Касторп

— Ну да, разумеется, — неизвестно чему обрадовался Кьекерникс. — Браво, молодой человек! — и он снова подозвал кельнера, чтобы потребовать, притом немедленно, холодных рубленых котлет, салата и красного вина. — Ты принципиально встаешь на защиту порядка, что абсолютно понятно: все мы жаждем, чтобы в мире царил порядок, иначе нам не постичь смысла вещей, но задумывался ли ты когда-нибудь всерьез о том, откуда берутся понятия, которые мы считаем нерушимыми законами природы или цивилизации? Я уже не касаюсь проблемы цифр. Наверно, ты, как будущий инженер, не раз ее рассматривал в свете учения пифагорейцев, Платона или Аристотеля; предлагаю оставить эту детскую задачу гимназистам, которые не читали Канта. Поистине есть проблемы куда более важные.

Тут Кьекерникс на минуту прервался, чтобы попробовать поданное ему бургундское, кивнул и, отослав кельнера, тотчас опрокинул целую рюмку.

— Представь себе, — продолжал он, — что через несколько лет твоя великая страна снова окажется в состоянии войны с Францией, но не выиграет ее, как это было в семидесятом году, поскольку Россия на сей раз не останется нейтральной и, воспользовавшись обстоятельствами, захватит Восточную Пруссию вплоть до Гданьска. Теоретически такое возможно?

— Да, — ответил Ганс Касторп, — теоретически возможно.

— Превосходно, — Кьекерникс пододвинул к нему блюдо с салатом. — Теперь вообразим, что в этой ситуации возобновляется процесс господина де Венанкура. Русским будет на руку продемонстрировать, как недостойно вели себя твои соплеменники. А то, что Венанкур француз, — еще лучше. В новых обстоятельствах он вполне может стать их естественным союзником. А была или не была вынужденной сделка, которую его предок заключил с муниципалитетом, совершенно не важно.

— Я понимаю, к чему вы клоните, — Касторп отставил бокал и улыбнулся Кьекерниксу. — Победители обычно диктуют свои законы, и нетрудно предположить, что многое изменится. В конце концов, раньше или позже, мы начнем соблюдать новые правила. Потому я и выбрал точные науки. Такого рода относительность в них невозможна. Температура замерзания воды всегда одинакова, независимо от того, по какой шкале мы ее определяем — Фаренгейта или Цельсия.

— Разумеется, — Кьекерникс хлопнул в ладоши, — с этим не поспоришь! Но не изменится ли в связи с новыми открытиями наше представление о мире?

— Целостная картина — пожалуй, но не слишком сильно, — Касторп машинально взял у кельнера второй бокал портера. — Вы представляете себе какое-нибудь великое новое открытие, которое опровергнет закон Ньютона? Кеплера? Эвклида? Это был бы абсурд, равносильный утверждению, будто лягушке для жизни нужна не вода, а аммиак!

Голландец, с полным ртом салата, захихикал:

— Может, кто-нибудь когда-нибудь выведет для французов такую лягушку? — Но тут же добавил серьезно: — Дело не в том, что существуют аксиомы, а в том, по силам ли нам придумать для них обоснования.

За вторым бокалом портера Ганс Касторп ощутил приятную расслабленность — тем более следовало поскорее завершить завтрак в гостинице «Deutsches Haus». Поскольку тема разговора была неисчерпаемой, он сменил ее, спросив:

— Вы, кажется, неплохо знаете поляков?

Кьекерникс пожал плечами.

— Я покупаю дерево везде, где его много и цена невелика, в том числе в Польше, хотя такой страны, собственно говоря, не существует. В восьмистах километрах к югу отсюда у графа Потоцкого огромные леса. Я побывал там в прошлом году. Ты можешь себе представить дворец прекраснее Версаля? Экипажи, каких, вероятно, нет даже у вашего наследника престола? В покоях я, разумеется, не едал, — голландец снова захихикал, — дух аскезы не позволил, но и дом управляющего был хоть куда. Что тебя интересует? Тамошние евреи питаются воздухом, а мужики ходят в костел босиком и, повстречавшись с ксендзом, целуют ему руки. Они якобы еще верят в оборотней, хотя я не проверял.

— Это Россия? — Ганс Касторп отпил большой глоток портера.

— Австрия, — Кьекерникс отставил первую, уже опорожненную бутылку бургундского и, начав вторую, налил себе полную рюмку. — Точнее, провинция Австро-Венгрии, называющаяся Галицией. Оттуда я отправился в Вену, и знаешь, что мне сейчас пришло в голову? Тебе бы надо учиться в Вене, а не в здешней дыре, да-да. Когда-то, — он задумчиво посмотрел в окно, — этот город был больше, чем Амстердам или Лондон. Сегодня он — собственная тень.

После этих слов они долго молчали. Ганс Касторп медленно допивал портер и наконец, отставив пустой бокал, сказал:

— Мне пора, господин Кьекерникс. Благодарю вас за этот необыкновенный завтрак.

— Необыкновенный? — Оба уже стояли около столика. — Глупости говоришь, молодой человек. На прощанье я тебе дам один совет. Не слишком верь в науку. То есть верь, но лишь настолько, насколько нужно, чтобы построить корабль, дом, запрудить реку. И ни на гран больше! Когда-нибудь ты вспомнишь мои слова.

С початой бутылкой бургундского в одной руке и сигарой в другой Кьекерникс направился к выходу из ресторана, провожаемый слегка удивленными взглядами немногочисленных постояльцев, которые как раз сходились к завтраку. Когда он обернулся, чтобы помахать Касторпу рукой, нашего героя в гостинице «Deutsches Haus» уже не было. Погруженный в свои мысли, молодой человек ровным шагом, хотя и чуть быстрее обычного, шел к трамвайной остановке. Он еще не знал, что умеренный оптимизм, вселившийся в него нынешним утром на гданьском рейде, вскоре иссякнет под напором череды неприятных событий, которые поставят его в весьма затруднительное положение.

III

Началось со стычки с кондуктором уже на площадке трамвая номер два. Этот усатый, пахнущий влажным сукном и табаком тип вместо того, чтобы продать пассажиру по его просьбе билет до Вжеща, а именно до остановки на Каштановой улице, спросил, а вернее, потребовал, чтобы Касторп сперва сообщил, до какой зоны собирается ехать. Требование это было — честно говоря — столь неожиданным и притом столь глупым и наглым, что молодой человек, повысив голос, заявил, что он не здешний и потому достаточно, что он назвал остановку, до которой хочет доехать.

— Вы в этом уверены? — спросил кондуктор и как ни в чем не бывало продолжал продавать билеты другим пассажирам, отсчитывая по мере необходимости сдачу и продырявливая бумажные прямоугольнички, одновременно выкрикивая: «Брама Оливская», «Два раза политехникум!», «Один до депо!», что еще больше вывело Касторпа из себя, поскольку этот противный тип в мундире только от него потребовал назвать зону, с другими же пассажирами разговаривал любезно и даже услужливо. Трамвай уже успел дважды остановиться, люди входили и выходили, а Касторп так и стоял с горсткой пфеннигов в кулаке, понимая, что выглядит смешным, если не жалким.

— Значит, вы отказываетесь продать мне билет? — наконец спросил он намеренно громко, чтобы его услышали по крайней мере на ближайших сиденьях. — Что же, ехать не заплатив?!

— На Каштановой нет остановки, — так же громко ответил кондуктор. — Откуда мне знать, где вы захотите выйти?!

Жаркая волна ударила Касторпу в голову. Никогда еще он не оказывался жертвой столь явной, демонстративной наглости, хуже того, не мог найти мгновенный ответ. Да и следовало ли вежливо разговаривать с этим ужасным человеком? То есть вначале сдержанно заметить, что тот ведет себя совершенно неправильно, а потом перейти к сути дела и сообщить сведения, почерпнутые из письма госпожи Вибе, где черным по белому было написано, что на Каштановой улице есть трамвайная остановка? Впервые в жизни Ганс Касторп почувствовал острое желание сделать то, что в его кругу в подобных случаях называли «поставить кого-то на место». Да, согласно этим правилам надлежало сурово нахмурить брови и тоном, не терпящим возражений, повысив голос произнести: «Попрошу ваш служебный номер! Это неслыханно — вы что, не дорожите своей работой? Я сегодня же напишу жалобу в дирекцию!» Однако вместо того, чтобы хоть что-либо сказать, смирившийся Ганс Касторп сел на ближайшее свободное место и, уставившись в окно, рассеянно следил за шпалерой вековых лип, позади которых по другой стороне аллеи тянулось кладбище. Сознание, что он едет без билета, хотя нисколько в этом не виноват, невыносимо его тяготило. После того, что произошло, он уже не мог вновь обратиться к кондуктору: это было бы — как говаривала его француженка бонна мадам Шуассель — tout a fait impossible a exprimer[10]. Ко всему прочему его озадачил странный акцент кондуктора, ничем не напоминавший ни диалект platt[11], на котором дедушка Касторпа, сенатор Томас, смеха ради беседовал со своим слугой Йозефом, ни те диковинные звуки южного наречия, которые Ганс в детстве иногда слышал в гамбургской конторе отца, когда к тому по делам приезжали предприниматели из Баварии. Странный этот акцент показался нашему герою омерзительным — чужим и враждебным. Вдобавок где-то в закоулках памяти всплыла библейская фраза, прочитанная очень давно, вероятно, во время домашней подготовки к конфирмации. Фраза эта звучала так: «Не пренебрегай речью его», но из какой она книги и можно ли ее посчитать комментарием к происходящему в трамвае — на эти вопросы Касторп ответов не находил. Озадаченный и растерянный, он едва заметил здание политехникума, мимо которого как раз проезжал. Если бы это здание возникло перед ним так же, как несколько часов назад город, отвечая приподнятому настроению чужестранца, он бы, безусловно, оценил его прекрасную, хорошо продуманную архитектуру, совмещающую в себе многовековую городскую традицию с современными веяниями. Однако ни ажурная каменная резьба, ни красивые аттики не очаровали Касторпа. Он лишь подумал: «И тут я буду учиться, надо же…» И устыдился своих мыслей — как будто вынужден был вслух признать правоту дяди Тинапеля, чего, разумеется, ему никак не хотелось делать, несмотря на нынешнее прискорбное положение. Быть может, в таком состоянии он бы доехал до конечной остановки близ трамвайного депо, если б не барышня в роскошной шляпе, которая, перегнувшись через спинку сиденья, произнесла вполне дружелюбно:

— Сейчас будет остановка на Кленовой. Каштановая улица начинается вон там, по другой стороне путей.

Едва слышно пробормотав «спасибо», Касторп сошел с передней площадки вагона. Ему казалось, что взоры всех пассажиров устремлены только на него. Перейдя брусчатую мостовую, он без труда отыскал угловой, пахнущий свежей штукатуркой, внушительных размеров дом. Большие окна по всему фасаду, просторные балконы бельэтажа и огромные лоджии на верхних этажах, которые в жаркие дни даруют жильцам редкостную возможность дышать свежим воздухом не выходя из дома, — все это произвело на молодого человека самое благоприятное впечатление. Инцидент с кондуктором, правда, не был забыт, однако отступил в тень перед лицом новой ситуации. Поднимаясь по широкой, устланной коричневой дорожкой лестнице, Касторп остановился на площадке между этажами, где обрамленное лепниной большое зеркало отразило его фигуру, будто в театральном фойе. Почти машинально он пригладил ладонью волосы и поправил уголок воротничка. Настал чрезвычайно важный момент: он вдруг с беспощадной ясностью осознал то, что было очевидно, но чему он раньше не уделил должного внимания. Ведь ему впервые предстоит поселиться у совершенно незнакомых людей. Не в гостинице и не в пансионе, где за определенную плату получаешь услуги вместе с суррогатом собственного locum[12], а в кругу чужой жизни, в атмосфере чужих звуков и запахов. И хотя он пока не думал о конкретных сложностях — например, как, приняв ванну, пройти в свою комнату по общему коридору, — само близкое, ба! постоянное физическое присутствие рядом людей, с которыми его ничто не связывало, внезапно показалось Касторпу чем-то неприемлемым, если не сказать немыслимым. Немного приуныв, он поднялся еще на один пролет, чтобы наконец нажать фаянсовую кнопку электрического звонка, который тогда, в провинциальном городе, свидетельствовал о состоятельности и желании идти в ногу со временем.

— Вам кого? — услышал он сквозь щель приоткрывшейся двери приглушенный девичий голос. — Хозяйки нет, мы ничего не покупаем, уходите!

— Я — Ганс Касторп, — успел он сказать. — Я уговаривался с госпожой Вибе относительно комнаты с пансионом! Сюда прислали мой багаж! — Последнюю фразу Касторп произнес, вынужденно повысив голос, поскольку обращался к уже закрытой двери. Сочтя свое поведение безукоризненным, он снова нажал фаянсовую кнопку — дольше, чем в предыдущий раз. И тоже дольше, чем в прошлый раз, ждал прислугу.

— Я ничего не знаю, — на этот раз она оглядела его с головы до ног. — Хозяйка мне не обо всем рассказывает. Багаж? Ничего не привозили, а может…

— Как это? — перебил ее он. — Я же точно назвал адрес. Каштановая, один, второй этаж с фасада, вдова обер-лейтенанта императорского гусарского полка госпожа Хильдегарда Вибе. Правильно?

Прислуга кивнула, но за этим ничего не последовало.

— Твоя хозяйка намерена сдать меблированную комнату, а ты знать ничего не знаешь? Она не велела тебе приготовить постель? Стереть пыль? Поставить в вазу цветы?

На лице девушки, правда, отразилось некоторое смущение, однако ее молчание не внесло ясности. Наконец потерявший терпение Касторп спросил, в котором часу он наверняка застанет госпожу Вибе, поскольку, так или иначе, должен с ней поговорить.

— Наверняка? — прислугу позабавило слово, которое употребил молодой человек, и она, повторяя его, даже фыркнула. — А кто ее знает, может, через час, а может, и через два. Хозяйка не докладывает, когда вернется из города. Обед всегда в три.

Молодой человек вежливо кивнул и, отбивая пальцами по резным перилам маршевый ритм, сбежал по лестнице вниз. Впрочем, выйдя из парадного и заметив краем глаза сметавшего сухие листья дворника, он в нерешительности остановился и подумал, что ему, собственно, некуда идти. Каштановая улица, казалось, была последним застроенным уголком города. За домом тянулись неизвестного назначения склады, какие-то фабричные цеха, за ними сады и, наконец, поля, теряющиеся в которых трамвайные пути производили странное, совершенно нереальное впечатление. Касторп, правда, вспомнил, что, проезжая по центру Вжеща, заметил — кроме нескольких магазинов — маркизу над садиком единственного кафе, но, пожалуй, это было далековато, и при одной мысли о новой поездке на здешнем трамвае его обуяло понятное волнение. Волей-неволей он просто зашагал вперед и через несколько минут, перейдя мостик над быстрой речушкой, оказался перед кирпичной оградой казарм, где, как нетрудно было догадаться, располагался полк, в котором служил покойный обер-лейтенант Вибе. Продолжая идти вперед, Касторп дошел до обширного луга: там как раз проходили учения, а вернее — подготовка к параду. Полковой оркестр бойко играл марш «Preussen Gloria»[13], звуки тромбонов, рожков, барабанов и тарелок далеко разносились в октябрьском воздухе, а эскадрон новобранцев в серых походных мундирах под музыку упражнялся в верховой езде, непрестанно меняя строй. Получалось это у них неважно, и Касторп, теперь немного замедливший шаг, то и дело слышал вопли фельдфебеля: «Стадо свиней!!! Жирные хряки, вас только на бойню, в одну шеренгу еще раз стройсь!!!» При этой команде оркестр на середине такта обрывал мелодию, чтобы начать с начала после того, как гусары, перегруппировавшись, выстраивались в ряд. Когда отряд в очередной раз двинулся шагом, лошадь под одним из всадников понесла, и тот, вылетев из седла, рухнул на землю. Пока он медленно, потирая ушибленное колено, вставал, к нему подскочил фельдфебель:

— Habacht[14], — рявкнул он. — Плохо подтянул подпругу?!

Вытянувшийся по стойке «смирно» новобранец в ответ кивнул и хотел было что-то добавить в свое оправдание, однако фельдфебель, хлестнув его хлыстом по лицу, принялся читать лекцию.

— Подпруги, — громко декламировал он, сопровождая каждый слог ударом хлыста по лицу бедолаги, — проверяют перед падением! А после падения, прежде чем растирать задницу, надо первым делом хватать лошадь! Повторить!

Новобранец попытался исполнить приказание, но произносить слова, стоя навытяжку, да еще получая удар по физиономии всякий раз, когда он открывал рот, оказалось непосильной задачей. Отступив на два шага от палача, он заслонил руками уже окровавленное лицо, чем еще больше разозлил фельдфебеля.

— Я скомандовал «вольно»?! — подскочил тот к пареньку. — Я тебе разрешил шевелиться? — Говоря это, он хлестал беднягу по чем попало, а эскадрон молча наблюдал за этой сценой.

— Неплохая школа, — услышал Касторп голос у себя за спиной. — Не для барчуков служба, а?!

Рыжеволосого коротышку, заговорившего с нашим героем, происходящее, похоже, изрядно забавляло. Появившись невесть откуда, он явно не собирался уходить и намерен был продолжать разговор, поскольку тут же добавил:

— В этом полку никто не имеет права вылетать из седла, понятно? Это все равно как если бы фрейлина, представляясь императрице, громко выпустила ветры!

— В таком случае, — мгновенно ответил Касторп, — мы и ей съездим по физиономии, да?

Сказав так, он повернулся к рыжему спиной и поспешно удалился от плаца, на котором снова заиграли рожки. Хриплый смех незнакомца был отвратителен. Касторпу казалось, что он продолжает его слышать еще добрую сотню метров. Шагая дальше без всякого плана, он не мог избавиться от впечатления, что уже когда-то видел эту одутловатую мерзкую физиономию. Когда же? Во время одного из посещений гамбургских доков? Или на каникулах в Травемюнде, где возле дешевого постоялого двора слонялись подобные личности из низшего мещанского сословия? Почему-то незнакомец производил впечатление иностранца, хотя ни одна деталь его видавшего виды старомодного наряда и уж тем более акцент не позволяли сделать такое заключение.

За оградой казарм, около запруды Касторп наконец остановился и перевел дух. Сейчас не помешало бы съесть второй завтрак, перед чем следовало бы помыть руки, освежить лицо и шею влажным, сбрызнутым одеколоном полотенцем, поправить галстук и манжеты. Куда же он, однако, забрел? На другом берегу речушки, среди жалких одноэтажных домиков замызганные ребятишки катали железный обруч вокруг грязного прудика. До трамвайной линии и дома, где его никто не ждал, было не меньше трех километров, до гостиницы «Deutsches Haus» — наверное, все одиннадцать, а до Гамбурга — о котором Касторп подумал с неожиданной нежностью, как о родном доме, — гораздо дальше. Ничего трагического в этом, впрочем, не было. Мы могли бы назвать положение нашего героя в худшем случае неприятным, но сам он был склонен усматривать в сложившихся обстоятельствах некий поистине роковой узел, разрубить который изнуренному нервным напряжением организму пока не представлялось возможным. Именно поэтому Ганс Касторп впал в юношескую прострацию — такое с ним иногда случалось, — природа которой, по словам доктора Хейдекинда, была понятна и не внушала опасений, хотя в будущем она могла привести к меланхолии. Выражалось это в замедлении мыслительной деятельности при сохранении способности реагировать на сильные чувственные импульсы. Говоря образно, если бы, например, сейчас над Верхним Вжещем пронеслась снежная буря с градом, молодой человек немедленно кинулся бы на поиски убежища. Однако, поскольку Гансу Касторпу ничто подобное не грозило, он переместился во вневременное пространство, где и застыл, стоя на кирпично-каменном выступе плотины и уставившись на зеленое зеркало воды. Разумеется, все ощущения Касторпа были совершенно субъективными, ибо за пределами его сознания — вне чистой субстанции res cogitans[15], если можно так выразиться, — царило довольно оживленное движение, а стало быть, время бежало реально и неумолимо.

Когда над недалекими холмами раздался высокий звук деревенского церковного колокола, Касторп стряхнул с себя летаргическое оцепенение. Как всегда в таких случаях, он не мог бы точно сказать, сколь долго находился вне реальности. Час? Три четверти часа? Полминуты? Его взгляд, еще секунду задержавшись на поверхности воды, отметил порхающие в воздухе паутинки и маленький кораблик из коры, конструкция которого — кораблик был снабжен мачтой, бумажным парусом и необычайно искусно сделанным миниатюрным рулем — вызвала у него истинное восхищение. Лишь тогда Касторп заметил, что с противоположного конца плотины, опершись, как и он, на ограждение, его внимательно рассматривает белобрысый мальчуган. Взлохмаченные волосы, рубашка на вырост, выпущенная поверх тиковых штанов, и ноги в плохоньких сандалиях позволяли предположить, что перед ним дитя здешнего предместья.

— Это твой корабль? — спросил Касторп.

Мальчик кивнул. Несмотря на отсутствие двух передних зубов, улыбка у него была симпатичная.

— Ты его окрестил? Как он называется?

Мальчик молчал.

— «Гданьск»? «Санта-Мария»? Если не «Гданьск» и не «Санта-Мария», я больше ничего не могу придумать, — приветливо сказал Касторп. — А может, ты только подыскиваешь название?

— У него есть название. «Пауль Бенеке», — спокойно ответил мальчик. После чего, глядя Касторпу прямо в лицо, произнес длинное непонятное слово и, громко смеясь, кинулся прочь по протоптанной среди крапивы и огромных лопухов тропинке — ни дать ни взять бывалый охотник в густом лесу.

Касторп, хоть и распознал шелестящую польскую речь, ничего не понял, тогда как сорванец, сыгравший с ним безобидную шутку, несомненно владел обоими языками. «Странное ощущение, — подумал Касторп, поворачивая обратно в город, — когда тебе недоступно то, чем другие распоряжаются свободно».

По воле случая из-за угла казарм на пыльную мощеную дорогу, невесть почему носящую гордое название «аллея Замка Губерта», выкатила свободная пролетка. Наш герой, никак этого не ожидавший, не растерялся, замахал рукой и через минуту, назвав извозчику адрес госпожи Хильдегарды Вибе, уже удобно устроился в разболтанной таратайке. К тому, что его окружало, он больше не присматривался. Уродство казарм, мимо которых он вновь проезжал, убогие, только что разбитые скверы, по которым бродили бездомные псы, скелеты возводящихся зданий — все это исчезло из поля зрения Касторпа, вытесненное воспоминаниями, которые вызвала лодочка из коры.

В детстве он, правда, не мечтал о далеких путешествиях под парусами, ибо с малых лет отчетливо представлял себя работающим в доках и трюмах, однако белобрысый мальчуган, обладатель замечательной игрушки, напомнил ему о собственной детской страсти: он обожал пускать кораблики в пруду Ботанического сада. Ни один из них — вынужден был он признать — не был сделан столь искусно, но отнюдь не сравнение корабликов составляло суть воспоминания. Обычно, когда они с дедушкой возвращались с кладбища Святой Екатерины, он просил, прежде чем сесть в экипаж, зайти на пару минут в расположенный поблизости Ботанический сад. Сенатор Томас, поглядев на часы — и тем самым напоминая, что им никак нельзя опаздывать на полдник, — поддавался уговорам внука. Опираясь на эбеновую трость, он медленно шествовал по обсаженной экзотическими агавами и эвкалиптами аллейке, а маленький Ганс, опередив его на десяток шагов, первым подбегал к прудику, который как таинственный зеленый глаз поблескивал среди густых зарослей. Дедушка, добравшись до этого безлюдного места, осматривался, будто нерешительно искал особое убежище, каковым всегда оказывалась одна и та же утопающая в каскадах плюша каменная скамья, украшенная барельефом медузы. Здесь сенатор Томас доставал позолоченную табакерку и, нюхнув раз-другой бурого порошка, погружался в недолгую задумчивость. Внук же тем временем, спустив на воду выструганный дома кораблик, вел его, подталкивая сорванной с ближайшего куста веткой, среди архипелагов кувшинок. Лет пятнадцать спустя, едучи на извозчичьей пролетке в чужом городе, Ганс Касторп вспомнил, как называл диковинными именами огромные плоские листья, на которые присаживались стрекозы, воображая, что это неведомые континенты. Игра неизменно быстро заканчивалась. Сенатор Томас смотрел на часы, вставал со скамейки и, расправив полы сюртука, молча направлялся к аллейке, а внук — который ни в коем случае не посмел бы испытывать дедушкино терпение — бежал за ним, нередко бросив свой корабль в океане.

Извозчик остановился у боковых ворот казармы. Эскадрон, возвращаясь с учений, нестройными рядами пересекал мостовую, в то время как госпожа Хильдегарда Вибе по другой стороне перекрестка и трамвайных путей входила в парадное дома номер один по Каштановой улице. Ганс Касторп, разумеется, не мог ее заметить, благодаря чему воспоминание о ботаническом саде, прудике, корабликах и дедушке Томасе, который заменял ему — не очень, впрочем, долго — рано умерших родителей, продлилось еще минуту. Только теперь Касторп осознал, что сенатору не нравились игры у пруда. Вероятно, будь водоем расположен в более посещаемом месте, дед бы не уступал внуку, объясняя это тем, что не всякое занятие подобает члену их семьи. Однако до такой крайности дело ни разу не доходило, и, когда они уже садились в экипаж, сенатор Томас, вынимая батистовый платок, ограничивался единственной фразой: «Ты опять испачкал колени». Когда пролетка как раз въезжала в Каштановую, Касторп вспомнил душистый запах жимолости, в жаркие летние дни витавший над прудом гамбургского ботанического сада. Словно специально для контраста сейчас над всем Вжещем висел густой дым, поднимавшийся из близлежащих садов и огородов, где в преддверии первых заморозков жгли сухие листья и бурьян. Расплачиваясь с извозчиком, наш герой подумал, что осень, которую он впервые в жизни проведет не на освещенной фонарями оживленной Эспланаде или близ не менее шикарной Гарвестехудской дороги, наверняка будет меланхолической и печальной.

— Какое ужасное недоразумение, — уже на лестнице услышал он хрипловатый голос госпожи Хильдегарды Вибе. — Конечно же, ваш багаж, господин Касторп, доставили рано утром, только моя девка, кашубская дуреха, не связала этого с вами, я уж ей, не говоря худого слова, задала перцу, но, вижу, вид у вас тем не менее отдохнувший, довольный, да, в ваши годы, господин Касторп, не говоря худого слова, только и наслаждаться жизнью, ну как, хорошо погуляли? Воздух у нас чистый, здоровый, с примесью йода, ну и не обложен климатическим налогом, — громко рассмеялась она. — Налог платят только те, кто приезжает в Сопот, и только в сезон, прошу вас, прошу, — она вела его по длинному коридору вдоль стоящих у стены тяжелых шкафов, пахнущих нафталином. — Вот ваше гнездышко, прелестное, согласитесь. — Пропустив Касторпа вперед, она вошла следом за ним в комнату. — Таз, кувшин, полотенце тут, за ширмой, ванной можете пользоваться каждый день за дополнительную плату, по субботам бесплатно, ватерклозет в конце коридора рядом с комнатой прислуги, под кроватью на всякий случай есть ночной горшок, вы уж простите, господин Касторп, все это вам должна была рассказать моя девка, а теперь вот приходится мне, чтоб она не запоздала с обедом, уж я ей задала перцу, печи мы начинаем топить с наступлением холодов, но осень нынче очень теплая, согласитесь, так что, по крайней мере пока, одной заботой меньше, что касается белья, господин Касторп, постельное белье мы меняем один раз в месяц, а что на стирку, извольте раз в неделю оставлять в корзине, вон она стоит, специально для вас, прачка очень добросовестная, хоть, не говоря худого слова, и полька, зато дешевле, чем та, что на углу, Боттхерша, она, вообразите, пьет…

Однако Гансу Касторпу ничего из услышанного от госпожи Хильдегарды Вибе воображать не хотелось, и уж тем более физиономию вечно пьяной прачки с угла Каштановой и Березовой; с этого момента все речи вдовы он пропускал мимо ушей, а сам — вежливо кивая — без стеснения открыл чемодан и принялся извлекать из него свои вещи: сперва несколько внушительных томов, среди которых светлела серо-бежевым переплетом «Техника судостроения», деревянный ящичек, содержащий изрядный запас его любимых сигар «Мария Манчини», туалетный набор в японском лакированном футляре, резиновую мисочку для мытья лица, пригодную также для бритья, целую стопку нижних рубашек, которые фрейлейн Шаллейн украсила перед его отъездом изящными монограммами; за этим последовали плед, четыре пары обуви, две пижамы, шлафрок, домашняя тужурка, двенадцать сорочек, до хруста накрахмаленных и отглаженных той же Шаллейн, костюмы — летний и зимний, две пары спортивных брюк вкупе со специальными теннисными рубашками, отдельно упакованные воротнички, манжеты, запонки, галстуки, носки, кальсоны, носовые платки и, наконец, письменные принадлежности, в том числе свое любимое вечное перо марки «Пеликан». Все это Касторп затем разложил на небольшой этажерке, в ящиках орехового комода, на доске секретера и в шкафу с зеркалом на внутренней стороне единственной дверцы и едва заметил, как госпожа Хильдегарда Вибе закончила свой монолог фразой: «Боже мой, не говоря худого слова, я вас, кажется, утомила» — и вышла из комнаты, сообщив, что обед будет подан в столовой через три четверти часа. Когда все уже было разложено, Ганс Касторп тщательно вымыл лицо и руки, переменил рубашку и только теперь внимательно оглядел комнату.

На узорчатых обоях в берлинском стиле висело несколько гравюр и литографий. На всех без исключения был в довольно унылых тонах изображен старый Гданьск. Железная кровать могла бы послужить украшением захолустного постоялого двора — как и потертый, хотя вычищенный ковер, на котором оставили неизгладимый след пробки от шампанского, пепел от сигар и дамские каблучки. Небольшого размера круглый стол вместе со шкафом, комодом, кушеткой, секретером, этажеркой, ночным столиком и стульями составляли гарнитур, по-видимому, местного производства. Безыскусная форма мебели в сочетании с полуматовой фанеровкой производила приятное впечатление. То же самое можно было сказать о люстре над столом и двух лампах для чтения — одна стояла на секретере, вторая на ночном столике. Благодаря сильным лампочкам свет от них был достаточно ярким, в чем Касторп убедился, затянув плюшевую портьеру на окне и затем нажав кнопки эбонитовых выключателей. Однако самой приятной неожиданностью оказался вид из окна. Комната выходила не на Каштановую улицу: большой выступающий эркер был обращен в сторону садов и полей, тянувшихся до самого горизонта, окаймленного плавной линией холмов. А поскольку дом стоял под углом к Оливскому тракту, ни одно из кирпичных казарменных строений не портило этот почти сельский пейзаж, пересеченный — как уже было сказано — трамвайными путями. Ганс Касторп закурил сигару и, вглядываясь в серовато-медные кучевые облака, плывущие откуда-то с залива к холмам, подумал, что ему повезло, если не считать хозяйки, вызвавшей у него — буквально с первой фразы — чувство, которое англичане в подобных случаях называют отвращением. «Возможно ли, — раздумывал он, — чтобы жена офицера была настолько примитивной? И эти ее постоянные „не говоря худого слова“!» Хотя Касторп в своей предыдущей жизни был далек от армейской среды, он понимал, что в гусарском полку, где почти у каждого офицера перед фамилией красуется приставка «фон», такая особа не могла вызывать симпатию. К счастью, он не собирался — да и не видел в том нужды — разгадывать секреты уже покойного обер-лейтенанта Вибе, и смущала его в данный момент лишь перспектива близящегося обеда в обществе вдовы.

IV

Госпожа Хильдегарда приняла его в столовой совершенно преобразившаяся. Во-первых, сильное впечатление производил ее наряд: к обеду она переоделась в черное платье из тафты, перевязанное серебристой лентой. