Психологический тезаурус

Если мне удобнее считать, что ничьи проблемы меня не касаются, я могу с легким сердцем наплевать на всех и вся.

Твердые убеждения и незыблемые принципы – признак косности. Напротив, совершенно нормально сегодня хвалить то, что вчера ругал, и наоборот.

Не надо бояться ошибок. Нет ничего страшного в том, чтобы по ошибке вынести смертный приговор невиновному или, скажем, неловким нажатием кнопки нацелить зенитную ракету в пассажирский самолет. Как говаривал один мудрый вождь одного свободолюбивого народа: «Не надо из этого делать трагедию»

Замечательным оправданием собственного невежества выступает волшебная формула «Я не знаю». Ну, не знаю, и нет с меня никакого спроса! А если, скажем, какой-то придирчивый экзаменатор этим не удовлетворится, то значит он просто бессовестный манипулятор и агрессор.

Нет никакой необходимости заслуживать расположение других людей. Зачем оно вообще нужно, если в своей жизни я все решаю сам?

В своем поведении можно отказаться от здравого смысла и элементарной логики и следовать исключительно настроению.

Стремление понять другого – совершенно излишнее и напрасное усилие. Гораздо проще отрезать: «Я тебя не понимаю!»

На любой предмет, который не затрагивает моих личных интересов, я вправе плевать с высокой колокольни и заявлять об этом во всеуслышание.

А теперь признайтесь честно: как вы отнесетесь к человеку, исповедующему такие жизненные принципы, доведись вам столкнуться с ним на жизненном пути (тем более что, наверное, уже не раз доводилось)? И неужели самому хотелось бы таким стать?

Смятенье чувств [6]

У нас много желаний, и очень часто одно исключает другое.

Уинстон Черчилль

АМБИВАЛЕНТНОСТЬ (от лат. ambo – оба и valentis — имеющий силу) – один из многих психоаналитических терминов, получивших широкое распространение в психологической науке, причем в большинстве случаев – даже вне связи с психоаналитическим понимаем личности и ее побуждений. Существует несколько перекликающихся определений этого понятия, на основе которых можно сформулировать следующее, обобщенное. Амбивалентность есть двойственное, противоречивое отношение человека к какому-либо объекту, характеризующееся одновременной направленностью на один и тот же объект противоположных импульсов. Некоторые психологи, стремясь обогатить свой профессиональный лексикон, подчас используют этот термин неоправданно расширительно – для обозначения всякого рода неоднозначных чувств и побуждений. Следует подчеркнуть, что данным термином определяются не просто смешанные чувства и побуждения, а противоречивые, которые испытываются не попеременно, а практически одновременно.

Явление, описываемое данным термином, издавна отмечалось в житейских наблюдениях, а также в художественной литературе. Чаще всего как амбивалентную описывали любовную страсть. Еще в I в. до н. э. древнеримский поэт Катулл писал:

Любовь и ненависть кипят в душе моей,

Быть может, почему, ты спросишь, – я не знаю,

Но силу этих двух страстей

В себе я чувствую и сердцем всем страдаю…

В научный лексикон термин введен в 1911 г. Э. Блейлером для обозначения одного из существенных признаков шизофрении (!). Вот что он пишет по этому поводу: «Благодаря шизофреническому дефекту ассоциационных путей становится возможным сосуществование в психике противоречий, которые вообще говоря исключают друг друга. Любовь и ненависть к одному и тому же лицу могут быть одинаково пламенны и не влияют друг на друга (аффективная амбивалентность). Больному в одно и то же время хочется есть и не есть; он одинаково охотно исполняет то, что хочет и его не хочет (амбивалентность воли, двойственная тенденция – амбитенденция); он в одно и то же время думает: „я такой же человек, как вы“ и „я не такой человек, как вы“. Бог и черт, здравствуй и прощай для него равноценны и сливаются в одно понятие (умственная амбивалентность). И в бредовых идеях довольно часто наблюдается смесь экспансивных и депрессивных идей». (E. Bleuler. Руководство по психиатрии. – Берлин, 1920, с. 312–313).

В то же время Блейлер допускал и несколько расширительную трактовку данного понятия – применительно к норме. «Уже в норме человек иногда чувствует в себе две души, он боится чего-то и в то же время желает этого, например, операции, занятия новой должности. Чаще и резче всего мы видим такой двойственный аффект по отношению к представлениям о лицах, которых мы ненавидим или боимся и в то же время любим, особенно, если при этом задета сексуальность, которая в себе самой заключает могучий положительный и почти столь же могучий отрицательный фактор; последний между прочим обусловливает чувство стыда, все половые задерживающие влияния, отрицательную оценку половой жизни как греха и признание целомудрия высокой добродетелью. У здорового человека однако подобные двойственные чувства составляют исключение; в общем, он обычно держится равнодействующей противоположных оценок – плохие качества уменьшают его любовь, хорошие уменьшают ненависть. Больному часто бывает трудно свести оба влечения… Из всех комплексов именно амбивалентные имеют преимущественное влияние на патологию (и на многие явления нормальной психики, сны, поэзию и т. д.). Очень часто они отчетливо наблюдаются при шизофрении, где мы можем непосредственно видеть двойственность аффекта; в неврозах суть многих симптомов кроется в этой же двойственности» (там же, с. 102–103).

Здесь следует особо подчеркнуть – и на это указывает сам Блейлер – выраженность амбивалентности в болезненных, по крайней мере – пограничных состояниях. Здоровый человек, как правило, отдает себе отчет в источниках своих чувств, и если к позитивному отношению примешивается негативное, то это обычно означает просто снижение позитивного отношения. Или, например, человек может ощущать, что ему симпатичен некто, обладающий неприятными, отрицательными чертами, но при этом эмоциональное отношение существует вопреки рассудочному. В то же время некто, обладающий объективными достоинствами, которые нельзя не признать, может вызывать неприязнь. Такое раздвоение аффективного и рационального отношения с давних пор служило предметом многих психоаналитических изысканий.

Именно в психоанализе, к которому Блейлер был во многом идейно близок, понятие амбивалентности получило наиболее подробное развитие. З. Фрейд рассматривал его как удачное обозначение Блейлером противоположных влечений, часто проявляющихся у человека в форме любви и ненависти к одному и тому же сексуальному объекту. В работе «Три очерка по теории сексуальности» Фрейд писал о противоположных влечениях, объединяющихся в пару и относящихся к сексуальной активности человека. В «Анализе фобии пятилетнего мальчика» он также отмечал, что эмоциональная жизнь людей складывается из противоположностей. Контрастные пары в сфере чувств у взрослых доходят одновременно до сознания только на высоте любовной страсти. У детей они могут долгое время сосуществовать, как это наблюдалось, например, у маленького Ганса, который, как выявилось в результате психоанализа, одновременно любил своего отца и желал его смерти. Выражение одного из противоречивых переживаний маленького ребенка по отношению к близким ему людям не мешает проявлению противопложного переживания. Если же возникает конфликт, то он, по мнению Фрейда, разрешается благодаря тому, что ребенок меняет объект и переносит одно из душевных движений на другое лицо.

