СОЛОВЕЙ
Там, где хвои да листвы Изобилие слепое, — Соловей плескал во рвы Серебром… От перепоя Папоротник изнемог, Он к земле приник, дрожащий… Зря крадется ветерок В разгремевшиеся чащи. Он — к своим. Но где свои? Я молчу, спастись не чая: Беспощадны соловьи, Пламень сердца расточая. Прерывающийся плач Оскорбленной насмерть страсти Так беспомощно горяч И невольной полон власти. Он взмывает, он парит, А потом одно и то же: Заикающийся ритм, Пробегающий по коже… В заколдованную сеть Соловей скликает звезды, Чтобы лучше рассмотреть, Чтоб друзьям дарить под гнезда… То ли праздная игра, То ли это труд бессонный, — Трепетанье серебра, Вопли, выплески и стоны, Ночь с надклеванной луной, Бор, что стал внезапно молод, И, просвистанный, сквозной, Надо всем царящий — холод. 1929
«А на чердак — попытайся один!»
А на чердак — попытайся один! Здесь тишина всеобъемлющей пыли, Сумрак, осевший среди паутин, Там, где когда-то его позабыли. От раскаленных горячечных крыш Сладко и тошно душе до отказа. Спит на стропилах летучая мышь, Дремлет средь хлама садовая ваза. Ваза разбита: но вижу на ней, Не отводя восхищенного взгляда, — Шествие полуодетых людей С тяжкими гроздьями винограда. Дальше — слежавшаяся темнота, Ужасы, что накоплялись годами, Дрема, и та, без названия, — та, Что отовсюду следила за нами. Нет, я туда подойти не смогу. Кто-то оттуда крадется по стенке, Прыгнул!.. Но я далеко, — я бегу, Падаю и расшибаю коленки… Помню и лес, и заросший овраг, — Было куда изумлению деться. Все — незабвенно, но ты, чердак, Самый любимый свидетель детства. 1929
СТАРОСТЬ
Смысл старости печален и суров: За радость покарать, унизить наказаньем… Так, вместо возбуждающих смешков — Разбухшие мешочки под глазами. Нет на ладонях ласк. Ослабли пульсы зла. Любимый отошел — не вскрикнула от боли… Так ревность ревматизмом заросла В суставах, не сгибающихся боле. И вместо властных слов — нелепый лепет льнет К обрюзгшим деснам… Смрад оплывшему огарку Прощаешь, мимо чашки каплешь йод И желчью харкаешь на старую кухарку. На столике — и пластырь и псалтырь… (Твоей ли пластике рукоплескали?..) За окнами — постылое: пустырь, Да ночь насмешливые звезды скалит… 1929
СОН
Кате
Да, все реже и уже с трудом Я припоминаю старый дом И шиповником заросший сад — Сон, что снился много лет назад. А ведь стоит только повернуть, Только превозмочь привычный путь — И дорога наша вновь легка, Невесомы наши облака… Побежим с тобой вперегонки По крутому берегу реки. Дом встречает окнами в упор. Полутемный манит коридор… Дай мне руки, трепетанье рук… О, какая родина вокруг! В нашу детскую не смеет злость. Меж игрушек солнце обжилось. Днем — зайчата скачут по стенам, Ночью — карлик торкается к нам, — Это солнце из-за темных гор, Чтобы месяцу наперекор. В спальне — строгий воздух тишины, Сумрак, превращающийся в сны, Блеклые обои, как тогда, И в графине мертвая вода. Грустно здесь, закроем эту дверь, За живой водой пойдем теперь. В кухню принесем ведро невзгод На расправу под водопровод, В дно ударит, обожжет края Трезвая, упрямая струя, А вокруг, в ответ на светлый плеск — Алюминиевый лютый блеск. В зал — он весь неверию ответ, Здесь корректно радостен паркет, Здесь внезапные, из-за угла, Подтверждающие зеркала. Поглядись, а я пока пойду На секретный разговор в саду. Преклоню колени у скамьи: Ветры, покровители мои! Долго вы дремали по углам, Равнодушно обвевали хлам. О, воспряньте, авторы тревог, Дряхлые блюстители дорог, Вздуйтесь гневом, взвейтесь на дыбы, Дряхлые блюстители судьбы!.. Допотопный топот мне вослед Пышет ликованьем бывших лет Это ветры! Судорга погонь Иль пощечин сладостный огонь. На балконе смех порхает твой. Ты зачем качаешь головой? Думаешь, наверно, что, любя, Утешаю сказками тебя. Детство что! И начинаешь ты Милые, печальные мечты. Мы с тобою настрадались всласть. Видно, молодость не удалась, Если в 22 и 25 Стали мы о старости мечтать. В темной глубине зрачков твоих Горечи хватает на двоих, Но засмейся, вспомни старый сад… Это было жизнь тому назад. 1930
РЬЯВОЛ
В. Д.
