Королева в услужении

— С вашего позволения… — сказал он. — Мне спокойнее, когда рядом мой капеллан. Его память лучше моей, и я часто полагаюсь на нее.

— Как изволите, ваше величество. Тогда королева сядет слева от вас, между нами.

Людовика VII, очевидно, мало интересовало, где расположится Альенора; его взгляд проследовал к дальнему концу зала и остановился на вошедшей группе из четырех или пяти мужчин. Их кожа была не темнее, чем у европейцев, длительное время подвергавшихся воздействию солнца; одежда ничем не отличалась от одежды других гостей, и все-таки форма и черты лица, манера двигаться свидетельствовали об их восточном происхождении.

— Мой дорогой герцог, — обратился Людовик к Раймонду, — неужели союзники сарацин пользуются таким доверием, что вы приглашаете их к своему столу?

— О чем вы говорите? О, теперь понимаю. Это представители наиболее знатных семей Антиохии. Происходят от смешанных браков.

— Смешанных браков?

— Они сыновья христианских рыцарей, которые женились на сарацинских женщинах, — пояснил Раймонд на ухо королю, тактично понизив голос.

— Подобные вещи не следовало допускать, — заявил король твердо.

— Трудно воспрепятствовать, учитывая множество расселяющихся здесь молодых мужчин с Запада. И я должен отметить: эти пуллани, как их зовут здесь, самые ревностные христиане и стойкие приверженцы французских традиций. По правде сказать, они даже перебарщивают в своем усердии. С исключительной серьезностью относятся к рыцарскому кодексу чести и к рыцарским обязанностям. И если мы их не признаем и не станем с ними обходиться с нужной почтительностью, они могут сделаться — хотя бы в отместку — столь же ревностными сарацинами. Я всегда стараюсь быть внимательным к моим пуллани.

— Вижу, — ответил Людовик VII сухо.

В этот момент в Фонтанный зал вступили дамы, и общество заметно оживилось. В новых нарядах они выглядели, как пестрый рой ярких бабочек. В непривычных платьях, причем полученных совершенно неожиданно в подарок с соответствующими дорогими украшениями, дамы чувствовали естественное возбуждение, а потому были веселее и красивее, чем обычно. Их появление вызвало всеобщий вздох изумления и восхищенное бормотание среди собравшихся.

Сияющая королева в своем развевающемся бирюзовом платье и с огромным бриллиантом, сверкающим на шее, приблизилась, преклонила колено перед мужем, которого не видела с момента высадки в Антиохии четыре дня тому назад. Король очень учтиво приветствовал ее.

— Миледи, я надеюсь, вы в добром здравии, — проговорил король внешне почтительно и протянул руку, помогая ей подняться и занять место рядом с собой. При этом у него по лицу на мгновение скользнуло выражение удивления и обиды. Как только королева устроилась, он сказал: — Вы тоже оказались жертвой болезни, охватившей Антиох!

— Болезни, милорд? Я прекрасно себя чувствую.

— Я имею в виду любовь к восточным обычаям!

Сурово взглянув на ее платье, король резко отвернулся.

— Но, Луи, у нас нет ничего другого… Как вам известно, мы лишились даже того небольшого багажа, который захватили с собой. И мой дядя, герцог, неожиданно прислал нам эти наряды, чем очень нас обрадовал. Вы бы хотели, чтобы мы присутствовали на празднике в костюмах для верховой езды?

— Я не думаю, что христианским женщинам с Запада пристало испытывать радость, появляясь в обществе под личиной восточных гурий. Но это, как я уже сказал, один из симптомов тяжелой болезни. Вы четыре дня отдыхали, а я осматривал Антиохию… — От воспоминаний об увиденном потемнели его глаза, голос, всегда пронзительный, сделался совсем визгливым. Почти истеричным тоном он продолжал: — Я видел Антиохию! И если Эдесса хотя бы наполовину была так же порочна, как Антиохия, то нет ничего удивительного, что ею столь легко овладели неверные! Удивляться нужно лишь тому, что они до сих пор не захватили Антиохию!

