Князь Путивльский. Том 2

– Как продвигается дело с замужеством твоей дочери? – спросил я.

– Пока никак. Папа вроде бы не против. Он не сказал «нет», – ответил Иван Асень.

– В политике слова «нет» не существует. Его заменяют словами «может быть», – подсказал я.

– Примерно так мне и отвечают, – признался царь Иван. – Подождем еще. На них напирают Иоанн Ватацес и Феодор Ангел. Последний уже вышел к берегу нашего моря севернее Визы и захватил Адрианополь, выгнав оттуда войска Ватацеса. Сейчас готовится к осаде Константинополя.

– А хватит у тебя сил воевать с Ангелом? – поинтересовался я.

– Я не собираюсь с ним воевать, – отмахнулся Иван Асень. – Мы с ним друзья и союзники, договор подписали. Кто первым из нас захватит Константинополь, тот и будет в нем править.

– У ромеев нет друзей и союзников, есть только попутчики. Как только ты захватишь их столицу, сразу превратишься во врага и Феодора Ангела, и Иоанна Ватацеса, – напомнил я.

– Я так не думаю, – самоуверенно заявил царь Болгарии. – Подождем решения латинян. Исходя из него и будем действовать.

Полторы недели мы пировали, охотились и тренировали войска. На примере своих арбалетчиков я продемонстрировал, как и чему надо обучать пехотинцев. Болгарские всадники изображали латинян, а копейщики отражали их атаки. И те, и другие делали все со смешками. Подобные занятия казались им детскими играми. Они много времени и сил тратили на индивидуальную подготовку, а отрабатывать действия в составе отряда считали лишним. По их мнению, в бою все будет не так. Но в бою и каждый из них сражался не так, как во время тренировок со спарринг-партнером.

Затем прибыла моя тяжелая конница. Добрались без происшествий и потерь. На территории Болгарии им оказывали самый дружественный прием, снабжали продуктами и фуражом. Я дал своим дружинникам два дня на отдых и подготовку, а утром третьего построил в две шеренги за городом на лугу, где осенью проходили ярмарки. День был погожий, так что полюбоваться моими кавалеристами приехал не только болгарский царь, но и высыпало почти все население его столицы. Мои воины были в больших шлемах, которые опирались на плечи, с опускающимися забралами или личинами, длинных кольчугах, поверх которых надеты бригантины с оплечьями, нарукавниках, набедренниках, наколенниках, поножах и сапогах с металлической защитой стопы. Каждый вооружен длинным копьем, мечом или саблей, булавой, кистенем или клевцом и в первой сотне луком и двумя колчанами стрел, а во второй – пятью дротиками длиной около метра двадцати, с маленьким трехгранным «бронебойным» наконечником. Все на крупных лошадях, защищенных железной кольчужно-пластинчатой броней или из вываренной буйволиной кожи, отбитой у монголов. Надраенные доспехи сверкали на солнце, придавая дружинникам не только грозный вид, но и как бы являя покровительство высших сил.

– Как воинство Христово! – перекрестившись, воскликнул Иван Асень, когда мы скакали к построенному отряду.

Царь Болгарии проехал вдоль первых шеренг, оценивая жеребцов, доспехи и оружие. В начале каждой сотни стоял сотник с треугольным флажком на копье за наконечником. У первой сотни флажок был красный, у второй – синий.

– У меня многие бояре снаряжены хуже, чем твои дружинники. Не удивительно, что ты побеждаешь своих врагов. С таким отрядом и я бы не знал поражений! – закончив осмотр, восхитился Иван Асень и произнес, как клятву: – И у меня будут такие же!

Я не стал ему объяснять, что сначала были победы, а потом снаряжение, а не наоборот. Смелость делает воина снаряженным, но снаряжение не делает его смелым. Иван Асень и сам это скоро поймет.

Поскольку с латинянами пока не было ясности, царь Болгарии предложил мне совершить рейд по землям гуннов, то есть венгров. В последнее время они активизировались, все чаще стали делать набеги на его приграничные деревни.

– Действуют небольшими конными отрядами, одна-две сотни. Налетят, ограбят, подожгут и скроются, – рассказал Иван Асень. – Мне не хотелось бы сейчас начинать большую войну с Андрашем Арпадом. Все-таки родственник. Да и нападают на меня его магнаты, с которыми король совладать не может после подписания Золотой буллы.

Золотая булла – это что-то типа английской Великой хартии вольностей, то есть, права магнатов на беспредел на своих территориях.

– Может быть, они стараются поссорить меня с королем Андрашем, – продолжил царь Иван. – Надеются, что ввязавшись в войну, он еще больше ослабнет и подпишет следующую буллу, которая сделает магнатов независимыми государями.

– В большинстве случаев движение к независимости заводит в еще большую зависимость, – поделился я историческим опытом. – Как только большое государство рассыплется на мелкие, их сразу поглотят соседи. Ты от их неурядиц только выиграешь.

– В чем-то да, а в чем-то нет, – сказал он. – Мои бояре тоже теперь хотят таких же вольностей.

– У меня нет бояр, поэтому нет и твоих проблем, – подсказал я.