Понятие амбивалентности использовалось основателем психоанализа и при рассмотрении такого явления как перенос, с которым приходится иметь дело аналитику в процессе лечения пациента. Во многих работах Фрейд подчеркивал двойственный характер переноса, имеющего позитивную и негативную направленность. В частности, в написанной в конце жизни, но опубликованной уже после его смерти работе «Очерк о психоанализе» Фрейд подчеркивал: «Перенос амбивалентен: он включает в себя как положительную (дружелюбную), так и отрицательную (враждебную) позицию в отношении психоаналитика».

В дальнейшем понятие амбивалентности получило в психологии чрезвычайно широкое распространение. Нередко приходится слышать об амбивалентном отношении к супругу, к детям, к работе и т. п. Очевидно, что в большинстве случаев такое использование термина не вполне адекватно. Например, в некоторых работах, анализирующих отношение людей к деньгам, указывается, что очень часто это отношение амбивалентно – многие декларативно считают деньги злом и в то же время стремятся обладать ими. (Еще Ларошфуко писал: «Многие презирают жизненные блага, но мало кто способен ими поделиться») На самом деле речь тут идет не столько об амбивалентности, то есть сочетании противоположностей, сколько о маскировке традиционной морализаторской патетикой собственных неутоленных материальных притязаний (Еще одно мудрое наблюдение того же автора: «Чаще всего презирают деньги те, у кого их нет».) Вот уж действительно предмет для настоящего психоаналитического изыскания.

Показательным примером может послужить очевидно амбивалентное отношение автора этих строк к различным психоаналитическим трактовкам душевной жизни, к психоанализу в целом и его основателю в частности. Это отношение проявляется, с одной стороны, в глубокой заинтересованности в психоаналитической теории, а также в искреннем признании огромных заслуг Зигмунда Фрейда в открытии многих механизмов психической деятельности, в частности неосознаваемой мотивации поведения и приемов психологической самозащиты. С другой стороны, это позитивное отношение сочетается с крайне неприязненным, даже брезгливым отношениям к «пансексуализму» Фрейда, осуждением его попыток распространить собственные комплексы и наблюдения над сексуальными невротиками на весь человеческий род.

У правоверных фрейдистов на сей случай существует готовый «диагноз». Вероятнее всего данный пример амбивалентности будет объяснен ими со ссылками на сексуальные комплексы «пациента», источники которых следует искать в раннем детском опыте. При этом позитивные аспекты отношения к фрейдизму можно отнести за счет благоговения перед научной мудростью, вскрывающей подлинные причины реальных проблем. Негатив же обусловлен страхом, нежеланием допускать в сознание социально неприемлемые, а потому травмирующие переживания. То есть для психоаналитика тут непочатый край «работы». Проблема лишь в том, что сам «пациент» не видит в этом никакой нужды.

Еще одно объяснение лежит в иной плоскости и никакого психоанализа не требует. Нельзя не поддержать призыв Фрейда обратиться ради лучшего понимания нашей душевной жизни к глубинным, неявным, замаскированным источникам наших побуждений и переживаний. Нельзя не согласиться со многими его проницательными наблюдениями, касающимися соотношения сознательных и бессознательных компонентов нашей психики. Но какого отношения заслуживают идеи, постоянно опровергаемые повседневным опытом и здравым смыслом, но в то же время небескорыстными (а то и просто нездоровыми) экспертами провозглашаемые безусловной истиной?

Таким образом, в данном случае фактически имеет место не амбивалентность (напомним – атрибут нездоровой психики), а вполне здоровое отношение, в котором позитив в изрядной степени скрадывается негативом.

Проникновенное сопереживание [7]

Чтобы понимать человека, надо уметь поставить себя в его положение, надо перечувствовать его горе и радость.

Д. И. Писарев

Сопереживая, мы переходим в душевное состояние другого; мы как бы выселяемся из самих себя, чтобы поселиться в душу другого человека.

С. Смайлс

ЭМПАТИЯ (греч. empatheia – сопереживание) – проникновение во внутренний мир другого человека за счет ощущения сопричастности к его переживаниям. Термином эмпатия определяется также личностная черта – способность к такого рода пониманию и сопереживанию.

В последние годы термин получил широкое распространение в отечественной психологической литературе, однако до сего времени в обыденной речи (а также в универсальных словарях русского языка) отсутствует. Заимствован из английского языка, где бытует сравнительно давно (англ. – empathy ). В данном случае, как и в большинстве подобных, это заимствование представляется терминологическим излишеством, наивной данью западничеству, поскольку содержание понятия эмпатия вполне исчерпывающе передается русским словом сопереживание.

В большинстве отечественных публикаций, в которых вводится данное понятие, имеются ссылки на К. Роджерса, которому нередко и приписывается его авторство. В самом деле, в концепции Роджерса понятию эмпатия принадлежит ключевая роль, и именно благодаря Роджерсу произошло его внедрение в отечественную психологическую терминологию в конце 80-х, когда попытки заполнить вдруг возникший идеологический вакуум вызвали к жизни культ гуманистической психологии (именно Роджерс и выступил у нас пророком этого культа и его новоявленной иконой). Однако термин изобретен не Роджерсом – в словарях английского языка слово эмпатия впервые появилось в 1912 г., когда будущий мэтр еще ходил в школу и ловил мотыльков на отцовской ферме. В английскую психологическую терминологию слово попало еще раньше благодаря Э. Титченеру, который подыскал его как английский эквивалент немецкому понятию einfühlung (вчувствование), имевшему еще более давнюю историю. Характерно, что в немецком языке для обозначения данного явления по сей день используется традиционная немецкая форма – einfühlung , именно это слово родного языка немцы употребляют, говоря об эмпатии.

Первая концепция эмпатии сформулирована в 1885 г. немецким психологом Теодором Липпсом (1851–1914). Ее он рассматривал в качестве особого психического акта, при котором человек, воспринимая предмет, проецирует на него свое эмоциональное состояние, испытывая при этом позитивные или негативные эстетические переживания (в работах Липпса в первую очередь шла речь о восприятии произведений изобразительного искусства, архитектуры и пр.). По мнению Липпса, соответствующие эстетические переживания не столько пробуждаются художественным творением, сколько привносятся в него. Так, при восприятии неодушевленных форм (например, архитектурных построек) появляется ощущение, что они полны внутренней жизни («мрачный дом», «веселый фасад» и т. п.). Этим объясняются, в частности, некоторые геометрические иллюзии – например, вертикальная линия воспринимается более длинной, чем в действительности, поскольку наблюдатель ощущает себя как бы вытягивающимся вверх. Идеи о вчувствовании субъекта в линейные и пространственные формы впоследствии были развиты в различных работах по психологии искусства.