Раймонд, сидевший по другую сторону Альеноры и слышавший каждое слово, произнесенное королем, положил ладонь на руку племянницы и, многозначительно и успокаивающе пожав, заметил:

— Ваше величество, промедление не улучшит качество готовых блюд…

Затем он подал знак нубийскому рабу, который с серебряным подносом преклонил колени перед королем. Но и после того, как тарелка короля наполнилась вкусными вещами, он продолжал брюзжать по поводу виденного в Антиохии. Его раздражала бессмысленная роскошь — ненужное расточительство денежных средств, которые следовало потратить на приобретение оружия и припасов для крестоносцев; необузданное стремление к земным наслаждениям, причем недостойный пример подавал прежде всего сам герцог; поразительное попустительство верующих христиан — невероятно, но факт: в христианском княжестве все еще действовали мусульманские мечети. Это Людовик VII видел собственными глазами — мечеть располагалась напротив христианской церкви! А рядом варварский храм, посвященный языческой богине Диане.

— Что касается мечетей, то это понятно, — проговорила Альенора, пытаясь успокоить короля. — Истинные последователи Магомета отказываются жить в городе, где нет мечетей. Мой отец столкнулся с той же проблемой в Бордо. Ему пришлось разрешить мавританским купцам из Испании построить себе мечеть, иначе он потерял бы с ними торговые связи.

— Типично по-аквитански, — пробормотал Одо. — Сперва удовольствие, потом торговля.

Людовик VII обратился к монаху, и Альенора, воспользовавшись этим, повернулась к Раймонду. Две пары продолговатых бирюзовых глаз, оттененных черными ресницами, посмотрели друг на друга понимающим взглядом.

— В последний раз я виделся с вами десять лет назад, — начал Раймонд спокойно. — За такой срок вкусы меняются. Вы по-прежнему любите охотиться? — Альенора кивнула. — Ну что ж, теперь, когда вы отдохнули, я приглашаю вас позабавиться. Мы поохотимся на газелей среди холмов и поупражняемся у озера с соколами. Затем по реке мы отправимся в глубь страны, и я покажу вам развалины огромного города, старого, как само время, — города, рядом с которым Антиохия выглядит подобно жалкой муравьиной куче… Там есть храм, Альенора, с пятьюдесятью четырьмя колоннами, покрытыми бирюзой и лазуритом, но никто не осмеливается коснуться драгоценных камней или их украсть, потому что развалины надежно охраняют призраки. О, как много можно показать вам! Если позволит время, я возьму вас в Ливан и мы взберемся на гору, откуда далеко-далеко, на другой стороне широкой долины, видна сияющая серебряная крыша дворца, где обитает дух гор…

— Но времени, к сожалению, не будет, — ответила, Альенора. — Насколько я поняла, весна — пора войн в Палестине. Как только отставшие отряды подтянутся из Саталии, начнется крестовый поход.

Веселость на лице Раймонда сменилась сосредоточенной деловитостью.

— Об этом я должен с вами поговорить, — сказал он. — Но не сейчас. Праздник в честь дорогих гостей — при всех его недостатках — нельзя считать подходящим временем для серьезных разговоров. Кроме того, уже приготовились выступать танцоры и акробаты…

Когда артисты заполнили дальний конец зала, король Франции поднялся и, вежливо извинившись перед хозяином, в сопровождении капеллана вышел.

— У него очень утомленный вид, — заметил Раймонд сочувственно. — Ему следовало бы, как я советовал, полежать, а не ездить по Антиохии и расстраиваться при виде неприятных его сердцу сцен.

У Раймонда в глазах мелькали озорные огоньки, но Альенора не откликнулась.

— Король никогда не жалеет себя, — сказала она холодно. — И ваш город в состоянии шокировать любого праведника, похожего характером на короля.

Не обращая внимания на содержащийся в словах Альеноры некоторый упрек, Раймонд спокойно продолжал:

— На мой взгляд, самое печальное в святости — это то, что она мешает радоваться жизни!

«Бог свидетель, — подумала Альенора, — это правда». Вслух же она сказала:

— Расскажите мне еще о духе гор.

И Раймонд принялся развлекать племянницу. Одновременно танцоры плели замысловатые рисунки танцев, акробаты без устали демонстрировали все новые трюки. Пир длился до раннего утра и с каждым часом становился все оживленнее.