– Я пока не могу так сделать, – с сожалением произнес Иван Асень. – Так что отомсти за меня гуннским магнатам. Если побьешь их ты с половцами, я скажу Андрашу тоже, что и он мне: «Я на тебя не нападал!»

12

Граница между королевством Андраша Арпада и царством Ивана Асеня проходила по Дунаю. На правом берегу жили болгары, а на левом – валахи, потомки даков, которые сейчас были вассалами потомков гуннов. Точнее, по большей части это были потомки не гуннов, а волжских булгар, присвоивших себе грозное когда-то имя. А Болгарии они же дали свое. Что не мешает им воевать между собой. В эту эпоху национальное самосознание пока не работает. В лучшем случае свои – это те, кто живет в твоем княжестве, а за пределами его – враги твоих врагов. Иван Асень выделил мне артель плотников и толстый длинный канат, чтобы соорудить паромную переправу. Возле постоянных переправ на обоих берегах реки несли службу военные отряды. Левобережные помешали бы нам переправиться спокойно. В этом районе Дунай течет по низменности, не очень быстро. Вода мне показалась чище, чем будет в двадцатом веке, когда я поднимался по нему до Измаила, который считался морским портом. К Измаилу был приписан первый советский морской лихтеровоз, никогда не бывавший в базовом порту, потому что большая осадка не позволяла. Грузился и выгружался он в порту Усть-Дунайск – искусственном затоне в месте впадения одного из рукавов Дуная в Черное море.

Наши кони переплыли сами, а людей и кибитки с припасами переправили на пароме. Я преодолел Дунай вплавь. Давно хотел это сделать. В двадцатом веке нельзя было, потому что по реке проходила государственная граница. Пересечение этой условной линии без разрешения государства считалось уголовным преступлением. Помню, в бытность вторым помощником капитана бункеровались мы в Килие. Бункеровочная база находилась по одну сторону контрольно-следовой полосы, а причальчик – железный понтон, к которому был выведен трубопровод, – по другую. Получалось, что судно стоит на нейтральной полосе между СССР и Румынией. Поскольку топлива мы собирались брать много и долго, я решил порыбачить. Надеялся поймать дунайскую селедку, которая была в то время в большой цене. Говорят, это самая лучшая селедка в мире. Впрочем, утверждают это только жители близлежащих территорий и одесситы. Первым трудно быть объективными, а верить вторым и вообще глупо. Между колючей проволокой и кромкой воды было метра два пологого склона, на котором я и встал немного ниже понтона, где течение было слабее. Ловил на червя. Долго не клевало. Мимо проехал пограничный катер, с которого офицер погрозил кулаком. Поскольку, по моему мнению, никакой закон я не нарушил, находился на нейтральной полосе с ведома властей, решил, что угрожали не мне, и продолжил рыбачить. Минут через пятнадцать клюнуло. Да еще как! Поплавок нырнул – и больше не появлялся. Я посек и подумал, что зацепил корягу. Бамбуковой удилище выгнулось дугой. На крючке, проглотив его вместе с грузиком, висел сомик килограмма на полтора. Ну, может, поменьше. Я схватил его и понес на судно. Улов поразил членов экипажа, по крайней мере, тех, кто считал себя заядлым рыбаком. Через несколько минут на берегу стояли семь человек с удочками. Я в это время делал харакири сому, чтобы извлечь крючок. Потом я быстро сказал коку, как ее надо приготовить, и принялся долго и со смаком повествовать, как поймал такую рыбину на обычную удочку. Ведь рыбак-любитель – это не тот, кто любит есть рыбу, а тот, кто любит похвастаться уловом. В это время на нейтральную полосу прибежала поднятая по тревоге половина пограничной заставы и задержала всех нарушителей государственной границы в количестве семь человек. Наверное, за такую успешную операцию пограничникам дали государственные награды. Продержали нарушителей государственной границы в кутузке на заставе до утра. Правда, покормили ужином. В это время шли разборки на уровне начальника пограничного района и директора нашей конторы. Судно простояла до следующего полудня. Капитану и «нарушителям государственной границы» сделали втык. По тогдашней традиции на судне якобы прошло партийно-комсомольское собрание, на котором данных товарищей осудили всем трудовым коллективом. Так было написано в отчете, который пришлось печатать мне, как единственному на судне, умевшему набивать текст быстро – не одним, а двумя пальцами. Больше никто, кроме меня и парторга, второго механика, не знал, что участвовал в этом собрании.

В тринадцатом веке нет советского дебилизма, не надо ничье разрешение, чтобы пересечь границу. Каждый может идти, куда хочет, если не боится быть убитым или ограбленным. Нас заметили валашские рыбаки и, наверное, сообщили, кому следует. Когда прискакал гуннский дозор из пяти человек, на левом берегу уже была большая часть отряда. Десяток половцев шуганули их. Вскоре в разных местах на левом берегу Дуная появились густые столбы дыма. Местный телеграф передавал сообщение о нападении врага.

Мы пошли на север, в сторону города Окпеле-Маре. Как мне сказали, в нем проживает около тысячи жителей. Окружен крепкой каменной стеной. Впрочем, захватывать его не собираюсь. Добыча интересует меня во вторую очередь. В первую – повышение боевого опыта моих дружинников, особенно второй сотни. Им пока не приходилось атаковать пехотный строй. Нападение на отряд Бостекана в счет не идет. Во время тренировок получалось неплохо. Осталось проверить в настоящем деле.

Впереди скакали половцы. Они первыми влетели в деревню, в которой остались только немощные старики и старухи. Остальное население убежало в лес, уведя с собой скот и унеся все ценное. Дома здесь были из дерева, обмазанного глиной. Топились по-черному, поэтому стены вверху и камышовые крыши были закопчены. Из мебели только лежанки и лавки и прибитые к стенам полки, на которых осталась деревянная и щербатая глиняная посуда. В самом богатом доме стоял еще и открытый пустой сундук. В каждом дворе был второй очаг, летний, сложенный из камней виде полусферы. Сбоку была топка, а сверху – круглое отверстие, в которое вставляли днище котла, и невысокая труба из камня. По улицам расхаживали куры и отвязанные собаки среднего размера и самого разного вида, которые облаивали нас издалека. Мы задержались в деревне только, чтобы наловить кур на обед.

Половцы сразу поскакали к следующей, где успели захватить старую клячу и двух мулов, нагруженных бедным домашним скарбом, и несколько свиней, которых нерасторопные хозяева бросили, убегая в лес. В этой деревне мы и остановились на ночлег. Мои дружинники нашли припрятанное вино, зерно и муку, надергали в огородах зеленого лука. Вскоре в нескольких дворах задымили очаги. По деревне начали распространяться запахи жареного и вареного мяса и печеных лепешек.

Я расположился под старой грушей во дворе самого большого дома. Кора на дереве во многих местах была содрана, но оно не засохло. Мне постелили прямо на землю прошлогоднее сено, положив на него попону. Ночевать в доме, кормить вшей, клопов и блох, не хотелось. В эту эпоху, как и во все предыдущие, кровососы являются самыми многочисленными жильцами каждого дома, включая княжеский терем. Даже шелковая одежда не спасала, хотя значительно экономила кровь. Рядом со мной сидел Сутовкан. Пришел поужинать и поговорить за жизнь. Мы пили кислое красное вино, напоминающее разбавленный уксус, ждали, когда приготовят и подадут мясо.

– Осенью пойдешь домой? – спросил Сутовкан.

– Если нужды в нас не будет, – ответил ему. – Мой отряд пойдет по земле, а я поплыву морем.

– Хочу с тобой пойти, – сказал половец. – Царь воюет редко, добычи нет. Пора возвращаться в Степь. Заведу свой курень, возьму в жены дочку хана.

– Я бы на твоем месте остался здесь, – посоветовал ему. – Скоро в Степь опять придут татары и выгонят твой народ, как вы поступили с печенегами. На много поколений Степь будет принадлежать им.

– Откуда ты знаешь? – спросил он.

– Бахсы-провидец сказал, – придумал я новое определение учебнику истории. – Так что лучше тебе остаться на службе у Ивана Асеня. Попроси у него земли в равнинной части. Крестьяне будут пасти твои стада и пахать твои поля, а ты будешь охранять их от гуннов.

– Он говорит, что надо креститься, – сообщил Сутовкан.

– Это лучше, чем погибнуть в бою, – сказал я. – Изредка будешь ходить в церковь, делать вид, что христианин. Никто особо проверять не будет, какому богу ты на самом деле молишься. Зато сразу станешь для болгар своим, возьмешь в жены дочку боярина.

– Не нравится мне жить в городе, в домах, – признался кочевник.

– В степи будешь ночевать возле татарской юрты, – прокаркал я.

Рабам разрешали ночевать внутри юрты только зимой, в морозы.

– Советуешь поверить в твоего бога? – задал он вопрос.

– Выбор у тебя не богатый: или стать христианином, получить удел и завести семью, или продолжать верить в своих богов и служить за долю в добыче, пока не погибнешь в бою, – сделал я расклад. – Если выберешь первое, предложи царю Ивану стать твоим крестным отцом. Это ему понравится, щедро наградит. Я бы на твоем месте долго не раздумывал. Сейчас Ивану Асеню очень нужны воины. Он не поскупится, чтобы удержать тебя и твой отряд. Когда придут татары, тысячи половцев будут проситься на службу к нему и другим царям и королям, а побежденных никто не уважает и не ценит.

– Пса с поджатым хвостом мясом не кормят, – изрек он половецкую мудрость.

Больше ничего Сутовкан не сказал. Он, возможно, готов креститься, но без своего отряда вряд ли нужен Ивану Асеню. Поскольку Сутовкан – не наследственный хан, его могут сместить, если начнет напрягать или нарушать обычаи, и выбрать другого. Богатство, конечно, хорошая приманка, но они в первую очередь воины. Для них очень важно, кому и как служить. Одно дело – наемник, когда можно в любую минуту развернуться и поехать искать лучшую долю, а другое – стать вассалом. Судя по тому, что половцы собирались осенью вернуться в свои края, царя Болгарии они не считали фартовым полководцем. Такого понятия, как полководческий талант, пока не существует. На войне, где твоя жизнь зависит от случая, все начинают верить в покровительство богов. Выиграл сражение – значит, ты под защитой богов, и наоборот. Если у сеньора нет протекции на небесах, сегодня получишь от него владение, а завтра сложишь вместе с ним голову. С одной стороны Иван Асень пока не проигрывал, но и крупных побед за ним не числилось.

Утром мы двинулись дальше. Нас сопровождали дымы костров, которые разжигали крестьяне, предупреждая соседей. Это не сильно им помогало. Во-первых, чем дальше от Дуная, тем меньше лесов и больше полей, прятаться негде. Во-вторых, основная часть отряда двигалась на север, а половцы делали быстрые рейды на запад и восток. Залетят в деревню, захватят скот и барахло, которое крестьяне не успеют спрятать, понасилуют баб и скачут дальше, отправив добычу с небольшой охраной к нам. Своим я не разрешил этим заниматься. Большой добычи не возьмут, а в нужный момент могут не оказаться под рукой.

Деревни здесь бедноватые. Во многих свежие следы пожарищ. Наверное, гунны проходят стадию междоусобиц. Маленькие деревни защищены только изгородью из жердей. В больших попадались стены из камня высотой метра полтора-два. Обычно в центре деревни располагался двор ее владельца – деревянно-каменное сооружение, напоминающее ромейскую усадьбу. Как рассказали местные жители, чаще в этом доме обитал управляющий. Хозяева деревень предпочитали жить в городе. Замков нам попалось всего два. Один был с деревянной стеной и каменными надворотной и двумя круглыми угловыми башнями и донжоном высотой метров пять, имевшем сверху деревянную башню высотой метров восемь. Второй замок был побольше, весь каменный, с четырьмя прямоугольными башнями: одна надворотная, две угловые и последняя в углу донжона, который был пристроен к приречной стене. Донжон здесь строили не в центре замка, как в Западной Европе, а у самой защищенной стены, которая была его частью, поэтому у этой стены не было угловых башен. Засевшие в замах не собирались нападать на нас, а мы на них. Гунны держат много собак и гусей, поэтому успех ночного штурма мало вероятен, а многодневная осада замков в мои планы не входили.

13

Только через неделю мы заметили первый воинский разъезд. Рано утром, когда мы выехали из очередной ограбленной деревни, подгоняя большое стадо скота, в основном коз и овец, на дороге в дальнем конце долины появился десяток всадников. Это были не крестьяне на низкорослых брюхатых клячах, которые иногда издали наблюдали за нами. Они не кинулись сразу удирать, заметив отряд. Видимо, подсчитывали, сколько нас. Я послал половцев шугануть их. Кочевники с радостными криками и визгом понеслись по дороге, поднимая клубы серой пыли. Поля здесь черноземные. Должны давать богатый урожай. Дозорные неспешно развернулись и заехали в лес. Значит, имели дело с половцами, знают, что те не полезут в чащобу.

Когда Сутовкан вернулся, я приказал:

– Вышли дозоры из пяти человек каждый во все стороны. Одна сотню пусть едет впереди нас на расстоянии видимости. Пусть особенно внимательными будут на лесных дорогах.

– Понял, – ответил Сутовкан.

Он никогда не обсуждает мои приказы и выполняет их точно. Я ведь числюсь у них фартовым командиром, сыном Волчицы-Матери. По твердому убеждению половцев, она мне подсказывает, как надо поступить, чтобы выиграть сражение. При этом иногда Сутовкану хочется спросить, почему я делаю так, а не иначе, но стесняется показать, что учится у меня, боится потерять авторитет в глазах своих соплеменников. Он тоже считает себя фартовым, потому что правильно угадал под чьим командованием надо воевать.

Только к вечеру следующего дня, когда мы располагались на ночлег в пустой деревне, прискакали дозорные с сообщением, что на нас идет гуннский отряд. Судя по встревоженным лицам дозорных, отряд этот намного больше нашего. Сначала они доложили Сутовкану, а потом вместе с ним приехали ко мне. Я с частью своего отряда купался в речушке шириной метров десять и глубиной около метра. Дно было илистое, мягкое, а вода прохладная. Уцепившись одной рукой за камышинку, росшую у берега, чтобы не сносило медленное течение, я лежал на воде, а струи омывали мое тело, снимая с него накопившуюся за день усталость. Кочевники не понимали этот вид удовольствия, поэтому сидели на лошадях метрах в пяти от речки, ждали, когда я вылезу, вытрусь и оденусь.

Поскольку считать они не умеют, я спросил:

– Конницы больше, чем у нас, или меньше?

Дозорные переглянулись, и самый старший по возрасту ответил:

– Больше, но не намного.

– А пехоты больше, чем наш отряд? – задал я второй вопрос.

– Больше, – произнесли они хором.

– Намного больше, – уточнил Сутовкан и показал три пальца, поскольку умел считать до десяти, что демонстрировал при каждом удобном случае: – Столько раз, как весь наш отряд.

Поскольку сам он не видел, а у страха глаза велики, я отнесся к разведданным с сомнением. Хотя в отношении конницы они наверняка не ошиблись, потому что убегать им придется от конницы, а не от пехоты.

– Далеко от нас? – спросил я.

– Пол дня пути, – уверенно ответил старший дозорный.

Пол дня – это на лошади. Пешком получится дольше.

– Тогда идем ужинать, Сутовкан, – спокойно сказал я и пошел первым к ближнему двору, где я остановился и где Савка запекал для меня на вертелах шашлык из молодого барашка.

Самый лучший шашлык получается не из маринованного, а из парного мяса. Запах такого шашлыка уже растекся по всей деревне, щекоча наши ноздри. Бронзовые шомпола, десять штук, отковали по моему эскизу путивльские кузнецы. Специально для болгарского похода. Мои дружинники попробовали мясо, приготовленное таким способом, нашли в деревнях обычные вертела и стали сами также готовить. Намного быстрее получается, чем запекать или варить целого барашка, и вкуснее. Понравилось такое мясо и Сутовкану. Он ест шашлык без хлеба и запивает простоквашей из овечьего молока. Овец половцам доят старухи, которые обычно остаются в деревнях. Его заливают в бурдюки и дают скиснуть. Может, что-то еще добавляют, не знаю. Мне овечья простокваша не понравилась, поэтому не стал и спрашивать.

И Сутовкан не спрашивает, что я задумал? С таким небольшим отрядом он бы повернул назад, как только увидел первый вражеский разъезд. Он ведь за добычей пришел, а не геройствовать. Пусть взяли мало, зато вернулись живыми. Я же продолжал идти вперед, навстречу врагу, который, как оказывается, намного превосходит нас. Числом – да. Но, как говорил мой великий тезка, воюют не числом, а умением.

Утром мы пошли в обратную сторону. Очень медленно. Да и как тут пойдешь быстро с таким большим стадом?! Худо-бедно, а сотни три коз и овец у нас еще осталось. Гунны узнали об этом и ускорили передвижение. По словам половецких дозоров, если не пойдем быстрее, завтра после полудня догонят нас. Половцы уже перестали тревожиться. Видимо, смирились с потерей стада, решили, что налегке успеют удрать, а если погибнет мой отряд – в этом я сам виноват.

На следующий день продолжили идти также медленно, пока не добрались до нужной мне долины. Северная часть ее была широкой, в ней располагалась большая деревня и поля, покрытые почти созревшей пшеницей, а южная сужалась, вклиниваясь в лес. По лесу надо было проехать километра три, а потом начинались пшеничные поля другой деревни. Урожай в этом году обещал здесь быть знатным. Правда, не все его соберут. На этих полях мы оставили пастись захваченный скот с небольшой охраной. Уверен, что до вечера потравят все поля.

Остальной отряд занял позиции на краю леса в южной части долины. Будем действовать по проверенной схеме. Для этого на севере долины в деревне осталась сотня половцев. Они предавались любимому занятию – грабежу. Грабить, правда, было уже нечего, но уверен, что половцы еще что-нибудь найдут. Они так увлеклись, что чуть не пропустили атаку гуннов. По крайней мере, так подумали гунны. Отряд сотни в две всадников, легко и средне вооруженных, чуть на захватил половцев в деревне. Кочевники успели унести ноги. Проскакав до середины долины и убедившись, что их не преследуют, остановились и стали следить за врагом.

Вскоре в деревню въехали еще сотни три всадников, часть из которых, около сотни, скорее всего, были рыцари. Потом пришла пехота. Дождавшись ее, гунны сразу двинулись дальше. В середине долины их встретили половцы. Кочевники с гиканьем и свистом понеслись на гуннов, но метрах в двухстах от противника остановились и начали обстреливать из луков. Рыцари развернулись в линию, за ними встали средне и легко вооруженные всадники. Пехота строиться не сочла нужным. Так и стояли на дороге в походной колонне, большая часть перед обозом из десятка телег, меньшая – позади него.

После того, как половецкие стрелы поразили двух рыцарских лошадей, гунны пошли в атаку. Они скакали по пшеничным полям вслед за удирающими половцами, которые на скаку посылали в преследователей стрелы. Строй гуннов вскоре разломался, из линии превратился в фигуру наподобие капли. Вперед вырвались несколько средне и легко вооруженных всадников, что заставило половцев пришпорить своих коней. Они промчались по южной части долины, где она сужалась метров до ста пятидесяти. Гунны висели у них на хвосте. Казалось, вот-вот догонят отстающих. Азарт настолько увлек, что преследователи не сразу поняли, почему скакавшие впереди вдруг начали падать.

Мои арбалетчики и первая сотня всадников, вооруженная луками, а также вторая сотня половцев начали обстрел гуннов с двух сторон из леса. Дистанция была метров восемьдесят. Промахнуться трудно. Арбалетчики били по рыцарям. Тяжелые болты с бронебойными наконечниками легко пробивали доспехи. Впрочем, только у нескольких рыцарей были пластинчатые или чешуйчатые доспехи, в основном, ромейские, а на остальных – кольчуги, усиленные у некоторых пластинами на груди и плечах. Русские называли нагрудные пластины зерцалами, потому что их надраивали до блеска, можно было посмотреться, как в зеркало. Кольчужная броня тоже была всего на нескольких лошадях. У остальных кожаная, а большинство и вовсе без нее, даже нет железных щитков на груди и голове лошади. Сержанты, как я их по привычке называл, оснащены были и того хуже. Дружинники русских князей, даже удельных, лучше экипированы, чем рыцари. Я думал, что все как раз наоборот. Посмотрел на ахейских, латинских, а теперь и гуннских и пришел к выводу, что не случайно русские постоянно били рыцарей.

Мы перебили почти всю гуннскую конницу. Я сразил из арбалета троих и одного ранил в ногу. Болт пробил ее и влез в тело коня, который сразу начал беситься от боли. Интересно, сумеет это всадник слезть с коня без посторонней помощи?! Подозреваю, что оказать ее будет некому. Лишь десятка три всадников поскакали по долине на север, к своей пехоте. За ними следом понеслись половцы, которые теперь гикали и свистели еще громче, и две мои сотни, но не так быстро. Арбалетчики занялись ловлей лошадей, оставшихся без наездников, добиванием тяжело раненых гуннов, пленением легко раненых и сдавшихся и вытряхиванием трупов из доспехов, одежды и обуви.

Командир гуннской пехоты начал выстраивать ее, как только понял, что конница попала в засаду. Видимо, опыта имел маловато, потому что строил впереди обоза, а не за ним. Фронт получился широкий, но глубиной всего в пять шеренг. Стоявшие в первой шеренге и часть во второй имели железные шлемы, у остальных были островерхие войлочные шапки или сшитые из овчины, мехом наружу. Несколько человек в первой шеренге были в кольчугах с короткими рукавами или стеганках, остальные в кожаных куртках. Щиты миндалевидные, большие, у некоторых черные с белым крестом в середине. Концы крестов были закруглены. Копья не очень длинные. Наверное, меньше трех метров. Так понимаю, в первой и второй шеренгах стоят профессиональные вояки, а дальше – ополченцы. В пятой шеренге находились лучники и арбалетчики, которые сперва были перед строем, а потом отступили под натиском половцев.

Я развернул своих дружинников в линию и повел рысью в атаку на ощетинившуюся копьями пехоту. Половцы, которые обстреливали пехотинцев из луков, сразу отошли к нам на фланги. Бросаться на копья они не любители. С защищающимся противником предпочитают воевать на расстоянии. А мне надо было, чтобы мои дружинники приобрели практический опыт по пробиванию пехотного строя таранным ударом длинных копий. Противник сейчас был не самый сильный. Надеюсь, простит моим дружинникам мелкие огрехи. Наша линия получилась неровной, потому что кое у кого не выдержали нервы, перевел коня в галоп.

Врезались мы не одновременно, однако мощно. Звон наконечников о щиты, рев атакующих, ржание коней, вопли раненых слились в один громкий и протяжный звук. Мое копье пронзило насквозь черный щит с нарисованным белым крестом и тело его хозяина, немолодого мужчины, сместило к следующему, которого тоже убило, после чего сломалось. Первой и второй шеренг практически не осталось. Лишь несколько человек уцелели. Мой конь налетел на стоявшего в третьей и сбил его грудью. Он испуга жеребец мотал и дергал головой, защищенной железной маской, над пехотинцем из четвертой шеренги, который пытался развернуться и убежать. Я выронил обломок копья и схватился за рукоятку булавы, в темляк которой была вдета моя рука, и ударил находившегося справа от меня гунна. Он тыкал копьем в коня, который был справа и чуть позади меня, неумело, короткими движениями. На гунне была шапка из черной овчины. То ли она спасла, то ли ударил я слабо, но пехотинец не потерял сознание. Он выронил копье и присел, закрыв голову руками. Добивать его не стал, врезал стоявшему за ним крупному мужику в такой же шапке, только серой, и с густой черной бородой. Удар пришелся в лицо, вмял нос, на месте которого моментально образовалась впадина, заполненная кровью. Пехотинец начал падать навзничь. Стоявший за ним молодой гунн, бросив щит и копье, понесся вместе с другими своими сослуживцами в сторону деревни. Их догоняли и убивали мои дружинники и половцы, которые обошли гуннов с флангов. Я двинул булавой еще одного гунна, который продолжал сопротивляться, не замечая, что остался один. Ударил по высокой темно-серой войлочной шапке сильно, чтобы не спасла. Негоже оставлять в живых смелых бойцов противника. Пусть выживают и плодятся трусы. Нам еще не раз придется воевать с гуннами.