Понятие эмпатии выступило также одним из важнейших в «понимающей психологии» Вильгельма Дильтея (1833–1911). Способность к эмпатии Дильтей рассматривал как условие понимания культурно-исторической, человеческой реальности. Различные феномены культуры возникают из «живого целого человеческой души», поэтому и их понимание, по Дильтею, – это не концептуализация, а проникновение, как бы перенесение себя в целостное душевное состояние другого и его реконструкция на основе эмпатии. Заметим, что эта трактовка относится к 1894 г.

Наиболее близкое к современному понятие эмпатии было сформулировано З. Фрейдом в 1905 г. В работе «Остроумие и его отношение к бессознательному» Фрейд указывал: «Мы учитываем психическое состояние пациента, ставим себя в это состояние и стараемся понять его, сравнивая со своим собственным». Характерно, что эмпатии отведено важное место в понятийном аппарате психоанализа. В частности, данный термин среди прочих фигурирует в недавно изданном «Словаре-справочнике по психоанализу» В. М. Лейбина, а также в «Критическом словаре психоанализа» Ч. Райкрофта и других аналогичных изданиях. Важно, что в обоих упомянутых изданиях подчеркивается сохранение при эмпатии объективного взгляда на истоки и природу переживаний другого человека. Так, В. М. Лейбин указывает: «Эмпатия предполагает идентификацию аналитика с пациентом. В какой-то степени она напоминает собой проективную идентификацию. Вместе с тем эмпатия не является такой идентификацией с пациентом, благодаря которой аналитик полностью отождествляет себя с последним. Напротив, обладая возможностью стать сопричастным с внутренним миром другого человека, аналитик сохраняет способность к дистанцированию от него в плане изложения собственных непредвзятых интерпретаций и выработки приемлемой для конкретной аналитической ситуации стратегии психоаналитической терапии».

Заметим еще раз, что труды Липпса, Дильтея и Фрейда в оригинале увидели свет на немецком языке, и во всех упомянутых случаях данное понятие описывалось термином einfühlung, который англоязычные психологи не стали слепо заимствовать, а нашли более созвучный родному языку эквивалент.

В гуманистической психологии К. Роджерса эмпатия выступила основным приемом «клиент-центрированной терапии», в которой психолог вступает в глубокий, эмпатический контакт с клиентом и помогает ему осознать себя полноценной личностью, способной взять на себя ответственность за решение собственных проблем. Наряду с безусловным принятием клиента и так называемой конгруэнтностью (еще один лингвистический монстр, которому у нас поленились подыскать эквивалент), эмпатия выступает одним из компонентов так называемой психотерапевтической триады Роджерса – тройственной совокупности условий, без которых, по мнению сторонников этого подхода, психотерапевтический процесс не может быть полноценным. Эмпатия как способ психотерапевтического общения предполагает временную жизнь как бы другой жизнью, деликатное, без предвзятых оценок и суждений, пребывание в личностном мире другого, чувствительность к его постоянно меняющимся переживаниям. Совместная интерпретация волнующих или пугающих проблем помогает их более полному и конструктивному переживанию и в конечном счете – такому изменению структуры Я, которое делает его более гибким, творческим, открытым позитивному опыту.

Предоставим слово самому Роджерсу. Вот как он описывает эмпатию в качестве одного из компонентов (условий) своей психотерапевтической триады.

Третье условие можно назвать эмпатическим пониманием. Когда терапевт ощущает чувства и личностные смыслы клиента в каждый момент времени, когда он может воспринять их как бы изнутри, так, как их ощущает сам клиент, когда он способен успешно передать свое понимание клиенту, тогда третье условие выполнено.

...

«Я подозреваю, что каждый из нас знает, что такое понимание встречается крайне редко. Мы не часто чувствуем такое понимание и сами редко его выказываем. Обычно мы предлагаем вместо него совершенно другой, отличный тип понимания: „Я понимаю, что у тебя не все в порядке“, „Я понимаю, что заставляет тебя так поступать“ или „У меня такие неприятности были, но я вел себя совершенно по-другому“. Это – типы понимания, которые мы обычно получаем или предлагаем другим, это – оценивающее понимание с внешней позиции. Но когда кто-то понимает, как чувствуется или видится мне , без желания анализировать или судить меня, тогда я могу „расцветать“ и „расти“ в этом климате. Исследование подтверждает это общепринятое наблюдение. Когда терапевт, оставаясь самим собой, может уловить каждомоментную внутреннюю жизнь клиента так, как тот ее видит и чувствует, тогда, вероятно, происходят изменения»

(Роджерс К. Взгляд на психотерапию. Становление человека. – М., 1994. – С. 106) [8]

При этом очень важно подчеркнуть существенную особенность эмпатии (отмеченную, кстати, еще Фрейдом). Обладать эмпатией означает воспринимать субъективный мир другого человека так, как если бы сам воспринимающий был этим другим человеком. Это значит – ощущать боль или удовольствие другого так, как чувствует это он сам, и относиться, как он, к причинам их породившим, но при этом ни на минуту не забывать о том, что «как если бы». Если последнее условие утрачивается, то данное состояние становится состоянием идентификации – весьма, кстати, небезопасным. Показателен в этом отношении опыт самого Роджерса, который в начале 50-х настолько «вчувствовался» во внутренний мир одной своей клиентки, страдавшей тяжелым расстройством, что вынужден был сам прибегнуть к помощи психотерапевта. Лишь трехмесячный отпуск и курс психотерапии у одного из коллег позволили ему оправиться и осознать необходимость соблюдения известных пределов сопереживания.

Этот момент представляется особенно важным в связи с той абсолютизацией роли эмпатии, которая явно имеет место в последнее время. В ряде работ эмпатия рассматривается как один из ключевых факторов успешной профессиональной деятельности психолога. Подчеркивается, что способность к эмпатии может быть формируема с помощью специальных тренинговых приемов (это и неудивительно – с помощью тренинга у нас сегодня берутся сформировать что угодно, вплоть до смысла жизни).

Представляется бесспорным, что эмпатия является ценным профессиональным качеством психолога, чья практическая деятельность связана с непосредственными контактами с людьми, с помощью им в решении их проблем. При этом особенно важно не забывать о ее субъективных пределах, выход за которые чреват профессиональным «выгоранием». Иными словами, психолог должен уметь проникнуться переживаниями другого человека, однако не настолько, чтобы превратить чужие проблемы в свои.

В ладу с собой [9]

Кто может быть самим собой, пусть не будет ничем другим.

Парацельс

КОНГРУЭНТНОСТЬ – 1) способность человека к безоценочному принятию, осознанию своих реальных ощущений, переживаний и проблем, а также к их адекватному выражению в поведении и речи; 2) совпадение оценок, даваемых человеком некоторому объекту и другому человеку, также оценивающему этот объект. Термин подобно многим другим сравнительно недавно заимствован из английского языка и в большинстве отечественных психологических словарей отсутствует. Однако в лексиконе практических психологов он в последние годы употребляется все чаще (почти исключительно в первом значении).

Английское слово congruence происходит от латинского congruens , в родительном падеже congruentis – соразмерный, соответствующий, совпадающий, и означает соответствие, сообразность (например, соответствие закону, и т. п.). Это слово используется в различных областях научного знания, в частности в математике, где оно означает равенство отрезков, углов, треугольников и других фигур в элементарной геометрии. В этом значении термин был заимствован отечественными математиками довольно давно, и только так его и трактует Большая Советская Энциклопедия (тридцать лет назад, когда вышел соответствующий том, невозможно было и вообразить ту безудержную склонность к подражательству, которая обуяет постсоветских психологов). В физике под конгруэнтностью понимают количественную равнозначность качественно равноценных состояний какого-либо процесса. В специфическом значении термин употребляется также в медицине, что совсем неудивительно, учитывая традиционную латинизированность медицинской терминологии.

А. Б. Орлов, автор статьи о конгруэнтности в недавно изданном «Большом психологическом словаре», указывает, что данный термин введен в психологию К. Роджерсом. Это утверждение верно лишь отчасти. Экзальтированное почитание Роджерса, столь модное среди нынешних отечественных психологов, заставляет их упускать из виду тот факт, что им термин был использован лишь в одном специфическом значении, тогда как другое примерно в то же время предложено социальными психологами Ч. Осгудом и П. Танненбаумом. Поэтому во избежание односторонности трактовки рассмотрим также понятие конгруэнтности в социально-психологическом контексте.

В середине ХХ в. для объяснения разнообразных феноменов социального поведения разными авторами было предложено несколько близких по содержанию теорий, объединяемых в социальной психологии под общим названием «теории когнитивного соответствия». Это теория коммуникативных актов Т. Ньюкома, теория структурного баланса Ф. Хайдера, а также наиболее известная у нас теория когнитивного диссонанса Л. Фестингера. Этот ряд был бы неполным без упоминания теории конгруэнтности Осгуда и Танненбаума, разработанной независимо от других и впервые изложенной в публикации 1955 г. Как указывает Г. М. Андреева: «Термин „конгруэнтность“, введенный Осгудом и Танненбаумом, является синонимом термина „баланс“ Хайдера или „консонанс“ Фестингера. Пожалуй, наиболее точным русским переводом слова было бы „совпадение“, но сложилась традиция употреблять термин без перевода» (Андрееева Г. М. и др. Современная социальная психология на Западе. – М., 1978. – С. 134). [Как видим, еще за 8 лет до явления Роджерса советскому народу сложилась определенная традиция, никак с ним не связанная.]

Основная идея всех теорий когнитивного соответствия состоит в том, что когнитивная структура человека не может быть несбалансированной, дисгармоничной, если же это имеет место, то немедленно возникает тенденция изменить это состояние и вновь восстановить внутреннее соответствие когнитивной системы. Так, в теории коммуникативных актов Ньюкома проводится мысль о том, что для человека средством преодоления дискомфорта, вызванного несоответствием между отношением к другому человеку и его отношением к общему для них объекту, является развитие коммуникации между партнерами, в ходе которой позиция одного из них изменяется и тем самым восстанавливается соответствие. Основной тезис теории конгруэнтности Осгуда и Танненбаума заключается в том, что для достижения соответствия в когнитивной структуре воспринимающего субъекта он одновременно изменяет свое отношение и к другому человеку, и к тому объекту, который они оба оценивают.

Чаще всего данная теория находит практическое применение в области коммуникации, соответственно и примеры приводятся обычно из этой сферы. Не изменяя традиции, воспользуемся примером из реального опыта. Допустим, некая студентка Иванова ухитряется сочетать интерес к психологической науке с восторженным увлечением астрологией. В то же время она с известной симпатией относится к доценту Степанову как к заслуживающему доверия источнику информации. Однако Степанов в адрес астрологии демонстрирует неприкрытый скепсис. В сознании студентки наступает диссонанс, который необходимо преодолеть, то есть достичь конгруэнтности. По мнению Осгуда и Танненбаума, это происходит не за счет отказа от одной из оценок, а посредством их некоторого сближения: восторг в адрес зодиакальных бредней несколько стихает, хотя и не сходит на нет, но в то же время и преподаватель утрачивает в глазах студентки некоторую долю своей привлекательности, доверие и симпатия к нему снижаются, хотя тоже не пропадают совсем. Так за счет частичного примирения противоречивых элементов сознания достигается их конгруэнтность.

(Для коллег-преподавателей отсюда следует не очень приятный вывод: если превыше всего вы дорожите симпатиями студентов, то достичь этой цели проще всего потакая любым их незрелым суждениям и модным увлечениям, даже наивным и абсурдным. Призывы к здравому смыслу и научной корректности могут достичь своей цели лишь отчасти (к чему, впрочем, все равно стоит стремиться), зато неизбежно снизят симпатии к вам. Выбирайте!)

Кстати, еще один аспект этого явления состоит в том, что когда некто нам неприятный демонстрирует расположение к тому, что нравится и нам, наша неприязнь к нему идет на убыль, а может и вовсе смениться симпатией. Впрочем, на это обращал внимание еще Ларошфуко: «Стоит дураку нас похвалить, как он уже не кажется так глуп». Тут, между прочим, стоит задуматься вот о чем. Как правило, мы убеждены, что наши взгляды и пристрастия разделяют в основном люди достойные. А не потому ли они кажутся нам симпатичными, что разделяют наши взгляды? Более трезвый взгляд тут был бы очень полезен. Да и наши противники отнюдь не сплошь ничтожества и дураки. Возможно, мы просто поторопились привести в соответствие свою неприязнь к их позиции и к ним самим.

Что же касается теории Роджерса, то в ней понятие конгруэнтности имеет совсем иной смысл, чем в социальной психологии. По его собственному определению, «конгруэнтность – термин, который мы используем для обозначения точного соответствия нашего опыта и его осознания. Он может быть расширен далее и обозначать соответствие опыта, осознания и общения» (Роджерс К. Взгляд на психотерапию. Становление человека. – М., 1994. – С. 401). Тут, правда, следует иметь в виду трудности буквального перевода текста Роджерса. Дело в том, что английское слово experience (так в оригинале) означает как опыт, так и переживание. Речь, вероятно, идет все-таки о переживании, под опытом мы привыкли понимать нечто другое.

Свою идею сам Роджерс иллюстрирует наглядными примерами. Представим себе, что некто в дискуссии со своим партнером испытывает явное раздражение и гнев, что отчетливо проявляется в его поведении и даже в физиологических реакциях. В то же время сам он не отдает себе отчет в своих чувствах и убежден (в целях самозащиты), что всего лишь логично отстаивает свою точку зрения. Налицо явное несоответствие переживания и его самоощущения.

Или представим себе человека, который провел вечер в скучной компании, явно тяготился убитым временем, более того – вполне осознает владеющее им ощущение скуки. Тем не менее при прощании он заявляет: «Я прекрасно провел время. Это был чудесный вечер». Здесь неконгруэнтность имеет место не между переживанием и осознанием, а между переживанием и сообщением.

