В страну ледяного молчания

По улицам города слышатся крики газетчиков: — „Сегодня „Седов“ покидает Архангельск“. Газеты — нарасхват.

Красная пристань оживляется задолго до отвала ледокола. Пришли школьники, разглядывают ледокол, примостившись на ящиках и бочках, зарисовывают в тетради отдельные части судна. Подходят рабочие, грузчики, матросы. Пристань заполнена пролетарской толпой. На палубе весь экипаж и пассажиры, даже кочегары повылезли. Крики, лай собак, гудки пароходов.

Вдруг все смолкает: оркестр заиграл Интернационал. Начальник экспедиции О. Ю. Шмидт, всегда такой спокойный, уравновешенный, хочет говорить, но не может начать, — овации провожающих смущают его.

— Товарищи! Сегодня мы покидаем последний форпост материка. Мы уходим в далекий путь завоевывать Арктику и подчинять ее капризы воле могучего рабочего класса, направленной к развитию Советского Союза.

Слова правительственного комиссара жадно ловятся толпой. На пристани тишина. Из последних рядов, пробиваясь локтями, бесцеремонно проталкиваются стремящиеся слышать.

— Отправляясь в далекий путь, в полярный бассейн, — продолжает тов. Шмидт, — мы не будем одиноки, не будем чувствовать отчужденности от происходящей великой стройки. Нас посылает советское правительство, за работой экспедиции будет следить пролетариат всего мира… Если раньше Арктика вырывала одну жертву за другой, то это было только потому, что путешественники были одиноки. Мы же едем как северный отряд великой армии труда, неся частицу энергии рабочего класса и его авангарда — коммунистической партии. Мы победим…

Последние слова тонут в приветствиях.

Радостно видеть энтузиазм северян. Север любит море. Север живет им.

— Ура! — несется и с мостика.

Жизнерадостный и молодой крепыш штурман Ушаков с таким же криком рванул шнур. Ледокол с хрипением выдавил первый протяжный гудок. 19 часов 30 минут. Скоро отходим.

Говорит профессор Самойлович:

— Вы — жители края, из которого устремлялись все наши научные исследования. Сотни лет назад поморы отправлялись на север завоевывать ледяные пустыни. Одна из задач нашей экспедиции — ряд научных исследований для развития Северного края и выяснения его экономических возможностей. Мы сейчас еще точно не знаем, — какое значение может иметь то или иное научное открытие нашего похода. Арктика негостеприимна, коварна. Сколько отважных людей погибло в необъятных просторах далекого Севера. И до сего времени в Арктике скрыто много тайн. Социалистическое строительство нашей страны требует от людей науки ответа — что представляют собой эти северные уголки, что может быть использовано для быстрейшего развития нашего хозяйства? Север все еще мало изучен, мы совершенно не знаем, что кроется в недрах его земли. И мы идем за ответом. Правительственная Арктическая экспедиция, уходящая сегодня на Землю Франца-Иосифа и на Северную Землю, поставила перед собой цель взять на учет все острова этой земли и нанести на карту тот большой, незнакомый еще кусок загадочной земли, который в 1913 году был случайно открыт Вилькицким, — к северу от Сибири, за Таймырским полуостровом. На пути к землям Франца-Иосифа и Северной научные сотрудники экспедиции исследуют морских животных, выяснят — какая рыба водится в северных морях. Тот интерес, который сейчас проявляется к изучению Арктики, — делает нашу страну руководящей в области полярных исследований. Наши молодые, готовые к любым лишениям исследователи добьются выполнения пятилетки изучения Севера в два-три года.

Профессор Визе скромно сказал, что, как и прошлогодний поход, экспедиция настоящего года не выходит за границы возможного. Это наша советская будничная, основная работа, которую мы проводим для быстрейшего развития нашей страны. Советское правительство давно уже обратило внимание на вопросы освоения нашего Севера и закрепления границ. В этом году на пути к Северной Земле мы предполагаем открыть новые земли, острова, о которых человечество не знало. Над ними водрузится советский флаг, и они будут включены в территорию Советского Союза. Правительство и Коммунистическая партия, благодаря которым так успешно идут полярные исследования, дают нам, ученым, прекрасное орудие в борьбе со льдом — знаменитые на весь мир советские ледоколы. Мы уезжаем на тысячу миль в ледяную пустыню, но мы будем надеяться, что ни на минуту не оторвемся от Советского Союза.

Второй свисток. Пристань загудела. Замелькали белые платки и кепки. В ответной речи, под несмолкаемые аплодисменты и крики „ура“, представитель крайкома партии объявляет:

— Работая здесь по-ударному, мы и вашу экспедицию причисляем к ударникам науки.

20 часов 30 минут. Продолжительный третий гудок сотряс воздух.

— Отдать швартовы!

                                — Есть швартовы.

Провожающие спешат по штормтрапу на берег. Неожиданно из толпы в первый ряд проталкивается рабочий в черной рубашке, с развевающимися седыми волосами; торопливо обшарив свои карманы, он широко улыбается и кидает через головы какой-то предмет. На верхнюю палубу падает маленький, в красной оправе, перочинный нож.

— От Тронина — столяра. Чем богаты, тем и рады, — пригодится.

Ледокол медленно отваливает. Спущены флаги. Боцман (старший матрос) с вахтенным занялись уборкой палубы. Обступили курильщики.

Оркестр заиграл „Буденного“…

Голов не вешать и смотреть вперед…

У нас на капитанском мостике „смотрит вперед“ лучший капитан северных морей.

— Капитану Воронину счастливого плавания, — отчеканивая каждое слово, выкрикивают студенты и рабочие.

Но капитан не оборачивается: ледокол уже в пути. За кормой ледокола гора вспененной воды.

Кинооператор, браня мешающих, вертит ручку своего аппарата.

Ледокол уже на средине реки. Начинает смеркаться. Последняя остановка в Чижовке. Шум, топот. Что случилось?

Оказалось — поймали „зайца“. Обнаружили его среди нагроможденных тюков и бочек. Ему хотелось участвовать в полярном плавании. Молодой, среднего роста, с большой головой и бегающими маленькими глазками, покрытый сплошь веснушками, втянув голову в сутулые плечи, он виновато прошел в сопровождении штурмана Ушакова к трапу, оглянулся и тоскливо сказал:

— Желаю счастливого плавания…

В 11 часов вечера прошли канал Северной Двины. Вступаем в Белое море (по створам Белой и Черной мудьюжских башен). В море зыбь. На волнах белые гребешки. Пена за кормой ледокола стала гуще и зеленей. Левый берег начал скрываться за горизонтом; оранжевый закат превратился в бледно-лиловый. Впереди, разливая неугасающий желтый свет, показался пловучий маяк. В последний раз взглянули на темные контуры хвойных лесов, на электрические отблески Архангельска.

— Прощай, земля! — звонко кричали матросы и уходили на вахту.

БЕЛОЕ МОРЕ. В ГОСТЯХ У ТЫКА-ВЫЛКИ

Краснофлотец Петров отрывисто отбивает первые склянки. Сменяются вахты.

— Закрыть трюмы, задраить иллюминаторы!

— Закрепить провизионные ящики на спардеке!

Ледокол начинает немного покачиваться. Волны яростно бьются у бортов. Терский берег, вдоль которого мы идем, закрыт мглой. Ориентируемся на мигающий свет Зимнегорского маяка. Скоро полярный круг. Оттуда курс на норд-вест, к острову Сосновцу. Недлинная остановка. Спущенная шлюпка через несколько часов доставила на борт большой моторный катер. На серых боках надпись: „Грумант“.

Грумант — древнее, связанное с арктическими легендами, название острова Шпицбергена. Матрос Юркевич в такт качке запел:

Грумант остров — страшен, Кругом льдами обнесен, И горами обвешен. — Эх-э-э-э-э-э-э-э-х!

Ветер крепчает. Волны уже перекидываются за борт, обдают холодными брызгами оставшихся на палубе собак. Собаки, поджав хвосты, с пронзительным визгом убегают с кормы на нос и забиваются под „ледянки“ („ледянки“ — специальные лодки-сани, снабженные под килем парой полозьев для передвижения по снегу и льду).

Продолжаем знакомиться с судном. „Георгий Седов“, ранее носивший имя „Беотик“, построен в городе Глазго, в 1909 году, из самых лучших материалов и имеет наивысший класс — 100 A1. Во время мировой войны он был приобретен для зимней навигации в Белом море. Сейчас „Седов“ используется в ледовых разведках для Карской экспедиции, а весной — для промысла морского зверя (тюленя) во льдах Белого моря. Длина судна — 250 футов (77 метров), высота — 23 фута. Осадка — 20 футов, полная грузоподъемность — 1735 тонн, скорость — до 13 узлов. Ледокол снабжен радиостанцией с радиотелефоном. Команда ледокола — 36 человек.

Хочется спать, но соблазн увидеть новые места — велик. В дымке тумана показались сначала неясные коричневые очертания плоских берегов Новой Земли. Ветер еще усилился. Стлавшийся у гор туман разошелся. Берег как на ладони. В гости к ледоколу спешат птицы. С криком носятся над мачтой моевки (вид полярных чаек). Планируя большими крыльями, срезая прямые углы, пронесся серенький глупыш (полярный буревестник).

Осторожно подходим к ненецкому становищу в Белушьей губе. При входе в бухту „Самоед“ легли на створы, ведущие в бухту. Становище знает о нашем заходе. Оно взволновано приходом ледокола. Еще не успели отдать якоря, как от берега, подпрыгивая на волнах, к борту „Седова“ отплыла небольшая лодчонка.

Самойлович, протирая роговые очки, осматривается:

— Да это „губернатор“ острова — Сазонов.

По трапу поднялся коренастый, с криво расставленными ногами, небольшого роста представитель становища. Он был одет в вышитую косоворотку, потертую кожанку. Лицо сплошь засижено веснушками, пробивающимися даже под рыжими волосами бороды.

— Здорово, седовцы! Благодарю за заход. Чем могу служить?

Начальник экспедиции подошел к Сазонову.

— Мы к вам по пути. Земля Франца-Иосифа представляет для нашей республики не только большой научный интерес, но имеет колоссальное значение как будущее место для добычи и разведения пушного зверя.

Сазонов делает вид, будто не понимает наших намерений.

— Ну?

— Так вот, — продолжает тов. Шмидт, — нам нужны люди. Ваши охотники, приспособленные к полярным условиям, лучше других могут выполнить эту задачу.

— У нас нет лишних людей. Все заняты. Образовали промысловую артель. В Малых Кармакулах есть лишние люди.

— Хорошо, тогда мы сами поговорим с членами артели.

Две спущенные шлюпки быстро доставили нас на берег. Члены экспедиции разбрелись по острову. Стрелки, под командой Горбунова, осматривали местность, готовясь к встрече белых медведей. Руководимые Самойловичем, Шмидтом и Визе, мы обошли все становище.

Семья художника-ненца Тыка-Вылки (Новая Земля, становище Белушья губа).

— Идемте к председателю совета — тов. Тыка-Вылке.

Знакомой для многих бывавших здесь тропой идем к жилищу ненцев. Дом Тыка-Вылки, известного полярного художника-самоучки, не походит на другие. Он выглядит почти по-европейски. Из дверей высунулись и моментально скрылись детские головки.

— Идут…

В сенях и прихожей смрад соленой рыбы смешался с кислым запахом невыделанных шкур морских зверей. Со стен яркие плакаты кричали о гигиене.

Пелагея, жена Вылки, рассматривает ввалившуюся толпу. Ее привлекают большие роговые очки и запорожские усы Самойловича. Она толкает сидящую напротив старую, обрюзгшую самоедку:

— Самоловиц, Самоловиц…

Самойловича она знала давно. Он не раз проходил эти места на экспедиционном боте „Эльдинг“, но сейчас много народу, сразу не узнать.

— Самоловиц, Самоловиц, — опять к нам.

Тыка-Вылка гостеприимен:

— Садитесь, побалуемся чайком.

Коротко излагаем цель захода. Нужен охотник. Изба наполнена людьми. От дверей отделился крепкий, узкоглазый ненец — охотник-промышленник.

— Я поеду с вами.

Мы изумлены таким быстрым решением ехать в глубины Арктики. Знакомимся: он — бывший красный партизан, прекрасный охотник. Жена у него на Большой Земле.

Кинооператор упросил ненцев надеть праздничные наряды и инсценировать выбор охотника. Защелкали фотоаппараты, закрутилась кинолента.

Сазонов подхватил меня под руку и увел к себе.

— Зима была страшно холодная, ветры с утра до вечера. Льды уносило от берега, а вместе с ними и зверя. Голец не шел в сети. Сей год хорошо ловится только песец.

Он распахнул двери, и на меня глянула ослепительная гора шерсти — белых лисиц. Голубые песцы аккуратно были разложены на широкой полке. Здесь лежали тысячи рублей валюты.

— Вот оно золото, которое так необходимо нашей стране на тракторы, комбайны и машины, рождающие машины, — говорит представитель Госторга.

Сазонов рассказал, как в течение суровой зимы он объехал на собаках весь берег Баренцова моря. Был в становищах Русанова, в Крестовой губе. Первым прошел по Карской стороне до залива Литке, наметил места для постройки новых становищ. В этом году благодаря его разведке будет новое становище на шесть промышленников. Из плавника (леса, выброшенного морем) будут построены домики.

Сазонов показывает красный уголок с висящей на стене стенгазетой „Эрм-Ханеня“ („Полярный промышленник“). За „большую ночь“ выпущено три номера. В газете участвуют и женщины — из ненцев. В отделе „Бесхозяйственность“ нахожу следующую заметку:

„Картошка была получена плохая. Если бы нам дали ее в хорошем виде, то мы берегли бы этот дорогой на далеком Севере продукт. Беречь мы тоже не умеем. За этим надо следить зав. базой. И лук был частью порченый.

Мария Вылка“.

В газете есть свой раек и отдел „наше творчество“.

Местный поэт Иона в стихотворении „Свет“ пишет:

„Теперь дети не те, Грамоте научились, В пионеры записались, Дальше дорогу узнают. Для ник школа большая стоит. Как весна начнется, Моторы застучат. Эко диво! Откуда моторы взялись? Это Госторг привез промышлять. Если по домам пройдешь, Рисунков о боге не найдешь, Лучше без бога жить, покойней: От бога помощи не найдешь, А от человека найдешь… Да здравствует советская власть, Да здравствуют малые народности“.

Заходим в прекрасно обставленное помещение школы-интерната, — оно надолго осталось в памяти…

— Северные дети любят науку. Они любопытны ко всему новому, — рассказывает нам педагог. Я с ними провел четыре года, остался на пятый, не могу бросить этих любознательных детей.

На стенах школ висят портреты — Ленина, Сталина, Калинина и др., а кругом их навешаны, сделанные руками школьников, различные поделки из моржовой кости. Больше всего внимания привлекает даровитая передача малышами северных пейзажей. Полчаса я перелистывал альбомы, впитывая в себя свежесть северной природы, переданной при помощи только одного карандаша десятилетним ненцем. Двое одетых в малицы ненцев доставляют меня к ледоколу. Из купоросно-синей воды со скрипом подняли тяжелые якоря. Отплываем в Малые Кармакулы. Ненецкая лодка скрылась из виду. Мелкий дождик закрыл становище Белушью губу. Провожавшие ненцы машут руками.

— Спасибо. Прощайте товарищи!

НАВСТРЕЧУ НЕЗАХОДЯЩЕМУ СОЛНЦУ

Туман, мелкий дождик.

Крепкий „полуночник“ поднимает волну. Небо сплошь задернуто свинцовыми тучами.

Идем вдоль берегов Новой Земли, разделенной проливом Маточкиным Шаром на два больших острова. Западная сторона Новой Земли заселена ненцами и русскими. Здесь приютились четыре становища с населением в 238 настоящих северян.

Зимой охотники-мужчины уезжают на собаках, в специальных нартах, охотиться на пушного зверя. Бьют белых медведей. Ловят капканами белых и голубых песцов. Летом артелью выезжают в море на промыслы на завезенных сюда Госторгом моторных ботах.

Охотятся на морского зверя — моржа, белуху, морского зайца, лысуна и нерпу. Ловят рыбу: гольца и красную — род форели. Весной все население выезжает на сбор гагачьего пуха, за сезон его собирают около 400 кг. В 1930 году открылось новое, самое северное становище на полуострове Адмиралтейства. Госторгом предположено заселить и восточную часть южного полуострова Новой Земли — от островов Пахтусова мыса до Меньшикова.

Еще недавно был здесь дикий край. Несколько церквей и кочующий служитель культа задерживали культурный и экономический рост ненецкого хозяйства. Ненцы жили впроголодь, отдавали за „слово божие“ лучшие меха и добрую половину добычи. Это было. Сейчас этого нет. Революция проникла и в юрты и по-новому переделала жизнь. Отсталый, забитый край вырастает в новый культурный индустриальный Север. Среди ненцев организована школа-интернат на 20 ненецких детей. Обучают их на русском языке два преподавателя.

В становищах Белушьей губе и Малых Кармакулах бесперебойно работают две стационарные больницы, оказывая населению бесплатную медицинскую помощь. Для поднятия промыслов и обслуживания населения свежим мясом в 1928 году заброшено на Новую Землю опытное оленье стадо в 100 голов. В 1929 году подбросили еще 60 голов, а в июле 1930 года ледокол „Русанов“ привез уж 500 голов.

Ряд экспедиций выяснил, что заброска оленей, в виду обнаруженных больших ягельных (мховых) площадей (олений корм), возможна. В прежнее время на Новой Земле было много диких оленей. Оленеводческое хозяйство поднимает благосостояние островов. Во всех становищах организованы промысловые артели, в задачи которых входит использование всех промысловых возможностей. В 1925 году Госторг вывез пушнины на 53 тысячи рублей золотом, а в 1930 году — на 150 тысяч рублей.

Погода изменилась. Яркое румяное солнце согревает „Седова“. На палубе оживление. Под руководством проф. Визе развернулись работы по метеорологии и гидрологии. Качает. Горбунов, Лактионов, Ремизов (научные сотрудники) — невозмутимы; даже килевая качка на них не действует. Научная работа не приостанавливается ни на минуту. Заболевшего морской болезнью сотрудника заменяет другой. Производятся регулярные наблюдения над погодой, температурой и соленостью моря.

По радио сообщили:

„В Малых Кармакулах для „Седова“ выделены два охотника“.

— Держать на Кармакулы!