Под конец Альенора сказала:

— Праздник доставил мне большое удовольствие. Я не чувствовала себя такой веселой уже… многие годы.

— А завтра мы поедем вместе на прогулку. Для вас у меня есть чистокровный арабский скакун, белой масти и быстрый как ветер.

— И во время поездки мы сможем поговорить о нашем серьезном деле.

— О да, если возникнет необходимость, — легко согласился Раймонд.

Глава 6

На следующий день герцог Антиохский необычайно тонко и искусно внес свой вклад в те обстоятельства, которые предрешили неудачный исход крестового похода.

День выдался прекрасный, полный очарования восхитительной, но скоротечной палестинской весны. Раймонд и Альенора ехали верхом через рощи цветущих деревьев, испускавших едва уловимый приятный аромат, по лугам, густо усыпанным яркими цветами необыкновенной красоты, похожими на те, о которых Иисус Христос говорил, что «и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякий из них». Наконец они остановились возле небольшого ручья, который после прекращения зимних дождей заметно обмелел и теперь мирно журчал по ложу из чистого золотистого песка. Здесь они спешились, и пока кони пили, путники сели отдыхать под ласковыми лучами весеннего солнышка. Раймонд начал чертить пальцем на песке какие-то линии, делая углубления в определенных местах. Затем, более серьезно, чем обычно, проговорил:

— А теперь, Альенора, взгляни-ка вот сюда. Здесь расположена Эдесса — сейчас у сарацин; а здесь — Антиохия, далее к югу — Иерусалим. Там, где я сделал углубления, — опорные пункты христиан, а вот эти отметки — места сосредоточения сарацин. Вы разбираетесь в географических картах.

— Сравнительно неплохо.

— Тогда посмотрите внимательно на мою схему и скажите: где угроза нападения сарацин сильнее? В Антиохии или в Иерусалиме?

Вопрос представлялся настолько очевидным, что Альенора, опасаясь какой-то ловушки, заколебалась. В конце концов она сказала:

— Разумеется, в Антиохии.

— А теперь ответьте мне. Если бы вы захотели нанести сарацинам поражение, где бы вы ударили? Исходите из расстановки сил, как указано на моей схеме.

И вновь заколебалась она, потому что ответ напрашивался сам собой.

— Я бы нанесла удар по Эдессе всеми имеющимися силами, одновременно прикрывая Антиохию. Здесь я оставила бы отряд легкой конницы, чтобы перехватить сарацин, спешащих на помощь Эдессе с юга, или остановить тех, кто попытался бы прорваться из осажденного города в южном направлении.

Какой-то момент Раймонд молча глядел на линии на песке, и у Альеноры на лице проступила краска. Видимо, она все-таки поставила себя в глупое положение! Но каков тогда правильный ответ?

Но неожиданно Раймонд обнял ее за плечи и быстро поцеловал в обе щеки.

— Милая вы моя, голубушка-племянница, — проговорил он, — достойная дочь своего отца! Конечно же, только так, и не иначе, следует действовать.

Вновь обретя уверенность, Альенора могла позволить себе скромно заметить:

— Только слепой не увидел бы очевидное.

— Именно таким слепцом является ваш муж, дорогая! — нахмурился Раймонд. — Если вы не удержите его, он полон решимости маршировать прямиком в Иерусалим.

— Но ради всего святого — почему?

— По ряду причин. Во-первых, потому, что выступить против Эдессы предложил я. Во-вторых, потому, что взятие Эдессы укрепит безопасность Антиохии, а король не одобряет здешних нравов. И в-третьих, потому, что по его твердому убеждению Иерусалим — святой город: без единого грешника, без потомков от смешанных браков христиан и сарацинских женщин, без ростовщиков и пьяниц. Он был в самом деле страшно удивлен, когда я ему сказал, что Иерусалим ничем не отличается от Антиохии, Тира, Сидона; что, пожалуй, он лишь немного больше и порочнее.

— А Иерусалиму действительно угрожает опасность?

— В данный момент — нет. Со взятием Эдессы значительно укрепится христианское господство здесь, на севере, и тогда вообще исчезнет всякая угроза Иерусалиму. Но никакие доводы и аргументы не в состоянии убедить короля.

— Ну что ж, в таком случае я должна попробовать убедить его. Но не словами, дядя Раймонд. Он уже давно решил не слушать моих советов в серьезных делах. Аббат Бернар и капеллан Одо сумели внушить ему, что любые мои рассуждения или лишены всякого смысла, или содержат в себе какой-то подвох. Мне это точно известно. Думается, они заставили его заучить правило: «Будь с королевой любезен, но не доверяй ей». Но там, где доводы бессильны, порой помогают, во всяком случае с Луи, непосредственные действия. Мое участие в крестовом походе есть результат не разговоров, а конкретного поступка. Именно этот метод я намерена использовать и на сей раз.

— Какой метод?

— Я не пойду с армией Людовика VII на Иерусалим, а вместе с вашими отрядами поведу рыцарей Аквитании и Пуату на Эдессу. Они поймут разумность ваших планов, и, честно говоря, я не верю, чтобы Людовик VII рискнул двинуться в сторону Иерусалима без поддержки моих воинов.

— Мне кажется, уже угроза подобной акции с вашей стороны заставит его образумиться, — заметил Раймонд, чрезвычайно довольный тем, как повернулись дела. — Но имейте в виду, что это ухудшит ваши отношения с мужем, разъединит вас.

— И без того существует множество людей, постоянно заботящихся о том, чтобы вбить клин между нами, — проговорила Альенора с горечью. — Если бы нам не мешали, мы, пожалуй, неплохо ужились бы друг с другом или, по крайней мере, наши отношения сложились бы не хуже, чем у большинства людей. Луи добрый и мягкий по натуре человек и когда-то испытывал ко мне нежные чувства. Я со своей стороны тоже прониклась любовью к нему, вышла за него замуж и держу данное перед алтарем слово. Но не это теперь имеет значение. Главное сейчас — крестовый поход. Нельзя рисковать успехом предприятия, которое уже стоило больших человеческих жертв и финансовых затрат, только потому, что Людовику VII не по душе вы сами, ваш город или ваши планы. — Поднявшись, Альенора стряхнула песок с одежды и рук. — Сейчас мы вернемся во дворец, и я сразу же сообщу Луи о своем решении.

Беседа, которая состоялась вскоре, протекала в обычном русле. Людовик был вежлив и упрям, Альенора — рассудительна и настойчива. Людовик стал укорять ее, обвиняя в том, что она, дескать, переметнулась на сторону герцога, так как одобряет его легкомысленный образ жизни. Альенора возразила, что, насколько ей известно, Раймонд и Людовик VII принадлежали к одной и той же стороне. Король попытался прибегнуть к излюбленной успокоительно-пренебрежительной отговорке — мол, подобные проблемы выше женского ума, и их решение лучше оставить мужчинам. Здесь Альенора вышла из себя и, с силой хлопнув ладонью по карте, лежащей между ними на столе, сказала:

— Как я понимаю, вы преднамеренно закрываете глаза на правду. Когда у вас начинает гноиться палец на ноге и возникает опасность заражения крови, разве вы отрезаете себе ухо? Что угрожает Иерусалиму в данный момент? Абсолютно ничего. Сарацины захватили Эдессу и с каждым днем сильнее укрепляют свои позиции. Если их не выбить к следующему году, они завладеют Антиохией. Разве вы не видите, что необходимо начинать с главного…

— Я вижу, — ответил Людовик VII, рассердившись, — что вы затвердили, как попугай, слова, вложенные в ваши уста герцогом.

— Мне было достаточно взглянуть на карту, прежде чем герцог вообще начал говорить, — заявила Альенора в сердцах. — И я скажу вам, Луи, если вы бросите Эдессу на произвол судьбы и все-таки двинетесь в Иерусалим, то я с вами не пойду.

— Сударыня, вы отправитесь в Иерусалим, даже если бы мне пришлось тащить вас силой. Вы — моя жена!

— Попробуйте принудить меня, и я перестану быть вашей женой, Людовик Капетинг. Я разведусь с вами.

В пылу полемики вырвались страшные, незабываемые слова, за которыми последовало мучительное молчание. Затем ледяным тоном король спросил:

— И каким же образом вы думаете это осуществить?