По мнению Роджерса, такое рассогласование приводит к серьезному разладу человека с самим собой и требует психотерапевтического вмешательства. Зрелая здоровая личность – это прежде всего человек конгруэнтный. Он способен отдать себе отчет в том, что происходит в его душе, и вести себя в соответствии с этими переживаниями. Понятно, что конгруэнтность таким образом выступает неотъемлемым профессиональным качеством каждого, чья деятельность связана с общением с другими людьми, – прежде всего самих психологов, а также не в последнюю очередь педагогов (это Роджерс подчеркивает особо). «Если учитель конгруэнтен, это, вероятно, способствует приобретению знаний. Конгруэнтность предполагает, что учитель должен быть именно таким, какой он есть на самом деле; к тому же он должен осознавать свое отношение к другим людям. Это также значит, что он принимает свои настоящие чувства. Таким образом, он становится откровенным в отношениях с учениками. Он может восторгаться тем, что ему нравится, и скучать в разговорах на темы, которые его не интересуют. Он может быть злым и холодным [ учитель?!  – С. С.] или, наоборот, чувствительным и симпатизирующим. Поскольку он принимает свои чувства как принадлежащие ему , у него нет необходимости приписывать их ученикам или настаивать, чтобы они чувствовали то же самое. Он – живой человек , а не безличное воплощение требований программы или связующее звено для передачи знаний». (там же, с. 347–348).

Очень соблазнительная получается картина. Я – живой человек, а значит имею право быть злым и холодным, игнорировать то, меня не волнует, открыто проявлять неприязнь к тем, кто мне не нравится, и т. п.

Тут, правда, возникает парадокс. Испокон веку воспитанным, социализированным, цивилизованным человеком принято считать того, кто, умея адекватно выражать свои чувства, в то же время умеет их при необходимости скрывать, более того – иной раз произвольно демонстрировать иные, даже противоположные, в соответствии с принятыми общественным соглашением нормами. С точки зрения здравого смысла ценным является умение говорить, что думаешь, но при этом хорошо бы еще и думать, что говоришь. Так, автор этих строк вполне отдает себе отчет: скажи он все , что на самом деле думает по поводу псевдогуманистической ажитации, охватившей наше профессиональное сообщество, то тем самым рискует обидеть многих уважаемых коллег. Да и просто ради того, чтобы лишний раз не навлекать на себя гнев записных самоактуализаторов, лучше большую часть своих мыслей и чувств оставить при себе. Хотя, как может заметить читатель, удержаться иной раз бывает трудно и получается… ну оч-чень конгруэнтно!

Просветление взора [10]

Сильные потрясения исцеляют от мелких страхов.

О. Бальзак

Греческое слово КАТАРСИС вот уже более ста лет бытует в лексиконе психологов, более того – уже стало своеобразным культовым символом, значение которого представляется ясным лишь посвященным. В самом деле, в обыденной речи оно практически не встречается, зато психологи щеголяют им всякий раз, когда заходит речь о сильных переживаниях, которые, по мнению многих, человека облагораживают. Именно такого рода переживания намеренно культивируются различными направлениями практической психологии с целью личностного совершенствования. Недаром известный московский центр практической психологии даже избрал этот термин своим названием – звучит не очень понятно, зато загадочно и привлекательно. Попробуем поподробнее разобраться во всем многообразии значений, которое придается этому древнему слову.

В различных источникам можно найти несколько толкований данного понятия, которое с древнейших времен используется в философии, в частности в эстетике, а со сравнительно недавних пор – и в психологии, преимущественно в психоанализе. Обобщенная дефиниция, почерпнутая из этих источников, могла бы звучать так: катарсис – эмоциональное потрясение, имеющее очистительный, просветляющий эффект. Авторство этого понятия приписывается Аристотелю, внедрение его в психологию принято считать заслугой З. Фрейда. Эти положения, в принципе небезосновательные, требуют, однако, некоторых уточнений.

Иногда создается впечатление, что приоритет Аристотеля в ряде случаев объясняется довольно простой причиной: в отличие от писаний многих античных мыслителей, большинство трудов этого обласканного тогдашней властью ученого были бережно сохранены и дошли до наших дней. Сохранилось, впрочем, не все – содержание некоторых работ Аристотеля известно нам исключительно в изложении позднейших трансляторов и толкователей. Это относится и ко второй части трактата «Поэтика», где греческим философом использовано понятие катарсиса. Справедливости ради следует указать, что само это явление было описано гораздо раньше, хотя сохранившиеся упоминания об этом разрозненны и фрагментарны.

Предположительно само слово катарсис восходит к семитскому gtr – культовые воскурения; первоначально термин был связан с религиозным понятием культовой чистоты – очистительные ритуалы, приводящие к катарсису, обыкновенно открывали культовую церемонию.

Этот смысл был воспринят греческой философией. В доплатоновской философии идея катарсиса характерна прежде всего для Пифагора и его школы. Поскольку в соответствии с пифагорейским учением только чистая душа способна обрести знание, существовали многочисленные предписания и требования, преследующие цель очищения и просветления души, в числе которых было и знаменитое требование продолжительного молчания для начинающих. Пифагорейцы также рекомендовали музыку для очищения души – в этом можно увидеть истоки современной музыкотерапии. Не вызывает сомнения, что соответствующие, специально подобранные музыкальные произведения могут вызвать сильные переживания, когда утомленная душа омывается очистительными слезами (но очевидно также, что иные произведения – вроде «шедевров» ТАТУ или «Ленинграда» – чреваты обратным эффектом).

Платон в диалоге «Федон» говорит о философском катарсисе, который открывает философствующему новое измерение реальности. Философия должна постигать истинно сущее, для чего необходимо рассматривать вещи только посредством души. Этому препятствуют силы чувственного познания и отклоняющие от духовного знания потребности тела. Поэтому душа должна стремиться отделиться от тела, как от оков, и тем самым достигнуть просветления.

Аристотель подобно пифагорейцам также отмечал воспитательное и очистительное значение музыки, благодаря которой люди получают облегчение и очищаются от своих аффектов, переживая при этом «безвредную радость». Знаменитое определение Аристотеля трагедии как очищения от аффектов, вызвало появление обширной литературы о том, как здесь следует понимать катарсис, какое содержание вкладывал Аристотель в это понятие и что он подразумевал под очищением. Выдвигались различные теории, в соответствии с которыми трагедия очищает от пороков (Г. Э. Лессинг), успокаивает аффекты сострадания и страха благодаря законам нравственности (Э. Целлер), вносит умиротворяющую завершенность путем гармоничного примирения страстей (И. В. Гёте). Высказывались и негативные суждения – например, Ж. Ж. Руссо осуждал театральное искусство, ставя в упрек катарсису то, что он есть лишь «пустое мимолетное чувство, которое исчезает тотчас же. Вслед за иллюзией породившей его, это остаток естественного чувства, сразу же загубленный страстями, бесплодная жалость, которая удовлетворяется несколькими слезами, но не подвигла никого на малейшее проявление человеколюбия».

Особо оживленные дискуссии проблема духовного очищения вызвала в XIX веке, что безусловно предвосхитило соответствующие положения теории З. Фрейда. Историки психоанализа, характеризуя духовную атмосферу конца XIX пишут о «подлинном помешательстве, связанным со всеобщим интересом к проблеме катарсиса. Эта тема стала, пожалуй, самым популярным предметом обсуждения как среди ученых, так и в изысканных и утонченных венских салонах». К 1890 г. только на немецком языке вышло более 140 различных публикаций по проблеме катарсиса. Одна из них принадлежала Якобу Бернайсу, который приходился дядей Марте Бернайс, невесте доктора Фрейда. В ней автор, анализируя взгляды Аристотеля, утверждал, что при восприятии трагического представления у зрителя пробуждаются и усиливаются связанные с аффектами сострадания и страха переживания, в результате чего трагедия оказывает на него сильное воздействие, способствующую устранению соответствующих аффектов, приносящую удовольствие и облегчение. Есть достаточно оснований полагать, что Фрейд имел возможность ознакомиться с этой работой и испытал известное влияние содержавшихся в ней идей. То же самое по всей вероятности можно сказать и о старшем товарище и коллеге Фрейда Й. Брейере, которому и принадлежит приоритет внедрения принципов очищения в психотерапевтическую практику.

В истории психоанализа классическим считается так называемый случай Анны О. – первый пример использования «катарсического метода Брейра-Фрейда». Этот случай описан в совместной работе Брейера и Фрейда «Исследования истерии» (1895). Под псевдонимом Анны О. в ней фигурировала некая Берта Паппенгейм, пациентка Брейера, с которой Фрейд никогда лично не встречался, хотя с нею и была знакома его невеста. Несчастная Анна-Берта страдала целым букетом истерических расстройств, впервые появившихся тогда, когда она ухаживала за умиравшим отцом. Брейер лечил ее при помощи гипноза. Он обнаружил, что под гипнозом пациентка могла вспомнить те переживания, которые, возможно, и являлись причиной болезненных симптомов. Последующее обсуждение ее переживаний, казалось, способствовало улучшению состояния. Каждый раз после подобных обсуждений пациентка сообщала об улучшении самочувствия. Брейер и Фрейд, подробно обсуждавшие ход лечения, пришли к выводу, что освобождение от травмирующих переживаний снижает или совсем устраняет болезненные симптомы.

Вот уже более ста лет психоаналитики превозносят этот случай как блестящий пример воплощения принципов психоанализа. Справедливости ради следует признать, что сам по себе этот случай далеко не бесспорный. Сразу же после лечения Брейера его пациентка, от которой он по личным причинам отказался, была помещена в психиатрическую клинику и впоследствии не раз туда возвращалась. Душевного здоровья она так никогда и не обрела. Напротив, ее истеричность обострилась в виде еще одного болезненного симптома – феминизма, которым она была одержима до конца своей неприкаянной жизни.

Становлению катарсического метода лечения этот досадный факт, однако, не помешал. В его основу легли следующие предположения: болезненные симптомы являются символами воспоминаний о травмирующих переживаниях прошлого; заболевание происходит потому, что нормальной разрядке аффектов был прегражден доступ и ущемленным аффектам пришлось направиться в другое русло; став бессознательными, эти аффекты омрачают душевную жизнь человека, служат источником ее возбуждения и приводят к невротическому заболеванию. С помощью гипноза в памяти пациента восстанавливается цепь патогенных воспоминаний, воспроизводится травмирующая ситуация, ранее сдерживаемые аффекты проявляются с необычной силой, происходит отреагирование, и невротические симптомы исчезают.

Используя этот метод, Фрейд со временем отказался от гипноза, который стал для него, по его словам, «неприятен, как капризное и, так сказать, мистическое средство». Фрейд сделал катарсическое лечение независимым от гипнотического внушения, поставил задачу не в гипнотическом, а в бодрствующем состоянии узнать у пациента то, чего тот не осознавал. Впоследствии в качестве технического приема метод был дополнен свободными ассоциациями. Это новшество фактически и открыло путь к возникновению собственно психоанализа.

В наши дни независимо от того, в какой мере психологи разделяют фрейдовские постулаты, многие из них активно используют в своей практике механизмы катарсического отреагирования. Цель многих психотерапевтических процедур состоит в освобождении неотреагированных эмоций при отсутствии негативных последствий, имевших место в реальности. Катарсис оказывается успешен, когда тревога, связанная с восстановлением контакта с ситуацией, подавляется другими позитивными эмоциями в психотерапевтических условиях.

Говоря упрощенно, человеку в ряде случаев бывает необходимо проговорить, проиграть, так или иначе заново пережить в спокойной, безопасной обстановке травмирующие, тягостные переживания, дабы освободиться от их груза. По большому счету, это и есть одна из важнейших задач психологии, если понимать ее как «помогающую профессию». Технических приемов для достижения этой цели разработано множество, но их общий принцип – катарсическое просветление.

Боязнь роста [11]

Если вы намеренно собираетесь стать менее значительной личностью, чем позволяют вам ваши способности, я предупреждаю, что вы будете глубоко несчастливы всю жизнь.

Абрахам Маслоу

КОМПЛЕКС ИОНЫ – безотчетное внутреннее сопротивление полной реализации заложенных в человеке способностей, выступающее препятствием на пути личностного роста. Одно из важных понятий теории самоактуализации, разработанной А. Маслоу. Подобно тому, как З. Фрейд, формулируя понятие об Эдиповом комплексе, опирался на древний миф об отцеубийце и кровосмесителе Эдипе, Маслоу также использовал в своей конструкции легендарный образ. В Книге Пророка Ионы, составляющей одну из частей Ветхого Завета, повествуется о том, как Господь предначертал человеку по имени Иона роль пророка, с тем чтобы тот донес слово Божее до погрязших в грехе жителей Ниневии. Но Иона был очень напуган и предпочел уклониться от предначертанной ему роли (уже в древние времена было очевидно, что люди неохотно прислушиваются к истине и пророков не жалуют). Иона поспешил на корабль, который увез бы его подальше от Ниневии. Однако беглеца настигли еще более суровые испытания, чем те, что он мог вообразить, – выброшенный за борт во время шторма, он был проглочен китом и трое суток провел в его чреве, прежде чем был извергнут на землю. Пережитые испытания помогли Божьему избраннику проникнуться ролью пророка и достойно ее исполнить. Яркий образ библейского Ионы был избран Маслоу для придания наглядности и убедительности тому явлению, которое он усмотрел в человеческой психике.

Понятие комплекса, широко используемое в глубинной психологии, может показаться чужеродным для психологии гуманистической, одним из лидеров которой выступал Маслоу. Однако такое радикальное противопоставление этих двух направлений мировой психологии было бы ошибочным упрощением. Достаточно сказать, что само понятие «самоактуализация», введение которого нередко приписывают Маслоу, впервые было использовано еще Юнгом. Сам Маслоу свое отношение к идеям и понятиям глубинной психологии выразил так: «Сочинения З. Фрейда (я имею в виду изложенные в них факты, а не общую метафизику рассуждений) актуальны и для гуманистических психологов».

Немаловажно и то, что Маслоу испытал непосредственное влияние таких ярких фигур глубинной психологии, как А. Адлер, К. Хорни и Э. Фромм, с которыми он был лично знаком. При внимательном анализе работ Маслоу становится очевидна перекличка его рассуждений с некоторыми идеями названных авторов. В частности, это касается и комплекса Ионы.

Рассуждая о личностном росте, Маслоу справедливо указывает, что этот процесс – порой болезненный и небезопасный. Точно так же Фромм, говоря о свободе, отмечал, что она не тождественна безответственности – напротив, свобода с необходимостью предусматривает серьезную личную ответственность человека за каждый свой жизненный выбор, за собственную судьбу. Именно поэтому для многих свобода представляет собой не столько благо, сколько непосильное бремя, от которого они стремятся избавиться. «Бегство от свободы» – механизм, блестяще описанный в одноименной книге Фромма, – состоит в том, что заурядный человек предпочитает уступить обременительную свободу в обмен на гарантированный минимум стабильного благополучия. (И в наши дни приходится признать, что это явление не только чрезвычайно живуче, но и очень широко распространено.)

По мнению Маслоу, подобно тому как библейский Иона пытался уклониться от уготовленного ему служения пророком, многие люди также избегают ответственности, опасаясь в полной мере использовать свой потенциал. Они предпочитают ставить перед собой мелкие, незначительные цели, не стремятся к серьезным жизненным успехам. Такой «страх величия», возможно, является наиболее опасным барьером для самоактуализации. Насыщенная, полнокровная жизнь многим представляется невыносимо трудной. Корни комплекса Ионы можно усмотреть в том, что люди боятся оторваться от всего привычного, потерять контроль над тем, что уже есть.

На примере современного ему американского общества Маслоу отметил, что причиной многих проблем является материальное изобилие, «которое является предпосылкой возникновения таких патологических явлений, как скука, эгоизм, чувство элитарности… приостановка личностного роста». Развивающийся на почве самодовольной пресыщенности комплекс Ионы заключается в удовлетворенности достигнутым, отказе от реализации своих способностей во всей их полноте. «Люди, которых мы называем „больными“, – это люди, которые не являются тем, кто они есть, – это люди, которые построили себе всевозможные невротические защиты против того, чтобы быть человеком».

Собственно идея «избегания духовного роста» принадлежит А. Ангъялу. Маслоу вначале говорил о ней как о «страхе собственного величия» или «стремлении избежать зова своего таланта». Он писал: «Все мы обладаем неиспользованными или не полностью развитыми способностями, и совершенно очевидно, что многие избегают призваний, которые им подсказывает сама природа. Часто мы уклоняемся от ответственности, продиктованной, точнее, предложенной природой, судьбой, а иногда и просто случаем, и, подобно Ионе, тщетно пытаемся избежать своей судьбы… Мы не только амбивалентно относимся к своим высшим возможностям, но находимся в постоянном, универсальном, даже необходимом конфликте и двойственном отношении к этим возможностям… Мы, бесспорно, любим и восхищаемся всеми, в ком воплощается истина, добро, красота, справедливость и успех. И в то же время они вызывают у нас чувство неловкости, тревоги, смущения, возможно, зависти или ревности, определенное ощущение собственной неполноценности и несовершенства».

Этот комплекс и связанные с ним переживания напоминают описанный Адлером комплекс неполноценности, но в рамках своей теории Маслоу дает другую интерпретацию. Он полагает, что человек с этим комплексом чувствует себя так, как будто его специально заставляют ощущать себя неполноценным.

Показательным примером Маслоу считает веками сложившееся предубеждение, будто для женщины самоактуализация возможно только в домашней, бытовой сфере. Подчиняясь этой установке, которую им активно навязывает социум, многие женщины отказываются от поиска себя в иных сферах, замыкаются в традиционной роли – порой весьма комфортной, но узко ограниченной. Надо с удовлетворением отметить, что эти рассуждения Маслоу почти полувековой давности в наши дни звучат уже не настолько остро – сегодня впору уже сетовать на пренебрежение многими женщинами своей традиционной ролью в пользу обретения социального лица. В наши дни стало неловко быть домохозяйкой, а вот бизнес-леди, напротив, пользуются высоким общественным признанием. Сегодня женщину уже буквально подталкивают к тому, чтобы «состояться» не только и не столько в домашней сфере. Парадокс в том, что карьера для многих оказывается чуждой и явно тяготит, как тяготила когда-то их бабушек роль домохозяйки. Может быть, следовало бы внимательнее прислушаться не к рекомендациям глянцевых журналов, а к собственному внутреннему голосу? И не оттого ли так привлекательна для некоторых престижная роль «акулы бизнеса», что в другой – традиционной – роли они опасаются оказаться не на высоте?

Самоактуализация для Маслоу – это, в частности, умение прислушиваться к себе, к своим подлинным побуждениям. Однако, «большинство из нас прислушиваются не к самим себе, а к голосу мамы, папы, к голосу государственного устройства, вышестоящих лиц, власти, традиции и т. п.»

Ярким примером воплощения комплекса Ионы сегодня могут служить многие случаи прагматически ориентированного профессионального самоопределения. Многие молодые люди намеренно отказываются от реализации своих творческих задатков, которая не обещает быстрых и очевидных утилитарных выгод, общественного признания (часто извращенно понимаемого как возможность покрасоваться перед полчищами поклонников) и т. п. Опасаясь не достичь впечатляющих высот на поприще, к которому «лежит душа», молодой человек порой сознательно или безотчетно заглушает эти душевные стремления и избирает более надежный путь, не сулящий внутреннего удовлетворения, зато гарантирующий материальное благополучие. Ажиотажный наплыв в соответствующие вузы желающих получить юридические или экономические специальности совершенно очевидно объясняется вовсе не обилием тех, кто видит свое назначение в улаживании тяжб или подсчете чужих денег. Тяга к престижным специальностям объясняется банальным расчетом обеспечить себя надежным куском сдобного хлеба, часто даже вопреки подлинным склонностям человека. Можно не сомневаться, что многие из сделавших такой выбор вскоре вынуждены будут делиться своими высокими доходами с психотерапевтами – в попытках избавиться от душевной смуты. И помочь им смогут, наверное, не те, кто ищет источники неудовлетворенности в эротических переживаниях раннего детства или в неадекватных усвоенных навыках, а те, кто отдает себе отчет в защитных механизмах, обедняющих человеческое бытие.