О рьяный дьявол, черт морской… Дремучий Рьявол, спящий в туче Младой воды, на дне… Ногой, Обутой камнем, и онучей Небрежно скрученной волны Качаешь ты морскую чащу Нечаянно… Ты видишь сны… Волну взъяренну и кричащу С хрипеньем выдыхаешь ты На боль предельной высоты. Несчастный черт, безвестный бог! Стихия стихла в нем, и разом Он синей мукой изнемог, До пены гневался… Что разум, Когда в тоске душа и плоть! И чтобы чрево проколоть, Бог жрал кораллы. Бедный черт! Грозноголосый Рьявол, где ты? Ты пьяно спишь, полуодетый, Не накренишь рукою борт Плавучей дряни… Смело воры Кромсают колесом волну. Ты их не позовешь ко дну, Не вступишь с ними в разговоры Неравные… Пускай враги Плывут спокойно над тобою… Во сне ты чувствуешь круги Воды испуганной, но к бою, Но к штормам с шрамами на дне, Но к буре с пеной на спине — Влеченья нет… Несчастный Рьявол! С какой волной ушла душа? Ты море Черное исплавал, Захлебываясь и спеша, Но волны — все одни и те же. Ты ослабел и стал все реже Метаться. Ты залег на дно. Ни слез, ни гнева — все равно. Но отзовись мне, бог безвестный! Проснись хоть раз, одетый бездной, Безумный бог! И я живу, Темнея от бессильной жажды, Как жаждет пробужденья каждый, Кто заколдован наяву. 1930
ВОСТОЧНЫЙ КРЫМ
(Отрывок)
…Но я вернусь к твоим просторам, И ты печаль мою рассей, Суровый берег, на котором Бродил усталый Одиссей. Тогда воительницы милость Он верным сердцем призывал, И дева светлая спустилась На голубые глыбы скал. Она отплыть ему велела, Враждебный ветер укротив, И парус он направил смело В послушно голубой залив. Она стояла здесь, блистая Бессмертьем юной красоты. Кустов испуганная стая Металась у ее пяты. Змеенышем обвивши чресла, Подъяв копье, щитом звеня, Вдруг белым облаком исчезла, Растаяла в сиянье дня… Неукротимы, непрестанны, — Шел, видно, родовой раздор, — Врубались в землю ураганы И там остались до сих пор. В ее расщелинах застыла Тень от побоища богов. Ее таинственная сила Похожа на беззвучный зов… Но мне родней родного — море, Когда мирьядами сердец Дрожит, само с собою споря, Швыряя берегу венец… 1930
МУЗА
Когда я ошибкой перо окуну, Минуя чернильницу, рядом, в луну, — В ползучее озеро черных ночей, В заросший мечтой соловьиный ручей, — Иные созвучья стремятся с пера, На них изумленный налет серебра, Они словно птицы, мне страшно их брать, Но строки, теснясь, заполняют тетрадь. Встречаю тебя, одичалая ночь, И участь у нас, и начало точь-в-точь — Мы обе темны для неверящих глаз, Одна и бессмертна отчизна у нас. Я помню, как день тебя превозмогал, Ты помнишь, как я откололась от скал, Ты вечно сбиваешься с млечных дорог, Ты любишь скрываться в расселинах строк, Исчадье мечты, черновик соловья, Читатель единственный, муза моя, Тебя провожу, не поблагодарив, Но с пеной восторга, бегущей от рифм. 1930
БОЛДИНСКАЯ ОСЕНЬ
Что может быть грустней и проще Обобранной ветрами рощи, Исхлестанных дождем осин… Ты оставался здесь один И слушал стонущие скрипы Помешанной столетней липы. Осенний лед, сковавший лужи, Так ослепительно сверкал Зарей вечернею… Бокал — Огонь внутри и лед снаружи — Ты вспомнил… (Он последним был, Соединившим хлад и пыл.) Той рощи нет. Она едва Успела подружиться с тенью, И та училась вдохновенью, — Сгубили рощу на дрова. Для радости чужих дорог Три дерева Господь сберег. Их память крепко заросла Корой, дремотой и годами, Но в гулкой глубине дупла Таят, не понимая сами, — Свет глаз твоих, тепло руки И слов неясных ветерки. Несчастные! Какая участь! Но пред тобой не утаю — Завидую, ревную, мучусь… Я отдала бы жизнь мою, Чтоб только слышать под корой Неповторимый голос твой. Летучим шагом Аполлона Подходит вечер. Он вчерне Луну, светящую влюбленно, Уже наметил, — быть луне Под легкой дымкою тумана Печальной, как твоя Татьяна. Дорогой наизусть одной Ты возвращаешься домой. Поля пустынны и туманны, И воздух как дыханье Анны, Но вспыхнул ветер сквозь туман — Бессмертно дерзкий Дон Жуан. В бревенчатой теплыни дома Тебя обволокла истома Усталости… Но вносят свет, Вино, дымящийся обед. Огнем наполнили камин, Прибрали стол, и ты — один. Ты в плотном облаке халата, Но проникает сквозь халат — Тяжелый холод ржавых лат И жар, струящийся от злата… Ты снова грезишь наяву, А надо бы писать в Москву. На сколько душу ни двои, — Что письма нежные твои, Прелестные пустые вести, И что — влечение к невесте, И это ль властвует тобой, Твоей душой, твоей судьбой!.. Во влажном серебре стволов Троились отраженья слов, Еще не виданных доныне, И вот в разгневанном камине — Внутри огня — ты видишь их И пламя воплощаешь в стих. С тех пор сто лет прошло. Никто Тебе откликнуться не в силах… 1930
«В угоду гордости моей»
В угоду гордости моей Отвергнула друзей, Но этих — ветер, ночь, перрон — Не вымарать пером. Они дрожат в сияньи слез, А плачут оттого, Что слышат возгласы колес Из сердца моего. Но током грозной тишины Меня пронзает вдруг, И тело — первый звук струны, А мысль — ответный звук. Я узнаю мой давний мир — Младенчество земли, И ребра, струны диких лир, Звучанье обрели. Певуче движется душа Сплетениями вен, И пульсы плещут не спеша Пленительный рефрен. Во тьме растет неясный гуд, Во тьме растут слова, И лгут они или не лгут, Но я опять жива. И вновь иду с мечтою в рост, В созвучиях по грудь. Заливистая свора звезд Указывает путь. 1931
ИЗ НЕНАПИСАННОЙ ПОЭМЫ
Когда из рук моих весло Волною выбило, меня Крутило, мучило, несло Безумие водоогня. Я душу предала волнам, Я сил небесных не звала, Не знаю, как возникли там — Вздымая небо — два крыла. По волнам тени пронеслись, И замер разъяренный хор… Очнулась я. Медузья слизь, Песок да пена… До сих пор Я в жизнь поверить не могу, В моей груди кипела смерть, И вдруг на тихом берегу Я пробудилась, чтоб узреть Черты пленительной земли, Залив, объятый тишиной, Одни гробницы гор вдали Напоминали край иной. Направо — мыс: глубоко врыт В золото-серые пески Священный ящер, будто скрыт От тягостной людской тоски. То — пращур тишины земной, Прищуренных на небо глаз. Он как бы вымолвит: «За мной — Я уведу обратно вас!» Солнцебиенье синих волн, Хоть на мгновение остынь, Чтоб мир был тишиною полн И жил движением пустынь. Долина далее… Такой Я не видала никогда, — Здесь в еле зыблемый покой Переплавляются года, И времени над нею нет, Лишь небо древней синевы Да золотой веселый свет В косматой седине травы… 1931
«Мне вспоминается Бахчисарай»
Мне вспоминается Бахчисарай… На синем море — полумесяц Крыма. И Карадаг… Самозабвенный край, В котором все, как молодость, любимо. Долины сребролунная полынь, Неостывающее бурногорье, Медлительная тишина пустынь, — Завершены глухим аккордом моря. И только ветер здесь неукротим: Повсюду рыщет да чего-то ищет… Лишь море может сговориться с ним На языке глубоковерстой тьмищи. Здесь очевиднее и свет и мрак И то, что спор их вечный не напрасен. Расколотый на скалы Карадаг Все так же неразгаданно прекрасен… КАРАДАГ
(Поэма)
Сюда, рыдая, он сбежал С обрыва. На нетленном теле Багровой кровью пламенели Ожоги разъяренных жал Опалы божьей. Даже море Сужалось в ужасе пред ним И зябло, отразясь во взоре Зрачков огромных. Недвижим Стоял он. Тягостные крылья Не слушались, и он поник На камни и в тоске бессилья Оцепенел, но в тот же миг Воспрянул он и заломил Свои израненные руки, И вырвал крылья, и без сил На камни рухнул вновь… Сквозь муки Два пламени взметнулись врозь Взамен двух крыльев и впервые Земли коснулись… Словно лось, Огонь с трудом ворочал выей, Качая красные рога. Они, багровы и ветвисты, Росли, вытягиваясь в свисты, Нерадостные для врага. Изгнанник встал и посмотрел На всплески пламени, на племя Огней. Не по-земному смел Был взгляд его. В тяжелом шлеме Златых волос его глава Являла новое светило. Он прыгнул в пламя, — это было Жестоким жестом торжества. Огонь, кормивший корни крыл, На волю выпущен отныне, Затем, чтоб навсегда сокрыл Тирана райского, в гордыне Тучноскучающего. Месть Отрадней жизни для изгоя. Качаясь в пламени, он весь Был полон музыкой покоя Иль вдохновением: он — Бог, Он — гибнет, но и ТОТ ведь тоже! — Ты будешь уничтожен, Боже, Презренный райский лежебок, Творец раскаявшийся!.. — Так Кричал он, облаченный в пламя, Как в плащ дымящийся. Но враг Не отвечал. Огонь волнами Валил к луне, огонь простер Последний взлет, и вдруг разжалась Твердь, и разгневанный костер Ворвался внутрь… — Какую малость Я отдал, чтоб изъять тебя, — Вопило пламя, — Как просторно Жить, униженье истребя!.. Но вспыхнул блеск зарницы черной Из пустоты, и пламя вдруг Окаменело, а кричащий — Без головы, без ног, без рук — Обрубком вырвался из чащи Рыданий каменных, и ветр Вознес его на горб вершины, И там он врос в гранит… Из недр К нему вздымаются руины Пожарища, к нему толпой Стремятся каменные копья И в реве замерший прибой — Окаменевшее подобье Былого пламени… Кругом, Как яростные изуверы, Ощерившиеся пещеры Не дрогнув принимают гром. Костер, что здесь торжествовал, Застыл на вечное увечье, Здесь камни и обломки скал — Подобие нечеловечьей Могучей гибели… Лишь мох Краями хладного обвала Струится, словно жаркий вздох Души, что здесь отбушевала. 1931
Тешково
АКВАРЕЛИ ВОЛОШИНА
О как молодо водам под кистью твоей, Как прохладно луне под спокойной рукой!.. Осиянный серебряной сенью кудрей, Возникал в акварелях бессмертный покой. Я всем телом хотела б впитаться туда, Я забыла б свой облик за блик на песке. Легкий след акварели, сухая вода, Я пила бы на этом бумажном листке. И, влюбленно следя за движением век, Озаренная ласковым холодом глаз, Поняла б наконец, что любой человек Этот призрачный мир где-то видел хоть раз. Но когда? Я не знаю, и вспомнить не мне. Это было в заоблачной жизни души, А теперь — еле брезжит, чуть мнится во сне…, Ты, бесстрашно прозревший, свой подвиг сверши. Воплоти, что в мечтаньях Господь созерцал: Бурногорье, похожее на Карадаг, Где вода словно слиток бездонных зерцал, Где луна лишь слегка золотит полумрак. Ты заблудшую душу отчизне верни, Дай мне воздухом ясным проникнуть везде. Я забуду земные недолгие дни, Я узнаю бессмертье на легком листе. Звенигород
11 авг. 1932
СКАЗОЧКА
Наверху — дремучий рёв, Но мятели я не внемлю, — Сладко спится под землей. Дрема бродит меж дерёв, Да постукивает землю Промороженной змеей. Зиму — пролежу молчком, Летом — прогляну в бурьяне, — Ни о чем не вспомню я. Раздвоённым язычком Темно-синее сиянье Выжгла на сердце змея. И не с этой ли змеей Дрёма бродит надо мной? «Неукротимою тревогой»
Неукротимою тревогой Переполняется душа. Тетради жаждущей не трогай, Но вслушивайся не дыша: Тебя заставит чья-то воля Ходить от стула до стены, Ты будешь чувствовать до боли Пятно в луне и плеск волны, Ты будешь любоваться тенью, Отброшенною от стихов, — Не человек и не смятенье: Бог, повергающий богов. Но за величие такое, За счастье музыкою быть, Ты не найдешь себе покоя, Не сможешь ничего любить, — Ладони взвешивали слово, Глаза следили смену строк… С отчаяньем ты ждешь былого В негаданный, нежданный срок, А новый день беззвучен будет, — Для сердца чужд, постыл для глаз, И ночь наставшая забудет, Что говорила в прошлый раз. 1931
Воронеж
ЛЕСНОЕ ДНО
О, чаща трепещущей чешуи, Мильоннозеленое шелестенье, Мне в сердце — сребристые бризы твои, В лицо мне — твои беспокойные тени. Я зыбко иду под крылатой водой, Едва колыхаюсь волнами прохлады. Мне сел на ладонь соловей молодой, И дрожью откликнулись в листьях рулады. Я вижу сосны неподвижный коралл, Увенчанный темноигольчатой тучей… Кто мутным огнем этот ствол покрывал? Кто сучья одел в этот сумрак колючий? Я знаю, под грубой корою берез Сокрыта прозрачнейшая сердцевина. Их ветви склонило обилие слез, Зеленых, как листья, дрожащих невинно, И памяти черные шрамы свежи На белых стволах… Это — летопись леса. Прочесть лишь начало — и схлынет с души Невидимая вековая завеса. И вдруг засветился мгновенным дождем Весь лес, затененный дремучими снами… Как горько мы жаждем, как жадно мы ждем Того, что всегда и везде перед нами! 1932
КОНЕЦ ГОДА
Не до смеха, не до шуток, — Для меня всего страшней Этот узкий промежуток В плотной толще зимних дней. Та же кружит непогода, В тех же звездах мерзнет свет, Но умолкло сердце года, И другого сердца нет. Триста шестьдесят биений, И впоследки — шесть иль пять, А потом — в метельной пене Задыхаться, умирать. Это вздор. А кроме шуток, Страшен так, что нету сил, Напряженный промежуток От рождений до могил. 1932/1933
К ЖИЗНИ МОЕЙ
О задержись, окажи мне милость! Помнят же звери путаный след. Дай мне понять, когда же ты сбилась, Как ты, плутая, сошла на нет? Детство?.. Но лишь отрешенным вниманьем Разнилась я, да разве лишь тем Гневом бессильным при каждом обмане, Леностью в играх, скучною всем, Медленным шагом, взором серьезным. Мало ль таких, и чуднее, чем я. О задержись, быть может, не поздно! Где заблудились мы, жизнь моя? Как ты пленилась тропинкой окольной? Может, припомнишь гибельный миг?.. Вот я, как все, за партою школьной, Только веселья чужда… Из книг В сердце ворвался, огнем отрясаясь, Темный, страстями мерцающий мир. Бледная, в длинных одеждах, босая, Девушка клонится к волнам… Шекспир, — Ты не Офелией, не Дездемоной, Ричардом Третьим и Макбетом ты, Грозными кознями, окровавлённой, Дикой луною будил мечты… Кончена школа — разверзлась бездна. Что ужасало тогда — не пойму. Слишком уж ты была неизвестна, Слишком была неподвластна уму… Жизнь моя, где же наша дорога? Ты не из тех, что идут наизусть. Знаешь, затворница, недотрога, — Есть ведь такое, чем я горжусь. Да, я горжусь, что могла ни на волос Не покривить ни единой строкой, Не напрягала глухой мой голос, Не вымогала судьбы другой. 1932/1936
Переводы
ПОЭЗИЯ НАРОДОВ СССР
Из армянской поэзии
Григор Тха
(1133–1193)
СТИХОТВОРЕНИЕ ПОЛЕЗНОЕ И ЧУДЕСНОЕ
Знанья есть у меня, но они скудеют, Есть почтенье к добру, но оно слабеет. Есть душа у меня, но теряет силы, Есть и разума свет, но горит уныло. Есть и пламень любви, но как лед спокоен, Есть и ветра напев, но спаленный зноем. Жар молитвы в душе, но и холод рядом. Я ростки не взрастил, их побило градом. Скорбь, что мне суждена, я отвергнул, Боже, Радость, что суждена, я отвергнул тоже. Потерял я пять чувств, а когда — не помню. Побужденье к добру от тебя дано мне. Но ему я не внял, не услышал зова, Я вслепую блуждал, как лишенный крова. Я служил суете, будто быть ей вечно, Завязал я глаза, чтоб грешить беспечно. Впал в греховные сны, полюбил прельщенья… Пробуждения час — грозный час отмщенья! Ужас бездны пойму, кану в мрак тяжелый. Свет надежды не мерк, но к нему не шел я. Восхвалял я грехи, долгий счет их полнил… Возвестивший добро, свой завет исполнил. И меня Он учил верить светлым силам, Ненавидеть грехи — и меня учил Он! Коль простишь должнику — и твой долг скостили, Нас простит Иисус, если мы простили. Ваан Терьян
(1885–1920)
«Был нелегким путь и далеким кров»
Был нелегким путь и далеким кров. Я прилег вздремнуть на траве ночной И уснул, и вдруг — чей-то нежный зов… Неизвестный друг говорит со мной. Пробудился я, счастьем обожжен. Скорби не тая, плачет ветерок. Ни души кругом, тьма со всех сторон, На пути моем вновь я одинок… «Мне в этих памятных местах»
Мне в этих памятных местах Так ощутима ты! Знакомый сад заглох, зачах, Не политы цветы. Закрыты ставни на замок, Но мне, как прежде, рад Заветный сад… О, как я мог Войти в тот самый сад! Тот самый и совсем иной — Он пуст, затоптан, гол. И он, как я, одной тобой Дышал, и жил, и цвел… «В угрюмых безднах бесконечной ночи»
В угрюмых безднах бесконечной ночи Ты, сердце, бьешься, как в стенах тюрьмы. Я заблудился и устал — нет мочи, И некому позвать меня из тьмы. Ночь распростерла траурные крылья. Одна лишь ночь — отчаянью в ответ! Искать и ждать — напрасные усилья. На сладостную ложь — надежды нет. Рыдая, ветер бьется в бездне темной. Кто эту ночь простер в немой глуши И почему безмолвен мир огромный? Кто потушил огонь моей души?.. ВОЗВРАЩЕНИЕ
Когда-нибудь я прокляну с тоской Всю жизнь мою и, скорбный, одинокий, Пойду и отыщу твой дом далекий И постучусь дрожащею рукой. О как печально улыбнешься ты И дверь откроешь, не сказав ни слова, И ты заплачешь пред лицом былого, Увидев боль замученной мечты. И сестринская доброта твоя Душе моей дарует исцеленье. Я молча обниму твои колени И разрыдаюсь, разрыдаюсь я… «Эта боль из года в год»
Эта боль из года в год Неустанно, как паук, Сеть горящую плетет Из неутолимых мук. Злой недуг, глухая боль Медленно, из года в год, В раны сердца сыплет соль, Жизнь мою нещадно жжет. Я иду глухой тропой. Оглянусь — потерян след. Я замечен злой судьбой, Для меня спасенья нет. «О нежность, походящая на боль!»
О нежность, походящая на боль! Я не знавал столь горькой и мятежной, Столь исступленной и пугливой; столь Безжалостно переходящей в боль. Последняя она, — не оттого ль? В ней затаился пламень безутешный. О нежность, походящая на боль, — Я не знавал столь горькой и мятежной! Наири Зарьян
(1900–1969)
ПЕРВАЯ КОПНА
Печальный образ юности моей Мне видится чем дальше, тем ясней, Рождая чувство горечи и боли: Стоит сироткой в опустелом поле Копна пшеницы… Пронеслись года, Она давным-давно в земле истлела, Но я в долгу пред нею навсегда И не могу начать другого дела, Пока не расскажу я про нее Читателям, и близким и далеким. Закончилась резня… Село мое Стоит притихшим, скорбным, одиноким. Одни лишь старики да детвора Здесь уцелели, но опять с утра Клубится мирный дым над очагами, Старухи для внучат пекут лаваш. Печальнее других домишко наш, Отца и матери уж нету с нами. Сестра да я из всей семьи большой В живых остались — малые ребята, А мир вокруг неласковый, чужой. Как жить? Что делать с полосой несжатой? В Хараконисе нищенский надел Остался у меня. Отец, бывало, Что ни посеет — засуха сжигала, И досыта никто из нас не ел — На подати зерна едва хватало. Но в том лихом году, как бы назло, Обильный урожай земля сулила. Готовилось к уборке все село, Забыв про нас. У стариков нет силы С уборкою управиться. У них Заботам, нуждам ни конца, ни края. В такие дни не до сирот чужих. Чего тут ждать!.. Я разыскал в сарае Знакомый серп, которым жал отец, В карман засунул старое точило, И утром, еще солнце не всходило, Я вышел в поле как заправский жнец. Участок мой был от села далеко. Средь хмурых гор жара и тишина. Как было горько мне и одиноко! Как разболелись плечи и спина! Я жал пшеницу рук не покладая, Мне заливал глаза соленый пот, И вдруг я вижу, что сестра несет Мой завтрак в узелке, и вот тогда я Почувствовал себя главой семьи, Добытчиком, кормильцем и опорой. Я бережно сложил снопы свои И сел в тени большой копны, которой Гордился я, и скудный завтрак мой Неспешно съел, по-взрослому усталый. Кругом безлюдие, гнетущий зной, И камнем на сердце тоска лежала. А девочка, молчание храня, Ко мне прильнула, руки нежно гладя, И я прочел в ее печальном взгляде Вопрос, который мучил и меня, Мне душу изнурял глухой тревогой: «Как в мире этом страшном и большом, Где ни отца, ни матери, ни Бога, Мы будем жить?..» И по сердцу ножом Резнула боль, и оба втихомолку Мы плакали, скрывая горький страх. Кричащую тревожно перепелку Мы услыхали в луговых кустах. Мы видели, над нею кружит коршун И вот, свистя крылами, в небо взмыл… Я встал, готовый к испытаньям горшим, И ноющую спину распрямил. Я вытер слезы детские мои И, как пристало старшему в семействе, Уверенно сказал Ерануи: — Не плачь, не унывай, мы будем вместе! Не бойся, перепелочка моя, Иди домой! — Она послушно встала, И в серых глазках радость заблистала, И мелкими шажками вдоль ручья Она пошла, чуть колыхаясь в поле, Как увядающий в бутоне мак. И я поклялся: даже в горькой доле Ее беречь, ее лелеять так, Чтобы жила без страха и печали, Покуда не найдет своей судьбы. Я поглядел в синеющие дали С волнением, с предчувствием борьбы. И долгий день, не зная утомленья, Я жал пшеницу, складывал снопы, А на закате, подходя к селенью, Я услыхал нестройный гул толпы. Я увидал, как в спешке, в суматохе Кто погружал пожитки на арбу, Кто ослика навьючивал… И вздохи, И ропот на жестокую судьбу Звучали всюду… Ветхие старухи Мешки латали. И в последний раз Пекли домашний хлеб. Следы разрухи Виднелись всюду в этот горький час. С отрядом русских, отступавшим спешно, Переселяли на восток армян, И старики с тоскою безутешной, С глубокой болью незаживших ран Родные стены молча целовали. Как трудно будет доживать вдали От кровли отчей, от родной земли, В безвестности, в унынии, в печали! Какая боль, какая пустота! Но сквозь тоску мне верилось впервые, Что сбудется теперь моя мечта, Что наконец-то мы идем в Россию, В страну, куда рвалась моя душа, Где нас не будет разорять паша, Где не убьет нас янычар кровавый, Где, озаренный вековою славой, Отважный, честный, доблестный народ Нам дружескую руку подает. Об этом над моею колыбелью Когда-то тихо напевала мать… И я в порыве буйного веселья Запел, не в силах радости сдержать. А караван уж тронулся в дорогу. Соседка, отерев глаза рукой, Разгневанная, мне сказала строго: «Чему ты, сорванец такой-сякой, Обрадовался? Впрочем, у тебя ведь Нет ничего, что тяжело оставить, — Ни очага, ни хлеба, ни земли…» Мы молчаливо шли с Ерануи, Не слушая ворчливую старуху. Но вот проходит скорбный караван Близ моего участка. Сердце глухо Во мне заныло, заволок туман Глаза мои, но явственно до боли Я видел, остановленный стыдом, Копну пшеницы, в опустелом поле Забытую… А ведь она давно ли Была моей заботой и трудом! И вот стоит сироткой у дороги И будто силится спросить в тревоге: «Уходишь? Покидаешь? Навсегда? Твой пот остался на моих колосьях. Зачем связал их? Ты на ветер брось их, Коль не жалеешь своего труда. Я жизнь твоя…» От сдавленного крика Я замер… Ах, старуха, погляди-ка, Что сорванец оставил за собой!.. . . Недвижно я стоял перед копной И на нее смотрел с тревогой нежной, Как смотрят на родное существо В предчувствии разлуки неизбежной. Потом пошел. Смятенья моего Никто не замечал, а я с тоскою, Глаза от солнца затенив рукою, Оглядывался много-много раз, Пока не скрылась навсегда из глаз Копна пшеницы за горами детства. Прошли года — года скитаний, бедствий. Надолго разлучился я с сестрой. И вот однажды осенью сырой Средь ночи ранен был жестокой вестью О том, что умерла Ерануи… И снова мчались годы, шли бои За торжество свободы, правды, чести. Я видел возрожденье нищих стран, Я сердцем обнимал края чужие. Живя на дивном севере России, Забыл я боль моих давнишних ран, И ужасы резни в моем селенье, И мой бессильный полудетский гнев, Все злодеяния, все преступленья Забыл, от горечи не очерствев. Забыл развалины родного дома, Забыл поросшее травой крыльцо И даже то, что дорого любому, — Родное материнское лицо. Но в памяти останется, доколе Я не смежу похолодевших век, Копна пшеницы в опустелом поле, Как близкий одинокий человек. Амо Сагиян
(р. 1914)
ГОДЫ МОИ
Годы мои, Красные и зеленые, Куда вы ушли? Годы светлые, годы под черною тучею, Леденящие, жгучие, Взывающие, немые, Кривые, прямые Годы мои! Где ж вы, всеми скорбями заклятые, Всеми обидами, Годы мои крылатые, Годы с крылами подбитыми? Где ж вы мои, мои быстрогонные, Не пешие — конные, Любимые годы мои? Сколько вы принесли-унесли зазорного, Черного, черного, черного, Годы мои! Сколько не сказанных слов унесли вы, Сколько пристрастий — приливы их и отливы, Годы мои! Где ж вы? О вас ни слуху ни духу, — Запивающие небом каменную краюху, Годы мои! Откуда взялись — несродные мне, иные, Не конные — пешие, посошные, Спешащие годы мои? Соберитесь вы все когда-нибудь Вздохнуть, всплакнуть, Почтить мой прах, вспомнить минувший путь, Мои бесценные, Мои мгновенные, Черные, белые, зелено-красные, Напрасные и ненапрасные Годы мои! «Мчатся бурные реки твои по-армянски»
Мчатся бурные реки твои по-армянски, С гор слезами сбегают ручьи по-армянски, По-армянски твоя расцветает весна. В рощах — говор и пенье пичуг по-армянски, В пашню крепко врезается плуг по-армянски, По-армянски нетленны твои письмена. Глубь рассветных небес горяча по-армянски. Столкновенье согласных, звучат по-армянски, По-армянски взрываясь, звенит, как струна. Кузнецов твоих руки крепки по-армянски, На полях зеленеют ростки по-армянски, По-армянски таится в камнях тишина. Сколько раз ты, казалось, из рук уплывала, Но ты нашей осталась, и ввысь, как бывало, По-армянски возносится гор крутизна. Вздох теснин твоих скорбен и тих по-армянски, Чтим почивших страдальцев твоих по-армянски, По-армянски печаль твоя мне суждена. Лишь бы все, чем живу, чем дышу, сохранилось. И потом — что ни сталось бы, что б ни случилось — Будут плакать ручьями снега по-армянски, Будут весны вбегать на луга по-армянски — По-армянски — вовеки, во все времена. ЗЕЛЕНЫЙ ТОПОЛЬ НАИРИ
Красуешься под ветерком, сверкаешь свежею листвой, Дневной дороге тень даришь, глубокой ночью ждешь зари. В теснинах сердца моего звонкоголосый говор твой, О дальний, дальний, дальний мой, зеленый тополь Наири! Ах, как взметнувшийся костер, стоит зеленый твой огонь, Я издали тебя молю, гори, мой трепетный, гори! Изжаждавшиеся поля желанною прохладой тронь, О дальний, дальний, дальний мой, зеленый тополь Наири! Поет мой жаворонок-сын, играючи в тени твоей. Его получше приголубь, порадостнее одари, Листвой веселой осени, отцовской ласкою согрей, О дальний, дальний, дальний мой, зеленый тополь Наири! Меча и пламени певец, хочу я лишь твоей любви, И если в праведном бою прикажет родина: «Умри!» — Умру, чтоб вольным быть тебе, исчезну я, а ты живи, О дальний, дальний, дальний мой, зеленый тополь Наири! «За старой садовой оградой»
За старой садовой оградой Ручей пробегает легко, Дыхание нашего сада Несет далеко, далеко. Сверкающим, благоуханным, Бессонно стремится вперед, Сливается вдруг с Воротаном И дальше бежит и поет. С ним шепчутся клены и вязы, Песок золотится на дне, Таким он дошел до Араза, Волной прикипая к волне. Слился с шумнопенным Аразом, Но тут еще песня не вся — Он в море врывается разом, Дыхание сада неся… За старой садовой оградой Ручей пробегает легко, Дыхание нашего сада Несет далеко, далеко. Маро Маркарян
(р. 1916)
«Я в мир пришла как под хмельком»
Я в мир пришла как под хмельком И оттого иду не в такт, Я изнутри обожжена И оттого иду не так. В круговорот Невзгод, забот Растерянно погружена, Я выровнять пытаюсь шаг — Не получается никак! Швыряет жизнь и в свет и в мрак, И сердце тайно устает. Всем улыбаюсь на ходу, Кто мне знаком и незнаком. С ноги сбиваясь, я иду Как в полусне, как под хмельком. «Умолкла душа, опустела душа»
Умолкла душа, опустела душа, Подобно покинутой хижине ветхой, И на сердце пала печаль, как туман, И сердце зашлось от горечи едкой. Но кто ж так бесследно меня потерял? Но кто ж меня так незаметно забыл? Зачем я средь этой ненастной мглы Держусь, уцепившись за выступ скалы, Сломавшейся веткой? «Но все ведь и было только затем»
Но все ведь и было только затем, Чтобы ты был. Жизнь мне дала все, что могла, Кроме тебя. И я осталась ни с чем, Совсем ни с чем. Многозвучный мир без тебя И глух и нем. Кроме тебя, жизнь мне дала Все, что могла, А нужна была лишь затем, Чтобы ты был. «Что вижу в дальней дали дней?»
Что вижу в дальней дали дней? Верхушки черные плетней, Терновник в связках синих бус… Как терпки ягоды на вкус! Там тишина вплелась в кусты. Крапивы заросли густы, — Они стремятся ввысь, колебля Свои готические стебли В руинах крепостной стены. Сквозь пол, сквозь каменные плиты Пробилась травка там, где скрыты Глухие тайны старины… «Клочки тумана в сучьях дуба»
Клочки тумана в сучьях дуба, Нагнувшегося со скалы. Средь плотной мутно-белой мглы Ни вести, ни следа, ни знака О затерявшемся селенье. Лишь белый океан вокруг, Как призрак светопреставленья. И вдруг так славно, так беззлобно Залаяла вблизи собака, И этот звонкий добрый звук О камень бьется дробно-дробно… «Вот глинобитная хибарка»
Вот глинобитная хибарка С одним-единственным окном И с плоской кровлею, — на ней По краю — маки рдеют ярко, В середке — поле подо льном. В хибарке сладок запах пряный От вянущих пучков тимьяна; Косички лука, чеснока Свисают из-под потолка. Вязанки хвороста вповалку Лежат у глиняной стены, И вид у них сиротский, жалкий. На полках — миски, чугуны И меднозвучные котлы, — Чуть тронуть — слышен гул набата. В углу, где всей семьей ухваты, Местечко есть и для метлы. А за порогом — шелковица Растет у самого окна. Есть ветка у нее одна, Случилось, бедной, надломиться: Так часто мы ее сгибали, Что не согнули, а сломали, Но боль она превозмогла, Надломленная, зеленела, Дарила ягодами нас. Я всей душой ее жалела, О ней горюю посейчас, — Надломленная, зеленела, Дарила ягодами нас… «Что видела я»
Что видела я, Что помнится мне? Наш тополь не дрогнет листком в тишине, Зато уж под ветром шумит и шумит, Как будто всю душу ему раскачали; А пшат осыпает свои янтари В дорожную пыль, и всю ночь до зари Он шепчет о чьей-то печали…