Я остановился и осмотрел поле боя. Везде валялись трупы пехотинцев. Несколько десятков живых гуннов сидело на земле, бросив оружие. В эту эпоху, сдаваясь, не поднимали руки вверх, а садились или падали и закрывали ими голову. В таком положении всаднику труднее поразить сдавшегося, а значит, не убьет ненароком. Впрочем, если захочет, достанет. Наклонив головы, сдавшиеся молча ждали своей участи. Я заметил только две убитые лошади. Возле одной сидел на земле дружинник и перевязывал грязным лоскутом раненую ногу. Рядом валялся железный понож, в котором торчал обломок пехотного копья. Лоскут дружинник оторвал от рубахи мертвого гунна. Сколько ни объяснял им, что нельзя перевязывать раны грязными тряпками, не доходит. В лучшем случае, пожуют подорожник, приложат к ране, а потом перевяжут ее. И заживает, как на собаке.

14

Пленных пехотинцев я отпустил. Все равно за них ничего не получишь. Иван Асень запрещает продавать в рабство христиан. Заодно они стали гонцами, сообщили семьям захваченных в плен рыцарей, какой надо заплатить выкуп. Всего сдалось шестнадцать. Ни я, ни Сутовкан не знали, какие тут расценки, поэтому, исходя из английского опыта, запросил за двоих, которые были экипированы побогаче, эквивалент двадцати фунтам серебра в гуннских динарах, а за остальных четырнадцать – по десять фунтов. Богатые отреагировали спокойно, что значило, что запросил мало, а бедные расстроились. И так, наверное, не шикуют, а тут еще последнее придется отдать. Зато в следующий раз хорошенько подумают прежде, чем соберутся в поход на болгар.

Теперь мы шли не на юг, а на запад. Там, как рассказывали нам болгары, деревни больше и богаче. Половцев я разделил на четыре отряда, чтобы грабили сразу четыре деревни. Сам с дружинниками медленно шел за ними, охраняя добычу. В бою мы взяли столько оружия, доспехов, лошадей и прочих трофеев, что поход можно считать удавшимся. Просто не хотелось упускать выгодный момент. Вряд ли ближайшие две-три недели гунны соберут крупный отряд, чтобы напасть на нас. Можно грабить без опаски.

Да и в Тырново делать нечего. Царь Иван то пирует несколько дней, то столько же времени по церквам и монастырям шляется, грехи замаливает. Я обязан был составлять ему компанию в обоих случаях. Помогал ему объективно воспринимать реальность. Власть – это когда всем что-то нужно от тебя. Большая часть просителей ничего не заслужила, но именно они наиболее напористые, ловкие, подлые, льстивые. В какой бы грязи ты не вывалялся, все равно лизнут. Если рядом нет человека, который говорит тебе горькую правду, начинаешь отрываться от действительности. У меня для этого есть воевода Увар Нездинич, который ничего не говорит, но сопит с разной степенью интенсивности, когда я делаю что-то не так, и игумен Вельямин, который режет правду в глаза в те редкие случаи, когда мы с ним пересекаемся. Не смотря на то, что лично игумену ничего от меня не надо, в последнее время стараюсь встречаться с ним пореже. В итоге становишься одиноким. Поговорить по душам можешь только с равным. Так что общение с царем шло на пользу нам обоим.

Стадо скота вскоре стало у нас слишком большим. Чтобы сократить его, я предложил крестьянам обобранных деревень выкупать овец и коз по дешевке. Пообещал, что в Болгарию пойдем другой дорогой, второй раз грабить не будем. Сперва на мое предложение откликнулись всего два человека. Один выкупил козу, а другой двух овец. Я разрешил выбирать любых. Скорее всего, взяли своих. Хотя возможны варианты. Ведь соседская коза всегда дает на два литра молока больше. Затем народ пошел активнее. Даже приехал купец-иудей и купил полсотни овец. В результате стадо у нас сократилось голов до трехсот и на этом уровне замерло. То есть, каждый день половцы пригоняли новых, и примерно столько же у нас раскупали. У меня появилось подозрение, что незадачливые хозяева шли вслед за кочевниками и расплачивались за свое упущение.

Через неделю мы повернули на юг. Добычи сразу стало меньше. Чем ближе к Дунаю, тем деревни становились беднее. В приграничной полосе крестьянам достается и от чужих, и от своих, которых надо содержать, когда они прискачут защищать. За день до переправы через Дунай привезли выкуп за двух богатых рыцарей и шестерых бедных. За богатых деньги привез иудей, тот самый, что купил овец. Он и на этот раз взял сто голов и посокрушался, что так быстро уходим. Мол, собирался еще купить. Думаю, что на двуногих баранах он заработает больше. Наверняка выкупались рыцари в кредит. Говорят, что по гуннской стороне Дуная ростовщики берут до сорока процентов годовых. Иван Асень запретил брать больше двадцати. Не думаю, что все соблюдают запрет, но нарушают редко и с опаской. Бедных рыцарей выкупали их родственники. За один приехала жена, молодая и разбитная женщина. Поблескивая влажными карими глазами и улыбаясь сочными алыми губами, она пыталась договориться со мной о бартере. Услышав отказ, сильно обиделась. И не столько из-за потери денег, сколько из-за недооценки ее прелестей.

С остальными рыцарями и небольшим стадом мы переправились на правый берег Дуная. В дне пути от реки, на поросшем лесом холме, рядом с которым была широкая долина с высокой травой и протекал ручей с холодной и вкусной водой, встали лагерем. Две недели ждали, не нанесут ли гунны ответный визит. Если они собрали отряд, чтобы отомстить нам, то, узнав, что мы ушли, решат грабануть болгар. Не зря же ноги били! Не дождались. За это время нам привезли выкуп за остальных рыцарей. Одного отпустил за восемь с небольшим фунтов серебра. Рыцарь был пожилой и жена такая же. Она положила передо мной мешочки с серебряными монетами и сказала, что больше нет. Когда-то и я использовал такой прием. Вид денег делает продавца уступчивее. Я улыбнулся и посмотрел ей в глаза. Она улыбнулась в ответ, поняв, что ее замысел разгадали. У нее было лицо, как у русских провинциальных пожилых врачей в двадцатом веке – неповторимая смесь доброты и цинизма.

– Пусть поклянется, что никогда не будет воевать с русичами, половцами и болгарами, – выдвинул я дополнительное условие.

– Он больше ни с кем воевать не будет, – пообещала женщина. – Пусть молодые воюют.

Мы поделили добычу. Получилось не так много, как давало пиратство, но и не мало. Половцы и вообще сочли, что мы здорово наварились. Они теперь все были в хороших доспехах и имели оружие более высокого качества. Больших гуннских коней отдали нам. В лошадях кочевники в первую очередь ценили выносливость.

В Тырново все еще ждали ответ из Константинополя. Латиняне держал паузу, как гениальные актеры. Царь Болгарии, уже возомнивший себя императором, пытался вымолить у бога удачу, перестраивая городские церкви. В данный момент занимался базиликой Сорока Севастийских мучеников. Раньше она была наполовину деревянная. Ее разрушили и на том месте начали закладывать новый фундамент. Иван Асень увлеченно рассказывал мне, какая большая и светлая трехнефная базилика будет на этом месте. Когда дело касалось религии, царь превращался в глухаря на току. Оставалось делать вид, что мне это очень интересно. Хватило меня на три дня. После чего, оставив конницу и часть арбалетчиков в Тырново, с остальными отправился в Созополь.

Шхуна стояла у причала и была в рабочем состоянии, поэтому погрузили на нее свежую воду и продукты и снялись в рейс. На этот раз решил прошвырнуться у берегов Трапезундской империи. Сначала пошел на восток, пользуясь свежим юго-западным ветром, а миновав Синоп, повернул на юг. На удалении миль семь-восемь от берега, лег в дрейф. Берег в этом месте высокий и поросший лесом. Населенных пунктов не было видно. Может и прячется среди деревьев или в ущелье деревенька, но я разглядеть не смог. Думаю, что и шхуну с опущенными парусами сможет увидеть только очень зоркий и наметанный глаз. Впрочем, даже если и увидит, все равно купцов не предупредит. Ничто так не радует бедного, как разорение богатого.

Во второй половине следующего дня увидели двухмачтовое судно, напоминающее захваченный у берегов Африки зерновоз. Ширины он был такой же, метров восемь или чуть больше, но длиннее метров на пять. Две мачты немного наклонены вперед. Наверное, чтобы легче было работать с латинскими парусами. На яхтах в двадцати первом веке для увеличения скорости будут наклонять мачты к корме и прогибать немного. Шло судно со стороны Босфора со скоростью узла полтора-два. Я подождал, когда оно окажется у нас на подветренном борте, и приказал поднимать паруса. Погоня продолжалась часа два и только потому, что нас изначально разделяло миль шесть.

На этом судне экипаж состоял из восьми человек. Капитан, шестеро матросов и мальчик лет одиннадцати. Капитан был полным и низкорослым, напоминал раздувшийся бочонок. Густые усы, закрученные на концах, были подкрашены хной. На голове коричневая шапка, заломленная набок. Белая льняная рубаха с длинными рукавами подпоясана плетеным, кожаным, узким ремешком с серебряным круглым шариком на конце. Штаны из плотной хлопковой ткани, длиной чуть ниже колена. Босой. Кожаные тапочки стояли на корме возле навеса из циновок. Матросы в рубахах с коротким рукавом и штанах из грубого холста и тоже босые. На мальчике была белая рубаха из тонкой хлопковой ткани. Для юнги одет слишком хорошо, для сына – бедновато. Черные длинные волосы, волоокий, откормленный. Судя по тому, что он старался держаться в стороне от матросов, считает, что они не ровня ему. Значит, обслуживает только капитана.

– Твое судно? – спросил я капитана.

– Да, – льстиво улыбнувшись, ответил он. – Аллах дал мне его в собственность.

– Аллах дал, Аллах взял, – произнес я. – Что везешь?

– Мрамор в Трапезунд, – ответил капитан и посыпал словами, как из пулемета: – Император новый дворец строит. Приказал срочно привезти. Никто не смеет заставить его ждать…

– Я все-таки попробую, – прервал я и приказал своим дружинникам: – Отведите его на шхуну.

– Император накажет тебя! – начал пускать пузыри капитан, но я кивнул головой дружинникам, которые волокли его на шхуна.

Два удара под дыхало заставили капитана заткнуться.