В этой связи радует, что профессия психолога, ныне необъяснимым образом также оказавшаяся среди престижных, привлекает не столько своими прагматическими возможностями (хлеб психолога нелегок и черств), сколько перспективами самоактуализации. Хочется верить, что среди психологов комплекс Ионы распространен в меньшей степени, чем в иных сегментах социума. Против этого, вероятно, можно возразить, приведя в качестве примера тысячи «рядовых» психологов, намеренно или невольно ограничивших свою деятельность кругом банальных, маловажных задач, не стремящихся к профессиональному совершенствованию и довольствующихся скромными результатами. Конечно, большинство из нас никогда не сравнится по мощи интеллекта и глубине прозрений с Пиаже или Брунером. Тем не менее всем коллегам хотелось бы напомнить одно из определений, которые Маслоу давал самоактуализации. «Самоактуализация – это стремление хорошо делать то дело, которое человек избрал для себя. Стать заурядным специалистом – это не путь к самоактуализации. Человек должен сделать все, что в его силах, чтобы стать специалистом высокого класса или настолько хорошим, насколько позволяют ему его возможности». Если вы полагаете, что возможности эти крайне скромные, задумайтесь – не комплекс ли Ионы тому причиной?

Правильная реакция на комплекс Ионы заключается в осознании своего безотчетного «страха и ненависти к правдивым, добродетельным людям, если вам удастся научиться любить высшие ценности в других, это может привести к тому, что вы полюбите их в самих себе и не будете больше их бояться».

В современных условиях, откровенно провоцирующих формирование опасного комплекса у многих людей, особенно – молодых, одной из важных и актуальных задач психолога является стимулирование стремления к самоактуализации, поощрение переоценки утилитарных ценностей, способных воспрепятствовать полноценному самоопределению.

Разум в поисках целостности [12]

Разбей ты фартинг на двенадцать долек –

Получишь даже и ноль, а нолик.

Вещь в целом – сила, пусть под спудом скрыта,

Но силы нет, коль на куски разбита.

Д. Чосер

ГЕШТАЛЬТ (нем. Gestalt – форма, образ, структура) – функциональная структура, которая по присущим ей законам упорядочивает многообразие отдельных явлений. В разных источниках приводятся многообразные определения данного понятия; их суть наиболее доступно раскрывают слова Макса Вертгеймера: «Есть сложные образования, в которых свойства целого не могут быть выведены из свойств отдельных частей и их соединений, но где, напротив, то, что происходит с какой-нибудь частью сложного целого, определяется внутренними законами структуры всего целого».

Следует отметить, что немецкое слово «гештальт» ни в каком другом языке точных аналогов не имеет и поэтому непосредственно заимствуется другими языками из немецкого. Так, англоязычные психологи, в частности – американские, которые, в отличие от своих российских коллег, изъясняются словами родного языка, для «гештальта» сделали исключение.

Понятие гештальта является ключевым для целого научного направления – гештальтпсихологии. Как указывают разнообразные справочные источники, это направление зародилось в Германии в 10-е годы ХХ в. и просуществовало до середины 30-х. На самом деле, срок существования гештальтпсихологии следует несколько расширить: последняя крупная работа, принадлежащая к этому направлению, – «Продуктивное мышление» Вертгеймера – увидела свет в 1945 г. Так или иначе, гештальтпсихология – пройденный этап в истории психологической науки, как таковая эта школа давно не существует. Тем не менее, понятие гештальта – уже практически вне связи с германскими изысканиями первой трети ХХ в. – продолжает оставаться одним из самых популярных в психологической науке и практике. Сегодня только в Москве существует по крайней мере четыре (а возможно и больше) института, в названиях которых фигурирует слово «гештальт», а поисковые системы Интернета указывают на сотни русскоязычных источников, оперирующих этим понятием.

В психологическом контексте понятие гештальта впервые употребил Х. Эренфельс в статье «О качестве формы» (1890), посвященной исследованию восприятия. Эренфельс выделил специфический признак гештальта – свойство транспозиции (переноса): в нашем восприятии мелодия остается той же самой при переводе ее в другую тональность; гештальт квадрата сохраняется независимо от размера, положения, окраски составляющих его элементов и т. п. Однако специальной теории гештальта Эренфельс не создал.

История гештальтпсихологии ведет начало с выхода работы Вертгеймера «Экспериментальные исследования восприятия движения» (1912), в которой ставилось под сомнение привычное представление о наличии отдельных элементов в акте восприятия. Непосредственно после этого вокруг Вертгеймера сложилась Берлинская школа гештальтпсихологии, костяк которой составили также Курт Коффка и Вольфганг Кёлер и к которой тесно примыкали доцент Берлинского университета Курт Левин, создавший собственную школу, и крупный невролог Курт Гольдштейн. Относительно независимая школа гештальтпсихологии сформировалась также в Граце (Австрия).

20-е годы ознаменовались серьезными экспериментальными достижениями гештальтпсихологии. Они касались главным образом процессов зрительного восприятия, хотя выводы делались гораздо более широкие. Разные формы гештальтов изучались на материале восприятия кажущегося движения, формы (в том числе отношений «фигуры – фона»), оптико-геометрических иллюзий. Были выделены так называемые факторы восприятия, которые способствуют группировке отдельных элементов физического мира в соответствующем ему «психологическом поле» в целостные гештальты: «фактор близости», «фактор сходства», «фактор хорошего продолжения» (объединяются в гештальт те элементы изображения, которые в совокупности образуют «напрашивающиеся», наиболее простые конфигурации), «фактор общей судьбы» (объединение в один гештальт, например, трех движущихся в одном направлении точек среди множества других, движущихся в разных направлениях) и др. В основе принципов группировки лежит более общий закон психологического поля – закон прегнантности, т. е. стремление этого поля к образованию наиболее устойчивой, простой и «экономной» конфигурации.

Принципиальное значение имели эксперименты Кёлера на курах с целью проверить, что является первичным – восприятие целого или элементов. Животное дрессировалось на выбор более светлого из двух оттенков серого. Затем следовал критический опыт: в новой паре темная поверхность заменялась более светлой. Животное продолжало выбирать более светлую из этой комбинации, хотя ее не было во время дрессировки. Поскольку отношение между светлым и темным в критическом опыте сохранялось, значит, оно, а не абсолютное качество определяло выбор. Следовательно, элемент не имеет значения, а получает его в определенной структуре, в которую он включен. Тот факт, что такие структуры свойственны курам, означал, что структуры являются первичными примитивными актами.

В гештальтпсихологии экспериментально исследовалось также мышление. По мнению Келера, интеллектуальное решение состоит в том, что элементы поля, прежде не связываемые. Начинают объединяться в некоторую структуру, соответствующую проблемной ситуации. С чисто описательной точки зрения для этой формы поведения характерно использование предметов в соответствии с их отношением друг к другу и в реорганизации поля. Структурирование поля в соответствии с проблемой происходит внезапно в результате усмотрения (инсайт) при условии, если все элементы, необходимые для решения, находятся в поле восприятия. Относительно специфически человеческого мышления Вертгеймер указывает: условием переструктурирования ситуации является умение отказаться от привычных, сложившихся в прошлом опыте и закрепленных упражнениями шаблонов, схем, оказывающихся неадекватными ситуации задачи. Переход на новую точку зрения осуществляется внезапно в результате озарения – инсайта.