— Придется обратить внимание папы римского на одну маленькую, но важную деталь, которой все молча согласились не придавать значения, — на тот факт, что мы четвероюродные брат и сестра и, следовательно, подпадаем под правило, запрещающее браки между родственниками. Не так давно вы сами запретили два брака между еще более отдаленными родственниками, чем мы. В тех случаях вам было выгодно вспомнить о предписаниях церкви, как было выгодно забыть о них, когда вы пожелали жениться на мне, на мне и моем герцогстве!

Одо, который до тех пор с видимым удовольствием следил за разговором, подтверждавшим многое из того, что он ранее говорил о королеве, теперь почувствовал, что дело зашло слишком далеко.

— Королева сама не своя, — заметил он. — Это от внезапно наступившей жаркой погоды. Она ездила верхом по солнцепеку. Я позову ее придворных дам.

Когда Альенора, все еще взбешенная, удалилась в свои покои, Одо сказал:

— Не принимайте близко к сердцу, ваше величество: болтовня капризного ребенка, и больше ничего. Герцог, вероятно, пообещал ей показать что-то особенно приятное в Эдессе, а потому ей непременно захотелось туда. — Глаза монаха хитро прищурились. — Тем не менее предположение, что она страдает от перегрева, внушили нам сами Небеса. Оно при необходимости может служить нам оправданием, если потребуется нести ее в закрытом паланкине.

— Молю Бога, чтобы до этого не дошло, — проговорил Людовик VII, уже пожалевший о своей угрозе.

Не прошло и недели, как король понял, что его вновь ожидает разочарование. Раймонд наотрез отказался отступить от тщательно разработанного плана нападения на Эдессу, и Альенора упорно держалась своего решения — идти вместе с ним. Спор, разгоревшийся среди высших военачальников крестового похода, быстро распространился; солдаты Антиохии и Франции уже открыто ссорились на улицах, а проходившие мимо аквитанцы присоединялись то к одной, то к другой стороне, в зависимости отличных симпатий. В конце концов Раймонд понял, что переубеждать Людовика VII совершенно бесполезно, и в ярости он не скупился на оскорбительные слова, которые произносил так же безудержно, как и прежде оказывал гостеприимство.

— Если вы собрались в Иерусалим, — кричал он, — то, пожалуйста, уходите! Вы пришли сюда со своей голодной ордой, чтобы помочь защищать этот город от неверных. Как союзников я кормил вас и предоставил вам жилье, но я не могу себе позволить содержать кучу бездельников, намеревающихся совершить приятную прогулку в Иерусалим!

— Мы уйдем сегодня, — ответил король, а когда Раймонд, резко повернувшись на каблуках, вышел, послал пажа к королеве с просьбой явиться в комнату для совещаний. Он хотел еще раз попытаться уговорить ее. Однако Альенора, убежденная в собственной правоте, не уступила.

Этим вечером, когда с минарета мечети, наводившей такой ужас на Людовика VII, прозвучал призыв муллы на молитву, спешно собранное войско крестоносцев начало вытягиваться через южные городские ворота на дорогу, ведущую в Иерусалим. В середине боевых порядков под охраной суровых французских рыцарей несли в закрытом паланкине разгневанную, беспомощную женщину. На безопасном расстоянии знаменосец держал высоко знамя Аквитании, и за ним следовали верные, но сбитые с толку воины Аквитании и Пуату. Они поклялись всюду следовать за своей герцогиней, и вот она была здесь в паланкине, и они держались за ней, не зная, что заставило ее внезапно изменить первоначальный план.

То был момент триумфа Людовика VII — триумфа, который ему еще очень дорого обойдется. Он прибег к насилию, а Альенора была женщиной, которая умела держать слово и выполнять угрозы.

Глава 7

После длительного путешествия по жаре в тряском паланкине, после пыли, мух и постоянной жажды Иерусалим показался желанным прибежищем. Обилие воды восхищало Альенору, романтически воспринимавшую славную историю древнего города. Задолго до Рождества Христова Иерусалим заняли римляне, соорудившие превосходные акведуки, которые обеспечивали водой жилые дома, великолепные общественные бани, городские фонтаны. Взирая на огромный город, Иисус Христос заявил, что настанет время, когда в нем не останется камня на камне. И в седьмом столетии новой эры Иерусалим был взят приступом и разграблен, и его жителям вновь пришлось пить воду из естественных источников с древними названиями — «Родник Давида», «Ключ Соломона». Прошло много лет, и сюда вторглись сарацины. Они принесли с собой практическую сметку, подарили миру математические символы и распространили среди населения мусульманскую ритуальную приверженность чистоте тела, которая заставляет правоверных даже в песках пустыни перед молитвой совершать символический обряд омовения рук и ног. Сарацины сразу же по достоинству оценили важное значение старых разрушенных римских акведуков и вновь восстановили их. Занявшие Иерусалим христиане унаследовали водонапорную систему, и к моменту прибытия Альеноры это был город поющих фонтанов.

Таким он навсегда сохранился в памяти Альеноры, быть может, еще и потому, что очень знаменательная в ее жизни беседа произошла в общественной бане, где три фонтана посылали свои переливающие цветами радуги звенящие струи в широкий бассейн. Альенора купалась с Мелисандой, вдовой Фулке, христианского короля Иерусалима, и матерью малолетнего наследника королевского престола Болдуина. Отец Мелисанды был крестоносцем, мать — сарацинка. Таким образом, в ее жилах текла смешанная кровь, но никто не думал об этом, вероятно, даже король Франции, ибо Мелисанда была женщина выдающихся достоинств и очень проницательная, умеющая заглянуть глубоко в человеческую душу.

В обстановке возбуждения и радости, вызванных прибытием в священный город Иерусалим, были преданы забвению прежние разногласия. Рыдая от переполнявших его чувств, Людовик VII вывел Альенору под руку из паланкина, будто она находилась в нем не как пленница, а исключительно по соображениям личного комфорта. И толпы людей, встретивших их у Яффских ворот, громко приветствовали королевскую чету восторженными возгласами. Внезапно Альенору охватило сильное волнение — ведь она наконец-то ступала по Священной земле. Последующие дни были в основном посвящены осмотру знаменательных мест: Гроба Господня, развалин храма Соломона, дворца Понтия Пилата, где он вынес приговор Иисусу Христу и омыл свои руки, холма Голгофы, на котором был распят Иисус Христос.

Всякие споры и даже серьезные противоречия казались такими ничтожными здесь, где от самих камней веяло священной историей. С точки зрения Альеноры, у Мелисанды не было никакой веской причины во время купания внезапно заявить:

— У вас не все в порядке, Альенора? Луи очень хороший человек, но с ним вы несчастливы! Я правильно поняла?

— В данный момент, — ответила Альенора, тщательно подбирая слова, — между нами нет гармонии. Я была на стороне тех, кто полагал, что целесообразнее выступить против Эдессы.

Мелисанда рассмеялась, захлебнулась, закашлялась и с трудом выдавила:

— И это все? — и снова рассмеялась. — Вы хотите сказать, что спорите с мужем по поводу того, куда должны идти войска? О эти женщины с Запада! Какие вы потешные. Военные вопросы — для мужчин, моя дорогая, у женщин — свои чисто женские заботы.

И это говорила женщина, которая после смерти мужа управляла государством — и довольно искусно — в качестве королевы-регентши за своего юного сына; Альенора напомнила ей об этом, и Мелисанда ответила:

— Но это совсем другое дело. У нас есть поговорка: «С рождением сына женщина достигает совершеннолетия». И в ней, как и во многих старых поговорках, содержится истина. Подождите, моя милая. Покачав однажды ногой колыбель с сыном Луи, вы убедитесь, что и к вашим словам станут больше прислушиваться. Однако тогда вы уже не будете толковать об армиях! Вы удивитесь, но это так. Невысказанные мысли вы сохраните в голове и в сердце, и если, не дай Бог, вы станете, как и я, вдовой, у вас не хватит мудрости.

«Типичная речь восточной женщины, — подумала Альенора. — На Востоке женщина ценится только как мать сыновей. Но был ли западный мир лучше… если взглянуть честно?»

И она упрямо заявила: