Королева в услужении

— И отчего же, — спросил де Ранкон с невинным видом, — придет аббату в голову обвинять вас во вмешательстве? Вы — наша герцогиня, мы — ваши подданные. Выйдя замуж за короля Франции, вы не утратили своих титулов и прав. Он ваш супруг, и мы принимаем его в качестве нашего сеньора, хотя нас, признаться, весьма удивил и выбор, и спешка, но это уже другая история. Бог свидетель, я вовсе не желаю смерти королю, правда, у него очень болезненный вид… Однако предположим, что он умер. В этом случае вы все равно останетесь нашей герцогиней. Король Франции является для нас важной персоной только потому, что он муж нашей повелительницы. Об этом не следует забывать. Однако, знаете ли, есть такие, — де Ранкон внимательно посмотрел на Альенору, желая убедиться в том, какое впечатление произведут его последующие слова. — Я, правда, не принадлежу к их числу, так как знаю, что вы еще молоды, а когда человек молод и влюблен, то делается нетерпеливым и порой легкомысленным. Но есть такие, которые полагают, что, выполняя свой долг перед мужем и государством, вы в какой-то мере пренебрегли своими обязанностями в отношении собственного наследия. Теперь, после вашего решения, — добавил он торопливо, — все поправится.

— Это неправда, что я пренебрегла, — проговорила Альенора медленно. — А правда в том, что Людовик VII всегда был податливым, как мягкая глина, в руках Бернара. Его трудно за это упрекнуть, потому что его отдали в эти руки, очень сильные руки, в возрасте шести лет. Я была камнем в этой глине, поэтому он просто выковырял меня и выбросил, — Альенора улыбнулась, ее глаза заблестели. — Теперь Бернар собирается выступить против сарацин, подобно Давиду против Голиафа, и ему нужны камни для пращи. Сударь, не смогли бы вы отправиться в Аквитанию и рассказать каждому барону, каждому рыцарю, простому воину и лучнику, что я участвую в крестовом походе и призываю их последовать за мной? И что на следующий год к концу великого поста, когда войско соберется в Везеле, я ожидаю, что мои воины числом превзойдут все другие отряды, вместе взятые. Видите ли, — тонкие дуги бровей сошлись на переносице, — я открыто бросаю вызов, Джеффри: бесчисленные мелкие обиды за последние восемь лет страшно уязвили мою гордость. Аббат придет в ярость и захочет вновь оттеснить меня в сторону… Но я не должна предстать перед ним мелким, еле видимым камешком. За мной должна стоять мощная сила. Скажите это всем им.

— Скажу, — ответил де Ранкон. — Непременно скажу.

Кончилась осень, наступила зима. В этом году никто не уделял особого внимания празднованию Рождества: было слишком много других проблем, над которыми приходилось ломать голову.

Вскоре после Рождества аббат Бернар, который страстно проповедовал крестовый поход среди германских князей, вернулся в Париж и имел серьезный разговор с капелланом Одо — единственным человеком на всем белом свете, с которым он мог говорить не таясь и ничего не скрывая.

— Ходят слухи, — сказал аббат, — что королева объявила о своем намерении участвовать в крестовом походе. Вы что-нибудь слышали об этом?

— До меня доходили и слухи, и их опровержения, — ответил Одо. — В Аквитании в это верят, в Париже отрицают. В ваше отсутствие, господин аббат, я держался поближе к королю, как вы и советовали, и когда эти разговоры достигли ушей его величества, я прямо спросил, соответствуют ли они действительности или нет? И он сказал: «Это только ее фантазии. Когда наступит решающий момент, королева поймет, что путь слишком долог и тяжел для женщины. А пока, — заметил король с несвойственной ему рассудительностью, — вера в ее участие подстегивает романтически настроенных рыцарей Аквитании и Пуату». Больше я не касался данного вопроса, не имея от вас соответствующих инструкций на этот счет. Ведь вы покинули Францию до того, как она объявила о своем решении.

— И здесь вы, как всегда, поступили мудро. Воины Аквитании должны собраться и принять обет крестоносцев. В то же время королева ни под каким видом не должна сопровождать короля в Палестину. Правитель Антиохии — ее дядя. Король, как вам известно, легко поддается чужому влиянию, и скоро войском христиан станет командовать князь Антиохский — очень светский человек. Если сарацины потерпят поражение, он припишет себе все заслуги, а это сведет на нет наши многолетние усилия, Одо.

Бернар прервал свою речь, и запавшие глаза на его бледном, изможденном лице засветились фанатизмом, который появлялся всякий раз, когда он читал проповедь.

— Этот крестовый поход, — продолжал аббат, — должен превратиться в триумф христианской веры, а не в торжество Раймонда Антиохского, который в своем попустительстве дошел до того, что позволяет у себя в городе стоять мусульманским мечетям, а христианским рыцарям вступать в брак с нечестивыми сарацинками. Подумать только, Одо!

Голос старого священника дрожал от неподдельного негодования и отвращения.

— Ужасно! — сказал менее потрясенный Одо и, чуть поколебавшись, добавил: — Но если королева будет настаивать?

— Мы не должны ставить короля в трудное положение, — ответил Бернар. — Он еще молод, а она действительно очень красива и умеет убеждать. Однако мне кажется, все можно устроить и без него. Я объявлю во всеуслышание, что ни одной женщине не будет разрешено участвовать в крестовом походе. Я заявлю — и это сущая правда, — что в прошлом многие армии терпели неудачу, потому что воины брали с собой в поход своих жен, дочерей, возлюбленных, которые мешали продвижению, порождали ссоры, заболевали в пути и перегружали обозы своими вещами. В этом крестовом походе не будет ни одной женщины, запрет распространяется и на королеву Франции.

— А как же насчет прачек? — поинтересовался практичный Одо. — Еще ни в одном войске не водился обычай, чтобы боевые рыцари сами стирали свое нижнее белье.

— На этот раз им придется… — легкая улыбка на мгновение мелькнула в запавших глазах. — Если я сделаю исключение для прачек, королева почти наверняка заявит, что готова стирать… и сдержит слово. Она, я уверен, в состоянии добиться успеха в любом деле, и было бы замечательно, если б она занялась тем, чем пристало заниматься только женщине. Как бы то ни было…

И вот в конце великого поста 1146 года, когда крестоносцы собрались в Везеле, чтобы получить благословение аббата и принять из его рук белые кресты, освященные папой римским, рыцари Аквитании, сбившись в кучу, пребывали в состоянии разброда и растерянности. Многие месяцы Джеффри де Ранкон клялся, что герцогиня лично поведет их в крестовый поход, а затем в последние недели Бернар де Клерво объявил, что ни одна женщина — любого звания и положения — не пойдет с армией. Некоторые аквитанцы, заразившись всеобщим энтузиазмом, который охватил христианский Запад, сказали, что раз уж они вооружились и покинули родные места, то отправятся в поход, независимо от того, будет ли в нем участвовать Альенора или нет, но эти были в меньшинстве. Большинство же, не доверяя королю Франции, хотя он и являлся формально их сеньором, заявили, сдабривая свои слова замысловатыми ругательствами, что, если королева останется в Париже, они вернутся домой. Джеффри де Ранкон, уставший от многочисленных вопросов и упреков, которыми осыпали его прибывавшие в лагерь один за другим аквитанские феодалы, откликнувшиеся на его призыв участвовать в походе, направился, в конце концов, к шатру королевы, чтобы переговорить с ней.

Как ему показалось, здесь собралось больше, чем обычно, придворных дам, и все они пребывали в заметном возбуждении. Усердно распаковывались плетеные корзины. «Сколько одних платьев! — подумал де Ранкон утомленно. — Нескольким женщинам, совершающим поездку из Парижа в Везель, требуется больше багажа, чем целой армии для годичной военной кампании». Видимо, его мысли каким-то образом передались женщинам; под его пристальным взглядом они захлопнули крышки корзин и стояли, рассматривая его, с насмешливым, лукавым и таинственным видом.

Повернувшись к ним спиной, Альенора отвела де Ранкона в укромный уголок, где тот напрямик спросил: намерена ли она выступить во главе аквитанцев на следующий день? От сдерживаемой тревоги его голос прозвучал довольно резко. Альенора поняла, что он не имеет ни малейшего представления о мучивших ее сомнениях, о долгих часах, которые она провела, умоляя короля уступить ее желанию, о бесчисленных попытках переговорить с Бернаром, который, объявив о запрещении женщинам сопровождать армию, под разными предлогами уклонялся от встречи с ней.

— Даю вам слово, — сказала Альенора, — я не изменила своего решения. Спокойно отдыхайте до завтрашнего дня.

— Но приказание аббата…

— Знаю, — ответила она, нахмурившись. Затем у нее на лице появилось то же самое выражение, которое Джеффри де Ранкон наблюдал у женщин, хлопотавших у корзин: насмешливое, лукавое и таинственное.

— Сударь, — продолжала Альенора, — как вам известно, помимо фронтального нападения существует много других способов сбросить противника с коня. Порой обходной маневр…

Обходной маневр! Альенора осуществила его на следующий день.

Стоя на простом помосте, возведенном на склоне холма близ Везеля, аббат Бернар де Клерво смотрел вниз на тысячи воинов, собравшихся здесь главным образом благодаря его красноречию, энтузиазму и неутомимой энергии. Многие месяцы беспрерывных переездов, длительных уговоров, горячих споров, истовых молитв и постов настолько истощили его, никогда не отличавшегося крепким здоровьем, что стоявшим вблизи казалось, что смерть уже наложила свой отпечаток на его лицо. Они даже сомневались — хватит ли у него сил, чтобы обратиться с речью к такому огромному количеству людей. А Бернар стоял, подняв исхудавшую руку, и ждал, пока не наступила тишина. Затем твердым, сильным голосом, долетавшим до самых задних рядов боевых порядков, он, заговорил о священной войне, участниками которой с этого момента становились его слушатели, о единении и братстве, которые должны сплотить великую армию, о забвении всех споров и обид, о мире, который в результате должен воцариться в оставленных владениях и семьях, о прощении всех прошлых грехов в награду за готовность встать на защиту христианской веры.

Он говорил с особым жаром, и ни один человек в огромной толпе, где сильные мужи не могли сдержать слез от переполнявших их чувств, не догадывался, что мысли аббата были частично заняты совсем другой проблемой, которая сильно беспокоила и тревожила его. Всю ночь накануне он провел в молитве перед алтарем новой великолепной церкви, построенной в Везеле, и готов был поклясться, что ни на минуту не сомкнул глаз… И все же такое могло только присниться. Сон был очень странным, таким ярким и навязчивым, что забыть его аббат был не в силах даже сейчас, когда исполнилось самое сокровенное желание и лучшие воины Франции, Бретани, Анжу, Бургундии, Аквитании и Шампаньи с благоговением внимали его словам.

Помнится, он стоял на коленях в темной церкви, тускло освещаемой только свечами, зажженными у алтаря, когда в нее вошел человек и опустился рядом с ним на колени. Это был рослый мужчина, бедно одетый, от которого сильно воняло рыбой, луком и потом. Удивительно, что незнакомец пришел в церковь в глухую полночь, но Божья обитель открыта для всех в любое время. Аббат продолжал молиться, но незнакомец тронул его рукой. Обернувшись, священник, несмотря на темноту, отчетливо увидел, что тот ему что-то предлагает. Большие, коричневые от загара руки, покрытые рубцами и мозолями от тяжестей работы, но тщательно вымытые, протягивали ему что-то завернутое в женский головной платок. Жестом мужчина попросил принять узелок. Порядком удивленный, Бернар взял сверток и, разворачивая его, почувствовал, как к запаху пота примешался какой-то аромат. Развязав узелок, аббат увидел внутри благоухающую великолепную красную розу с бриллиантовой капелькой росы в самом центре цветка. Но в то же мгновение заметил рядом с каплей черного мохнатого паука, существо, к которому он испытывал безрассудное, неистовое отвращение. От неожиданности он уронил платок, розу и паука на пол. И тут заговорил незнакомец.

— Я есть Петр, — сказал он. — Я повел себя точно так же, когда полотно спустилось с небес. Только у меня в нем находились всякие нечистые существа.

Потеряв от изумления дар речи, Бернар лишь таращил глаза. А человек с особой настойчивостью повторил:

— Я — Петр. Симон, названный Петром. Ты должен помнить.

И он исчез так же внезапно, как и появился. Исчез и платок вместе с цветком и пауком. «Должно быть, я заснул», — подумал Бернар. Он попытался возобновить молитву, но никак не мог сосредоточиться. Мысли постоянно возвращались к Петру, святому Петру, и в памяти воскрешалась история, упомянутая в Священном Писании, о том, как святому Петру снизошло полотно, наполненное всякими тварями, которые он счел нечистыми. И глас с Небес трижды проговорил: «Что Бог очистил, того ты не почитай нечистым». Согласно принятому толкованию, это означало, что Петр должен нести слово Божие иноверцам, к которым он до тех пор испытывал отвращение. Иноверцы, пауки, розы… Что все это значило? И значило ли вообще что-нибудь?

Закончив речь, аббат стоял на склоне холма под яркими лучами весеннего солнца, готовый принимать клятвы верности от сеньоров и вручать им белые кресты.

Король Франции подошел первым и дрожащим от волнения и сдерживаемых слез голосом дал обет от своего имени, а также от имени всех своих вассалов не пожалеть сил для освобождения святых мест от неверных. Бернар видел выстроившихся за королем сеньоров Франции и ее других владений, блестящие знамена, собравшиеся под лилиями Франции. Бернар торжественно благословил Людовика VII и вложил в его протянутые руки небольшой символический белый крест. (Я есть Петр… Только у меня в нем находились нечистые существа. Что бы это значило?)

— Солдаты Господа, слуги христианства, я молюсь за вас, — сказал аббат, отпуская короля, и когда Людовик VII уходил, старый священник, закрыв глаза, забормотал первую молитву за первого крестоносца этого крестового похода. Но вот в его молитву вторгся звонкий женский голос со словами:

— Я, Альенора, милостью Божией королева Франции и герцогиня Аквитанская…

Бернар открыл глаза и почти с таким же ужасом, с каким взирал на паука в посетившем его видении, уставился на склоненную голову женщины, которая, преклонив колено у его ног, давала обет от своего имени, а также от имени своих верноподданных не жалеть сил для освобождения святых мест от неверных.

И вдруг ему все стало ясно. Роза символизировала то доброе начало, к которому он стремился, — военную мощь для ведения успешной войны; паук олицетворял собой зло, которое он ненавидел, — женское вмешательство; он вспомнил, что вместе с пауком он уронил и розу. И Петр упрекнул его, как Бог упрекнул самого Петра за то, что тот отвергнул предложенные ему дары, посчитав их нечистыми.

Подняв глаза, Бернар увидел за тонкой женской фигуркой плотные ряды аквитанцев и пуатийцев — отважных воинов и множество ярких знамен…

Двигаясь медленно, будто во сне, аббат вложил в маленькие жадные руки белый крест… (Видение, о Боже, надеюсь, что я правильно его истолковал. Не было выбора…)

Вслух он произнес:

— Солдаты Господа, слуги христианства, я молюсь за вас.

Когда он вновь открыл глаза, то увидел коротко подстриженные волосы и бычью шею Тибольта из Шампаньи. Королева Франции, открыто признанная в качестве предводителя аквитанской армии, уже удалилась, зажимая в руке такой дорогой ей крест.

Этот важный день, подобно всем другим дням, подошел к концу, и наступили сумерки. Аббата, слишком утомленного, чтобы идти самостоятельно, довели до его жилья, и здесь, подкрепившись миской бараньего бульона, который своим луковичным запахом напомнил ему о видении, он имел серьезный разговор с Одо.

— С того самого момента, когда король оставит Францию, и до тех пор, пока он не возвратится домой, вам надлежит находиться возле него, будто скованному с ним цепью всего в десять звеньев. Вам понятно? Вы превратитесь в его попечителя и сторожевого пса и будете выполнять только мои распоряжения. Ночует он во дворце — вы спите в одной с ним комнате, располагается он в шатре — вы занимаете место у входа. Помимо вас он не должен участвовать в совещаниях, получать письма, отдавать приказы.

