, как ты будешь вертеться.

Я бы к этому относился спокойно, если бы не знал, что такого рода интерес чреват смертельным исходом. Тот, кто стрелял в Леннона, боготворил своего кумира, он орал ему из толпы, увешал комнату фотографиями Джона, а Леннон никак его не выделял. И в результате — выстрел. Сейчас очень много нереализованных, не умеющих самовыразиться людей, а отсюда желание заполнить свое существование чужой жизнью. И в случае неудачи — мгновенная озлобленность. Я, конечно, не Леннон, но механика ненависти та же. Вот типичный диалог: «Вы знаете, я очень хотел бы с вами познакомиться». — «Извините, но я не хотел бы с вами знакомиться». И сразу же без перехода: «Дерьмо, ты что о себе думаешь?»… Эту ненависть человек носил в себе давно как свидетельство собственного ничтожества. А тут ничтожество это лишний раз подтвердилось: знакомиться с ним не захотели.

А что стоят, эти постоянные предложения в ресторанах пересесть за их столик или навязчивые приглашения потанцевать? И как только ты объясняешь, что ты в кабаках не танцуешь и пришел сюда поесть (а где еще я могу поужинать на гастролях после вечернего спектакля), тут же возникает обида и озлобленность.

Этот феномен толпы страшен. Слухи о смерти того или иного известного человека разлетаются с невероятной скоростью. Еще до выхода газет с некрологом, все уже знают, все посвящены и причастны. Но, увы, причастность эта не задумавшегося и огорчившегося человека, а причастность обывателя, который, услышав информацию, хватается за телефонную трубку. Чтобы обзвонить знакомых.

1990 г.

* * *

Главное мое требование к режиссеру, чтобы был понятен процесс работы. Только тогда он может быть творческим. Даже самый блистательный результат не имеет смысла, если его достигают каким-нибудь странным, непонятным путем. Допускаю, что режиссеру это может быть интересно, но мне как актеру — нет. Я взрослый человек и не хочу превращаться в лабораторную обезьяну.

* * *

Порой до смерти не хочется играть роль, которую тебе навязывают. Но подойдут и скажут: «Что же ты, Леня? И ты туда же?» Вывернут душу наизнанку. Я же знаю, что режиссеру год до пенсии, что надо собрать известных актеров, и тогда успех фильму обеспечен. Сжимаешь зубы и идешь. И оставляешь там сердце и репутацию. Режиссеру-то жить надо, а кому это потом объяснишь — зрителю, себе? Разве можно все разложить по полочкам, проанализировать?

1987 г.

* * *

Жестокость главного героя в «Успехе» — это полное поглощение искусством. Он святой сумасшедший. В это «болото» кинет камень, потом — в другое. И кончит свои дни где-нибудь на чемодане в гостинице. Он сам себя сжигает, а не только других. Разве он не отдает себя людям? Почему Высоцкий в «волчьи ямы» забирался подальше ото всех? Там нет этой неприязни, этих нелюдей. Нет этих «положительных» героев, скучных как промокашка.

* * *

Я бы выбрал ту роль, в которой я мог бы высказать свои соображения о жизни на уровне своего возраста со всеми синяками и шишками, со всем тем, что мне подарила жизнь к сорока двум годам. Менее интересно натягивать на себя чужую шкуру, менять маски, заталкивать себя в узкопрофессиональный интерес.

* * *

Во все времена главным было про что сказать, а не только как сказать.

* * *

Наша вечная несвобода: от отсутствия денег, от обилия начальства, от огромного количества всяких инстанций, «того не скажи, сего не сделай» — это ведь уже мировоззрение, это образ жизни, а стало быть, и образ мышления. Как при этом быть артистом, как выходить, лучезарно улыбаться, играть «свободных и богатых» героев?

«Ах, — спрашивают меня, — почему мы не «звезды»? Почему не несем за собой волшебное облако тайны, уважения, почитания?» А у артиста зубы болят, а ему семью прокормить надо, а он стоит в очередях, в поликлинике, в магазине. У нас даже уважение, любовь народная — и та какого-то особого свойства. Где-нибудь в провинции, в гостиничном ресторане подходит незнакомый человек: «А, это ты в таком-то фильме играл?» И попробуй ему в чем-нибудь откажи. Мое нежелание потанцевать с его девушкой тут же рождает взрыв дикой ненависти: «Ты что о себе воображаешь? Мы, работяги! А ты рылом торгуешь!» Вот вам любовь публики. А потом меня упрекают, что я куда-то не поехал, потому что там мало платят. Я очень люблю встречаться с людьми, но я кручусь как белка в колесе, и труд мой все-таки стоит денег.

1988 г.

* * *

Артисты должны получать много. Потому что труд актера — это трата сердца, нервной системы. Актер «сгорает», работает на особом топливе, внутреннем горючем. Артисты быстро стареют.

И когда он «набирает вес», когда он уже сам может выбирать, где и что ему играть, — он уже «самортизирован». Предложи ему Ричарда III, предложи ему сняться у Феллини, ему уже все равно — жизнь прошла. После бесконечных халтур, концертов, поездок по провинции, скитаний по дурным гостиницам, приставаний каких-то странных людей — после всей этой жизни ты уже ничего не можешь людям подарить. Ты знаешь профессию, но душевно и физически ты уже очень болен.

1988 г.

* * *

У нас и бренной славы актеру не удается отведать, потому что настоящая слава — всемирна. Слава была у Чаплина, а у наших актеров, в лучшем случае — известность. И в этом опять-таки виноваты чиновники, потому что хорошие картины не экспортировались, а лежали на полках, а всякая дрянь посылалась в Канны и Венецию.

* * *

Что значит для артиста по-настоящему стать звездой? Это значит: запасть в душу. Звездой был Крючков. Он умер в больнице, когда и я там лежал. И могу засвидетельствовать: этот великий артист остался до последней минуты достойным своей всенародной славы. Перед смертью он созвал нянечек, сестер, докторов, пел песни, рассказывал анекдоты, а потом попросил всех уйти. И тихо умер, никого не обременяя и не закатывая истерик. Так уходят настоящие звезды, которые и людьми бывают настоящими.

* * *

Закомплексованность нашего поколения… Похвалиться особо тут нечем. Сколько было замечательных, одаренных людей, которые из-за неумения противостоять каким-то элементарным помехам не сумели всплыть. Сгинули где-то в провинции, в тамошних театрах. Спились, потому что не было поддержки со стороны. В провинции надо все время иметь зубы, иметь силу физическую, тогда талантливый человек может уцелеть. Вначале хотя бы просто уцелеть — не спиться как минимум. Потом, караулить удачу.

* * *

Одаренные люди, как правило, независтливы.

Полуодаренным уже знаком вкус зависти.

* * *

Артист не должен много мелькать, во всяком случае — сниматься в слабых фильмах у плохих режиссеров. Конечно, лучше бы уберечься, принципиально строить работу, но наделе… Все мы живем здесь, надо для семьи хоть какие-то деньги зарабатывать.

* * *

Без передышки нельзя сниматься даже в хороших фильмах. Обязательно надо остановиться, попытаться осознать, что ты делаешь и для чего, что-то почитать, что-то перепроверить. В новой картине ты все-таки должен хоть немного измениться. Нельзя с размаху выскочить из предыдущей и играть примерно то же самое. Перегруппировать силы нужно, привлечь какой-то другой кусочек опыта. Так бы надо… Только у меня, к сожалению, пауз не бывает.

* * *

В «Грачах» это не мое, это подсмотренное. Я вырос в Ашхабаде, теплый край, куда регулярно стекалось бандитье. Своей шпаны тоже хватало.

Я их наблюдал достаточно. Самые угрожающие вещи они говорили таким ленивым южным тоном, без единого резкого звука, без «р», «д», «г», на сплошном «ш» и «щ», почти нежно: «То шо! Шо ы тя-я-нешь! Ты шо!» Ну, и у меня были собственные понты, припарки, чтобы отбиваться. Там мне нос и «подправили». Он был довольно длинный, но прямой, а стал волнистый.

* * *

Мама считает, что ролью Филимонова в «Забытой мелодии для флейты» я накликал себе беду. Говорит, что, когда доходит до последней части, где мой герой переживает клиническую смерть, сразу выключает телевизор. К этому моменту у нее уже слезы на глазах, и самочувствие становится плохим.

Но я считаю, что ничего не накликал. Это моя судьба. Я убежден, что жизнь справедлива ко всему. Если Бог дает такие испытания, значит, так надо. А вообще у артистов есть такая байка, что когда много играешь собственную смерть, в особенности в кино, то все беды минуют. Я в кино умирал раз пятнадцать. А, снимая фильм «Свобода или смерть», просто расстрелял себя в Париже.

От того что я делаю, я должен получать максимум удовольствия. Эгоизм заложен в нашей профессии.

* * *

Нелюбимых ролей — сколько угодно! Обычно это роли из плохого сценария, победить который не в силах даже самый талантливый режиссер. Хотя, если быть откровенным, хороший режиссер плохой сценарий не возьмет. Часто просят выручить. И, что-то теряя в себе, выручаю неудачные и пустые сюжеты. Обычно долго уговариваю себя: «Все будет хорошо, как-нибудь выкручусь». Затем, уже в процессе работы, спорил с режиссером, что-то меняли, переделывали, но… всегда и актеры, и картина выглядели на экране, мягко говоря, неестественно. Во всяком случае, я еще долгое время испытывал угрызения совести. Как будто кого-то обманул, и сам в итоге оказался обманутым.

* * *

Всем может нравиться только доллар. Зритель — это же разные слои, разные интеллекты, просто разные люди. Работая, я мысленно вижу лица людей, которым безоговорочно доверяю, к чьим вкусам отношусь с уважением.

* * *

Иногда актер неожиданно становится вдруг всеми признан и любим. Нет в нем ничего выдающегося, а зритель валом валит. Так продолжается год, другой, третий, и вдруг в один миг слава вдруг безжалостно уходит. Разгадка в том, что этот актер на какой-то период совершенно чудесным образом оказывается как бы символом своего поколения, настолько точно он соответствует времени. Внешностью ли, тембром голоса или еще чем-нибудь, разобрать крайне сложно. Все у зрителя происходит на уровне подсознания. А потом вдруг время уходит вперед…

* * *

С такими выдающимися актерами, как Олег Борисов или Евгений Леонов, уходит целая эпоха.

На панихиде Евгения Павловича кто-то сказал: «Сиротеет театр», а кто-то добавил: «Сиротеет страна».

* * *

Кино научило меня максимально приближать к себе роль. Я всегда считал, что под роль не надо подминаться, наоборот, ее надо делать своею. Если приходится играть человека, адекватного мне по темпераменту, по возрасту, то, думаю, я должен наполнить его образ собой, своими сегодняшними проблемами, синяками и шишками. Все, что ты знаешь про эту жизнь, все, что волочишь за собой, надо впихивать в эту роль.

* * *

Сейчас экран очень проявляет людей. Видя человека на экране, многое можешь о нем узнать: глуп или умен, храбр или труслив, степень его образованности, какие книги любит и к какому политическому стану принадлежит. Люди проговариваются даже чужим текстом, от того и происходит разделение зрительских пристрастий: по твоей роли видно — стоящий ли ты человеческий тип или бросовый.

* * *

Настоящий актер может реализоваться только в одном. Ему даже необязательно, иногда вредно — быть умным. Ведь он подменяет свою личность, отдает ее то одному, то другому. Своя ему только мешает. Подчеркиваю — не всегда. Но идеальный актер постепенно впускает в свою оболочку столько людей, что собственная природа со всеми тормозами, способностью нормально существовать — изживается, исчезает. Образуется жуткая пустота, с ней страшно жить. Счастье для артиста, если он может заниматься еще чем-то, режиссурой, например.

* * *

Я не стремлюсь лишь бы сыграть. Мне важна не пьеса, а то, что хочет сказать постановщик, насколько я могу выразить свое жизнепонимание и как смогу рассказать об этом посредством своего актерского опыта.

Я считаю необходимым менять не внешнюю, а внутреннюю характеристику образа. А посему предпочитаю далеко от себя не ходить, оставаться в своих героях со своей худобой и сутулостью, руками и ногами.

* * *

Когда читаешь сценарий, то предполагаешь, что из него получится некий предмет искусства, начинаешь искать драму, сложность. Потому что как только возникает откровенный злодей или откровенно положительный герой, становится ясно: все, предмет искусства не получится. Невозможно играть картонные страсти. Люди расколоты на половины. Есть в каждом процент зла, есть процент добра. И когда в человеке происходит внутренний конфликт, когда он сложен, а не прост, тогда интересно наблюдать его движение, его соотношение с внешним миром.

* * *

Я могу отважно играть почти негодяя, все равно его будет жалко. Он будет бросаться на кого-то с кулаками, устраивать скандалы, мучить своих близких, а я буду жалеть его, понимать каково ему, откуда все эти выбросы. Я никогда не изображал ничего такого, что не находило бы ответа во мне самом.

* * *

Никогда ни о чем не мечтаю. Так я устроен. Когда-то отказался от роли Сирано де Бержерака. Я плохо себя чувствовал, был всеми обруган, да и не очень светила еще одна костюмная история, мало чем отличающаяся от «Собаки на сене». В идее режиссера я не обнаружил трагедии человека, видящего чуть дальше других, чуть больше понимающего, но совсем не знающего, как себя спасти. Сирано — умница, философ, замечательный и изворотливый, который за весь мир подумал, а про себя забыл. Вот что я хотел бы сыграть.

1991 г.

* * *

Есть роли, к которым отношусь уважительно. Например, в фильмах «Успех», «Избранные», «С вечера до полудня». Но сказать, что есть роль, которую назвал бы программной, пока не могу. Меняюсь, старею. Чем больше синяков, тем больше жажда самовыражения. Человек всегда в гонке за идеалом, всегда хочет высказать больше, чем получается. Но от замысла до реализации путь огромный…

1989 г.

* * *

Сколько бы ни говорили: «Актер-соавтор», это — болтовня. Не актер заказывает музыку, выбирает роль. Это делает режиссер, автор. Ты — избранник. Вот и гордись этим. А уж там, как он решит.

1989 г.

* * *

Пока не хотел бы пополнить ряды дилетантов, хотя понимаю, почему многие актеры перешли в режиссуру. Люди хотят иметь самостоятельную, авторскую профессию. Такие соблазны периодически возникают и у меня, есть даже предложение от одного из объединений «Мосфильма». Но я считаю, что в моем возрасте — сорок с хвостиком — если начать заниматься новой для себя профессией (писать сценарии, снимать кино), то только ради абсолютной идеи, так мною чувствуемой и понимаемой, как ее не чувствовал бы никто из рядом стоящих.

1989 г.

* * *

Моя профессия — неизмеримая. Я быстро начинаю соскучиваться и на каком-то этапе со своим интересом перестаю совпадать. Предложил Любимов играть Самозванца, а я взял и уехал в Колумбию сниматься у Соловьева в «Избранных». Тогда мне это казалось интереснее. После «Федота» от меня ждут сказок. Ну, разве я Андерсен, чтобы писать сказки? Снял картину. Но какой я кинорежиссер? Я бы оскорбил этим огромное количество людей, которые занимаются этим профессионально: Михалкова, Абдрашитова, Соловьева, Худякова… Они потратили жизнь на это занятие. Завтра у меня, может, дар рисования откроется. Надо не насиловать себя и периодически делать только то, что тебе интересно, по возможности не повторяясь.

1991 г.

* * *

Я не был в кадре с американскими звездами, но играл с вполне приличными немцами, итальянцами… Их отличает, прежде всего, не нажитая, а врожденная свобода, которая зависит от массы факторов: среды обитания, чистого воздуха, еды и даже от сорочек, которые они носят. У них нет наших комплексов. Мы выбираемся из провинциального болота, делаем все возможное и невозможное, чтобы остаться в Москве, вечно доказываем, что мы артисты, и выслушиваем пакости в ответ. Когда ты, наконец, вскарабкался, освоил какие-то секреты мастерства, готов воспринимать и отдавать, уже самортизировано сердце, а у кого-то и душа. К сорока годам мы не можем сделать то, что Бельмондо делает в шестьдесят.

Кто-то справедливо посоветует меньше пить. Кто-то реже болеть и меньше умирать. А куда же деваться? Бедный Андрей Миронов был в форме, и насколько его хватило? Это был совершенно непригодный для смерти человек, но я знаю, сколько лишней энергии ему приходилось тратить на быт. Конечно, он очень любил работать, но ведь и просто о заработке приходилось заботиться.