Улица Оружейников

Все вытерли ноги о коврик, а Талиб снял кауши.

— Этот мальчик, очевидно, представитель туземного населения? — с той же иронической миной спросил генерал. — Представитель народа?

— Разговорчив ты больно, ваше высокопревосходительство, — ответил ему один из солдат, тот, что был старше. — Будет тебе ехидничать, поехидничал свое.

Обыск начали со столовой. Заглянули под стол, растворили дверцы большого буфета, набитого таким количеством посуды, какого Талиб ни в одном магазине не видел; отодвинули от стены диван, заглянули в стоящие в углу высокие часы с золотым циферблатом, сверкающим золотом маятником и двумя тяжелыми гирями. Едва Пшеницын отвернулся от часов, как в них раздалось шипение, затем какая-то музыка и они пробили шесть раз. Стрелки показывали два часа дня.

— Это почему они шесть раз бьют? — спросил у генерала молоденький солдатик, стоящий у входа в столовую.

— Испорчены, сбился бой, — ответил генерал.

— Починить надо, — строго заметил солдатик.

— Вы часовщик? — спросил генерал.

— Нет. Непорядок это. Два часа всего, а они шесть бьют.

Потом все прошли в гостиную. Там стоял рояль, столики, крытые зеленым сукном, много мягкой мебели и виолончель без чехла.

— Кто играет? — спросил Федор.

— Сын, — коротко ответил генерал.

— Тут нечего искать, — сказал Федор. — Покажите кабинет. Да не ходите вы за нами, — сказал он женщинам. — Мы лишнего не возьмем.

Невестка покраснела и отвернулась. Обе женщины остались в гостиной.

В кабинете было полутемно, тяжелые шторы закрывали окно, пропуская лишь тонкую полоску света.

Федор потянул за веревку, оканчивавшуюся пушистой кисточкой, и штора раздвинулась. Все стены были заставлены книжными шкафами. Федор внимательно оглядел корешки книг.

— Артиллерист? — спросил Федор.

— Фортификатор, — с достоинством ответил старый генерал. — Инженер.

Федор кивнул и продолжал осмотр кабинета. Солдаты ходили за ним и не знали, что им делать. Пожилой заглядывал туда, куда уже смотрел Пшеницын, а молодой ходил просто так. Наконец Федор сел за большой письменный стол и стал выдвигать ящики. В одном из них лежали письма, аккуратно связанные пачками. Федор спросил, от кого письма.

— От сыновей, — ответил генерал.

— Это они? — указал Пшеницын на портреты двух молодых людей в офицерской форме.

— Петр и Леонид. — Старик старался отвечать исчерпывающе.

— Где служат? — опять спросил Федор. Ему было ясно, что старый саперный генерал не представляет серьезной опасности для Советской власти. Эти молодые бравые офицеры — совсем другое дело.

— Погибли в Августовских болотах. Оба, — сказал генерал и закашлялся.

Старый и молодой солдат с уважением поглядели на старика. Они знали о том, сколько русских солдат и офицеров погибло в знаменитых Августовских болотах, на западной границе России, в первый год империалистической воины.

Талиб посмотрел на фотографии генеральских сыновей. Они были молодые и красивые.

— Оружие есть? — сухо спросил Федор.

Талибу не понравилось, что тот так строго разговаривает со старичком, у которого оба сына погибли.

— Есть, — спокойно ответил старичок. — В диванной.

В другой небольшой комнате не было ничего, кроме двух диванов и двух огромных стенных ковров. На коврах висело всевозможное оружие: старинные ружья с очень длинными стволами и узкими прикладами, старинные пистолеты, сабли в кожаных и металлических ножнах, кинжалы, тесаки, кортики и даже алебарда.

— Ого! — сказал старый солдат. — Целый взвод можно вооружить.

— Оружие придется изъять, — сказал Федор.

— Очень жаль, — сказал генерал. — Но я ко всему готов. Прошу только учесть, что это коллекция старинного оружия, которую я собирал всю жизнь. Это не должно пропасть. Да, я совсем забыл: в кабинете в нижнем ящике лежат два современных пистолета. Я сейчас принесу.

Старичок очень проворно вышел и вернулся с наганом и браунингом. Без всякого сожаления он протянул их Пшеницыну. Тот передал их солдатам.

— Я бы хотел, чтобы на коллекцию была составлена опись, — довольно настойчиво заявил генерал. — Это мое право.

Федор посмотрел на солдат и сказал, что это займет много времени, а им надо спешить.

— И все-таки, — сказал генерал, — я позволил бы себе настаивать, господа большевики.

Федор достал из кармана лист бумаги и карандаш. Старичок стал диктовать.

— Первое, — начал он. — Пищаль стрелецкая времен Алексея Михайловича с кленовым ложем. Второе. Кремневое ружье дальнего боя, работа уральских мастеров…

Федор писал мелко и быстро. Генерал диктовал размеренно и четко.

— Пятое. Пара дуэльных пистолетов французской работы. Мастер Лепаж. Из таких пистолетов стрелялись во времена Пушкина. Это можно не писать… Особо прошу отметить клинок дамасский.

Старик снял со стены кривую саблю в дорогих, осыпанных самоцветными камнями ножнах и выдвинул клинок. Черная сталь и золотые волнистые узоры заиграли на свету.

— Это мой отец делал, — тихо сказал Федору Талиб. — Мой отец…

— Что? — переспросил генерал. — Нет, дорогой, это старинный клинок настоящей дамасской стали. Сварной булат. Здесь есть клеймо мастера и на нем слово «Дамаск». Если бы твой отец, мальчик, мог делать такие вещи, он стал бы самым богатым человеком в Ташкенте. Сейчас есть подделки — в основном германского происхождения, Золинген и Клингенталь; но это настоящий Дамаск. Полюбуйтесь.

Федор взял клинок в руки и сказал Талибу:

— Как металлист, говорю тебе, это старинная штука. Ей цены нет. Тысяча рублей ей цена.

— Простите, я заплатил две тысячи триста, — заметил генерал. — И не переплатил. Но пойдем далее. Какой там номер?

— Шестой, — ответил Федор Пшеницын.

— Шестое, — продолжал генерал. — Алебарда парадная, Франция, шестнадцатый век. Седьмое…

Оружие снимали со стен и клали на пол. Когда дошли до двадцать восьмого, последнего номера, старый солдат сказал:

— Тут же десять пудов будет, как их тащить?

Действительно, оружия набралось много, и вряд ли они могли бы унести все. Федор посмотрел на это оружие, на солдат, на старого генерала и сказал так:

— Есть два предложения. Первое — унести с собой оружие, оставив в доме опись. И второе — унести с собой опись и письменное поручительство генерала Бекасова, что он обязуется хранить эту коллекцию как народное достояние…

— Простите… — Генерал с саркастической улыбкой развел руками. — С каких пор моя личная коллекция стала народным достоянием?

— С этого момента, ваше высокопревосходительство, или как вас там величали, — рассердился Федор. Он хотел, как лучше, а тут… — Неужели не ясно?

Улыбка сошла с генеральского лица. Он потер лысину двумя пальцами, и лицо его стало сердитым и надменным.

— Может быть, вы объясните несознательному генералу, что значит народное достояние и что значит народ?

— Народ — это он, он, я и вот он, — сказал сурово Федор, последовательно указывая на старого и молодого солдата, на себя и на смущенно стоявшего Талиба. — Но не вы!

— Благодарю вас, — заволновался генерал. — Значит, это будет принадлежать тебе, мальчик. Ты народ?

Талиб молчал. Он понимал, что дело сейчас совсем не в нем, и не знал, как ответить.

— Значит, это все теперь твое? — не отставал генерал.

Талиб с деланным равнодушием поглядел в окно.

— Вот видите, господин большевик, народ безмолвствует, — подпрыгивая на месте, сказал генерал Федору.

— Не надо, папа, — раздался из-за спины генерала голос невестки. — Ты не прав. Пусть они забирают, что положено. Революция.

Федор опять посмотрел на груду оружия, на солдат, на генеральскую невестку, стоявшую в дверях.

— Видите ли, — сказал он невестке, — тут есть два предложения. — И он повторил то, что казалось ему вполне справедливым и разумным. — Я согласен оставить это временно и под вашу ответственность.

Никто не вмешивался в этот разговор. Солдаты, видимо, думали о том, как им тащить через весь город такую тяжесть, Талиб смотрел в окно, а генерал стоял, заложив руки за спину, и раскачивался с пятки на носок. На висках его вздувались жилы.