Бернар замолчал, и у него на лице появилось выражение какого-то недоумения. Наблюдавший за ним Одо в двадцатый раз спрашивал себя: почему, отказав всем женщинам, аббат вдруг проявил слабость и передал белый крест самой опасной из всех? Будто угадав его мысли, Бернар продолжал:

— В обращении с королевой потребуется вся ваша ловкость и осторожность. Как только войско высадится в Антиохии, у нее появится сильный союзник в лице дяди. Они станут действовать рука об руку, и ветреное мирское влияние аквитанцев опасно усилится. Королеву необходимо держать в отдалении от короля, и вы должны использовать любой предлог, чтобы противодействовать ее влиянию. Я не могу сказать вам, как это сделать, но обстоятельства подскажут средства. Не упускайте ни одной, даже самой ничтожной возможности.

Глава 4

Хотя Одо все время искал подходящего момента, чтобы рассорить короля и королеву, за несколько месяцев пути не случилось ничего, достойного упоминания. Перейдя Рейн, войско через три месяца достигло Константинополя. Путешествие было сравнительно приятным. Стояло сухое и теплое лето, дороги везде были доступны, а последнюю часть пути армия проделала легко и быстро, спускаясь вниз по Дунаю. Византийский император радушно встретил знатных гостей, и ему, видимо, было приятно показать королю и королеве Франции великолепие и богатство своего города и оказать им такой роскошный прием, о каком они и не мечтали. Тем не менее впечатление от пребывания в этом полувосточном городе испортили два обстоятельства, которые не смог смягчить даже дружелюбный прием. Во-первых, только что был подписан мирный договор с турками, единоверцами сарацин, которым весь христианский мир объявил войну, и это представлялось тем более странным, что император считал себя тоже христианином. И во-вторых, германский император, который должен был дожидаться французского войска в Константинополе, ушел вперед несколько недель тому назад.

Когда ранней осенью французы выступили из Константинополя, они понимали, что перед ними самая опасная часть пути. От Священной земли их отделяли горы Малой Азии, в которых в прошлом, так и не увидев сарацинов, погибли тысячи крестоносцев от турецких стрел, голода и холода. Поэтому теперь — по мере того как дни становились короче, а воздух холоднее — христианское войско продвигалось с особой осторожностью, поочередно высылая вперед вооруженный отряд, чтобы убедиться в отсутствии турецкой засады, завалов из камней, снежных заносов и других препятствий.

Наступил день, когда и аквитанцам пришлось под предводительством Джеффри де Ранкона выполнять роль авангарда. С ними поехала Альенора и несколько женщин, которые пожелали — и имели на то право — сопровождать ее в походе. Именно этих дам Джеффри де Ранкон застал в свое время в Везеле около корзин, и именно их Альенора на вполне законном основании включила в торжественный обет, когда говорила о «своих верноподданных». Все они, подобно Сибилле из Фландрии, Фейдид из Тулузы, Торкери из Булони, являлись богатыми наследницами или вдовами, которые самостоятельно управляли своей собственностью. Сделав однажды исключение для королевы и приняв услуги ее самой и ее вассалов, в том числе и женского пола, Бернар не мог отказать в аналогичном праве другим знатным дамам. И нужно отдать ему справедливость, он даже не пытался чинить препятствия. Куда лучше, размышлял аббат, если королеву будут окружать женщины, которые вместе с ней смогут изображать из себя воинов. В результате у нее останется меньше времени для короля. Таким образом около дюжины благородных дам, которых полушутя называли «амазонками», ехали с отрядом аквитанских рыцарей, перенося тяготы и лишения похода с мужеством и хорошим настроением.

Альенора сама придумала для женщин форму — простые и удобные куртки и штаны. У них было множество планов относительно того, как доказать свою пользу в сражении. Они намеревались раз и навсегда убедить других в этом, чтобы никто впредь не посмел утверждать, что женщины в армии являются только помехой или обузой. Все эти великолепные замыслы были заранее обречены на неудачу. Прошло восемьсот лет, прежде чем другая группа таких же отважных женщин смогла осуществить похожие планы, но уже во время Крымской войны.

В тот день крутая узкая тропа, пригодная, пожалуй, только для коз и горных мулов, вела через горы Фригии. В центре горного массива раскинулось обширное плато, на котором авангарду армии предстояло подготовить стоянку. Когда отряд к вечеру достиг обусловленной местности, то обнаружил, что на плато с северо-востока дует сильный ветер и идет мокрый снег. На отдельных участках уже лежали покрытые ледяной коркой солидные сугробы, в других местах ветер обнажил голые скалы. Пока аквитанцы искали подходящую площадку для палаток, метель разыгралась не на шутку; холод проникал сквозь шерстяные и меховые одежды и пронизывал до костей.

Во главе передовой команды Джеффри де Ранкон доехал до края плато, а затем вернулся к королеве, которая с остальными воинами остановилась в ожидании результатов поисков.

— Если мы останемся здесь, — проговорил де Ранкон отрывисто, — нам придется ночевать под открытым небом. В такую бурю невозможно установить палатки, да и вбить колья не во что: ни одного дюйма почвы — голый камень. Однако немного дальше тропа спускается в долину, укрытую от ветра. Там есть почва, а кое-где и трава.

— Для бивака определили именно это плато, — засомневалась Альенора. — Возможно, если развести костры, то здесь будет сносно.

— И что же мы станем жечь в кострах? — спросил де Ранкон с раздражением. — Сударыня, бывают времена, когда приказы следует выполнять, сообразуясь со здравым смыслом и обстановкой. Всякий, кто сравнит эти оба места, не поколеблется сделать правильный выбор.

— Хорошо. Мы спускаемся в долину.

Они приблизились к краю плато, где тропа вела через узкий проход между нагромождениями огромных камней, которые выглядели так, будто ими играл какой-то ребенок-великан, а потом в сердцах свалил в кучу как попало. Далеко внизу виднелась долина, свободная от снега; посреди извивалась речка, там и сям зеленела трава. Когда они спустились в котловину, им показалось, что они попали совсем в другую страну — за сотни миль от обдуваемых жестокими, ледяными ветрами горных кряжей. С севера низину загораживал весь горный массив Малой Азии, и она была открыта солнцу и теплым воздушным массам с юга. Кое-где по берегам реки цвели красные, розовые, лиловые анемоны.

Быстро разбили палатки, разожгли костры и принялись готовить ужин. Лошадей пустили свободно пастись на зеленом лугу и радоваться возможности пощипать свежую травку. В женском шатре королева и ее дамы с удовольствием сбросили с себя тесные одежды, защищавшие от холода, вынули гребни из волос и принялись втирать благовонные масла в обветренные лица.

Наступили сумерки и время ужина, а главных сил все еще не было ни видно, ни слышно, хотя они никогда не отставали от авангарда более чем на один час марша. Скоро первоначальную радость от пребывания в столь благодатном месте, где уже пахло весной, сменила тревога. Вероятнее всего, представлялось, что снежные заносы препятствовали продвижению телег… возможно также, снежная метель ухудшила видимость и не позволяла разглядеть узкий проход между скалами, трудно различимый и в хорошую погоду.

— А король слаб здоровьем, — проговорила вдруг Альенора, перебивая беззаботное щебетание Сибиллы. — Ночь на плато без палаток и огня. Одному Богу известно, как это скажется на нем.

Альенора в третий или четвертый раз вышла наружу и прислушалась.

Кто-то, перебирая струны лютни, пел прелестную старую песенку «Плач о розе»; кони, фыркая, мягко ступали по траве. Но до нее не доносилось ни звука, свидетельствующего о спускающемся по крутой тропе с горного плато войске. Виднелись лишь яркие огоньки костров, которые, подобно светлячкам, горели в непроглядной тьме, да над черным силуэтом гор всходила белая луна. Как ни вглядывалась Альенора, она не замечала ни малейшего движения на дороге, ведущей сверху в долину.

Ее вдруг охватил страх. Луи ведь такой хилый… Недаром де Ранкон подметил его «очень болезненный вид», и это было уже давно: до того, как он взвалил на свои плечи огромную ответственность за благополучный исход крестового похода и испытал трудности длительных переходов. Какая бы причина его ни задержала в том ледяном аду, ему придется спать на голых холодных камнях и даже без теплого ужина… Он будет дрожать и кашлять, а его ревматические суставы — последствие детских лет, проведенных в сумрачных сырых кельях монастыря Парижской Богоматери, — воспалятся и будут болеть много дней.

Что-то нужно предпринять, решила Альенора, и, вернувшись в палатку, начала закалывать волосы и вновь натягивать одежды, которые совсем недавно с таким облегчением сбросила.

Женщины ее свиты, сонные и разомлевшие в относительном уюте после ужасной долгой тряски в седле, поинтересовались, куда это она собирается. Было очевидно, что страх и тревога еще не коснулись их.

— Только до палатки де Ранкона, — ответила Альенора, но, выйдя наружу, она послала пажа поймать и оседлать ее коня.

Появление королевы у палатки де Ранкона вызвало некоторый переполох. Он и его люди сперва поужинали, а потом занялись приведением в порядок своей давно запущенной внешности. Они подстригали волосы и бороды, отмачивали натруженные ноги в ушатах с горячей водой.

Де Ранкон, торопливо накинув широкий плащ, вышел к ожидавшей его Альеноре, которая не переставала жадно вслушиваться и вглядываться в ночную темноту. Перебив его извинения, она сказала:

— Возможно, я должна извиниться за то, что вторглась к вам в неурочный час, но, сударь, я серьезно встревожена.

— В чем причина? Потому что все еще не подошли основные силы? По-моему, они предпочли задержаться и дрожать от холода там, наверху. Другого объяснения у меня нет. Мы знаем: путь был свободен от врагов. И я оставил людей у прохода, чтобы они сообщили, куда мы пошли, и показали дорогу. Успокойтесь, сударыня. Пока все в порядке.

— Если бы, как вы говорите, все было в порядке, то они давно бы уже находились с нами. Люди, которых вы оставили, известили бы их о расположенной близко зеленой долине, укрытой от ледяных ветров. Только сумасшедший согласится ночевать в том аду, когда можно это сделать в тепле. Уже из-за пастбищ для коней они спустились бы вниз.

— Всепокорнейше прошу простить мне мои слова, ваша светлость, но я не уверен, что, выбирая между неудобствами и удобствами, король обязательно предпочтет последние. Я могу припомнить, по крайней мере, два случая, когда король поступал вопреки, казалось, здравому смыслу. Быть может, мы все отправились в крестовый поход ради освобождения христианских святынь, однако его светлость участвует в нем ради спасения собственной души. Провести ночь, как вы сказали, в аду, когда можно было бы спать в тепле, он посчитает подвигом.

Несмотря на всю фантастичность предположения, Альенора понимала, что такое вполне в пределах возможного. Помнится, ей ни разу не приходилось слышать от Людовика выражений радости в связи с предстоящей победой над неверными, зато он часто толковал о возможности войти босиком в церковь Гроба Господня.

Но она тут же отбросила эти мысли.

— Я должна знать наверняка, — заявила она. — Моя лошадь готова. Я отправлюсь туда, наверх.

— Я поеду с вами, хотя считаю эту затею напрасной. Однако, быть может, за этот подвиг нам скостят кое-какие прегрешения, — рассмеялся Джеффри де Ранкон и, повернувшись, приказал оруженосцам принести одежду.

Конь Альеноры обладал инстинктом почтового голубя. Он знал, что за последние полгода каждый шаг все больше отделял его от сочных пастбищ вдоль берегов Сены, где его родина; и вот теперь он понял, что наконец-то они тронулись в обратный путь. Если бы его воля, то он, не задерживаясь, проскакал бы по горам Фригии и Каппадокии, промчался мимо Константинополя, переплыл реки и одним махом преодолел овраги, нашел милый своему сердцу зеленый луг и лег бы на нем умирать, довольный. Ему была нипочем крутая каменистая тропа, ведущая на плато, и Альеноре приходилось постоянно осаживать его, чтобы удержаться вместе с де Ранконом, чья лошадь не испытывала аналогичных чувств и неохотно перебирала ногами, недовольная тем, что ее оторвали от свежей травы, впервые встретившейся за многие недели.

— Нет нужды спешить, — заметил де Ранкон, когда они — после соответствующего сдерживания и понукания — вновь оказались близко друг от друга. — Сударыня, чего вы боитесь?

— Не знаю. Возможно, турок.

— Но мы не встретили ни одного, — рассмеялся де Ранкон. — Вы полагаете, они пропустили нас — небольшой отряд — и подождали, чтобы со слабыми силами напасть на мощную армию?

— Конечно, не исключено, что их задержал снег. Метель могла засыпать проход между скалами.

— Взгляните на луну, — сказал он.

Альенора подняла глаза и увидела почти полную луну, сияющую в безоблачном небе.

— Пожалуй, вы правы, — проговорила она, давая долю стосковавшемуся по родине коню. И тот, притягиваемый как магнитом видением зеленого луга на берегу Сены, быстро преодолел последний отрезок пути. Альенора в одиночестве проехала узкий коридор между камней и вскоре оказалась на плато, где вовсю гулял ветер. Вьюга прекратилась, и сугробы смерзшегося снега ослепительно блестели при лунном свете. Голые камни казались абсолютно черными. Как завороженная смотрела она на этот огромный черно-белый мир, освещенный далекой безучастной луной и овеянный колючими ветрами. Насколько хватило глаз, никакого признака человеческого присутствия, никаких следов огромного войска, остановившегося на отдых. Или оно задержалось много раньше и не смогло достичь плато, или же передовые части предупредили о непригодности здешних мест для бивака и армия расположилась на противоположном склоне.

И хотя Альенора старалась успокоить себя подобными рассуждениями, страх ее усиливался. Искренность казалась зловещей, здесь не росли ни деревья, ни кусты, ни трава. Она была наедине с голыми скалами, снегом и неистовым ветром. Внезапно в завывании ветра ей послышались голоса, напомнившие о том, как не так давно, еще при жизни ее дедушки, где-то здесь в горах, быть может, на этом же самом плато, погибли сорок тысяч крестоносцев.

Мороз, не имеющий ничего общего с пронзительным ветром, пробежал у нее по спине и зашевелил волосы на голове. «Заколдованное место!» — мелькнуло в голове у Альеноры. Конь это тоже почувствовал: он задрожал, дернулся неожиданно в сторону, начал пятиться и попытался повернуть назад.

Сладчайшей музыкой прозвучал в ее ушах голос де Ранкона, громко подгонявшего свою лошадь. Задыхаясь, он с укоризной отметил:

— Сударыня, вам не следовало так торопиться. Я никак не мог поспеть за вами. Итак?

— Здесь никого нет, — ответила она.

— Они должны быть, — проговорил он уже другим тоном. — Я оставил людей… Где они?

Де Ранкон уставился на черно-белую пустыню из камней и сугробов, на которой лунный свет перемежался с глубокой тенью, затем, приложив ладони ко рту, крикнул:

— Алло-о-о!

Ветер подхватил возглас и моментально изорвал его в клочья.

— Гаспар! Гийом!..

Он выкрикивал одно имя за другим, и ветер шутя отбрасывал их в сторону.

— Здесь никого, — повторила Альенора, и обоим сделалось жутко.

Затем, когда они неуверенно оглядывались, одно из темных пятен на черно-белом фоне изменило форму, зашевелилось, поднялось, приобрело очертания и медленно двинулось им навстречу. У Альеноры от суеверного страха невольно по коже побежали мурашки; шевелящееся нечто, не похожее на что-либо, виденное прежде, передвигалось, припав низко к земле и переваливаясь, как черепаха, впереди торчал какой-то рог.

— Господи, спаси и помилуй! — быстро пробормотала Альенора. В следующую секунду она уже снова овладела собой. Ползущее существо оказалось все-таки обыкновенным человеком, хотя и смертельно раненным. Длинная стрела пронзила насквозь его голову. Ее острие выдавалось из шеи, под челюстью, а оперение виднелось с противоположной стороны у виска.

Что-то крикнув, де Ранкон бросил Альеноре поводья, выскользнул из седла и кинулся навстречу ползущему человеку. Его лошадь, освободившись от тяжести, шумно выдохнула и резко мотнула головой, чуть не вырвав поводья из рук Альеноры. Ее собственный конь все еще дрожал мелкой дрожью и беспокойно перебирал ногами, готовый умчаться прочь, как только решит, какой путь менее опасный. Но Альенора знала, что лошадь де Ранкона настолько устала, что ни при каких обстоятельствах не двинется с места. А потому, связав поводья вместе, она соскочила на землю и побежала к де Ранкону, который, опустившись на колени, держал раненого на руках. Не в состоянии говорить, тот положил коротко ладонь на ладонь своего господина, затем махнул рукой, указывая направление. В сохранившемся глазу застыла ужасная невыразимая боль.

— Гаспар, ты меня слышишь? Пошевели рукой, если слышишь.