— Папа очень разволновался, — сказала невестка. — Вы простите, ему семьдесят восемь лет. Он всю жизнь собирал эту коллекцию и не думает ею спекулировать. Ему просто обидно… Я согласна взять коллекцию под свою ответственность. Все будет цело.

Она подошла к генералу и погладила его, как маленького. Генерал перестал раскачиваться и стал вроде бы меньше ростом. Лицо его сморщилось и от этого стало добрее. Невестка подвела старичка к окну, где стоял Талиб, и сказала:

— Посмотри, как красиво. Червонное золото. В России небось снег выпал, слякоть, холод. Симпатичный мальчик, — указала на Талиба, который отвернулся от окна, чтобы не мешать взрослым.

— Да-да-да, — сказал старичок. — Народ, народ. Народ безмолвствует. Без-мол-вству-ет!

Действительно, все молчали, потому что старичок и невестка Вера вызывали у каждого какое-то смутное, неосознанное чувство жалости.

Невестка перехватила чей-то взгляд, ей стало неловко, и неестественно бодрым голосом она предложила всем пообедать:

— У нас просто. Сядем все, поедим щи и вареную говядину. Прошу вас.

— Спасибо, — отказался за всех Федор Пшеницын. — Это не входит в наши полномочия.

Солдаты переглянулись было, но слова Федора отрезали им путь к обеду.

— Мы сытые, — сказал молоденький. — У нас паек.

Старичок и невестка не стали настаивать. Они подписали составленный Федором документ, Федор сунул опись в карман, и все гуськом направились к выходу. В передней старичок взял за рукав молоденького солдата и шепнул:

— Если бы не революция, приказал бы я тебе у себя отобедать, ты бы «слушаюсь!» — и все. Вот так. Меняются времена.

Солдат не ответил и вышел на крыльцо, громыхнув винтовкой о дверь.

— Видишь, Вера, — услышали Федор и Талиб, когда дверь закрылась за ними. — Народ безмолвствует. Безмолвствует!

— Ехидный старикашка! — сказал старый солдат.

— А барышня хорошая, добрая, — сказал молодой.

— Вот что, ребята, — сказал Федор. — Вы свободны. Пистолеты сдать не забудьте. А мы с парнем поедем поесть. Жрать хочется, сил нет.

— Поехали к нам в казарму, тут рядом, — предложили солдаты.

Федор отказался. Солдаты простились и пошли по усыпанному осенними листьями кирпичному тротуару.

— Дядя Федор, а что он говорил про народ: «Народ без-мол-вству-ет»?

— Это он так. У Пушкина есть такие слова. Но они сюда не относятся. Это он от старости спутал все. Пушкин — это знаменитый русский поэт, стихи писал.

Федор завел мотоцикл и, перед тем как сесть, спросил:

— Как тебя звать, парень? Пора уж и познакомиться.

— Талиб, — сказал Талиб.

— Толя по-русски, значит. Поехали, Толя, обедать.

* * *

Обедали они в том самом доме за дощатым забором, возле которого Талиб догнал зеленый мотоцикл Пшеницына.

Очень высокая, худая и некрасивая женщина лет сорока молча накрыла на стол, поставила корзинку, в которой был хлеб, каждому положила по блестящему и, как выяснилось впоследствии, очень тупому ножу, по вилке и по ложке.

Сначала они съели суп-лапшу. Он был прозрачный, блестки жира светились на солнце, но самой лапши было мало, на донышке тарелки. Талиб, не торопясь, стараясь не обогнать Федора, съел все, что ему дали, и собирался уже встать из-за стола, как вдруг рослая женщина, сидевшая до сих пор по другую сторону стола и смотревшая в стену за спиной Талиба, порывисто вскочила, убежала и вернулась с двумя плоскими тарелками, на которых лежали куски жареного мяса с румяной картошкой. Вот тут-то и выяснилось, что ножи были очень тупые. Дядя Федор никак не мог разрезать кусок, и тогда Талиб вытащил из-под халата свой узбекский пчак — ножик, подаренный отцом. Каждый взрослый узбек носит такой нож на поясе, им он режет дыни и арбузы, мясо, морковку для плова или лук.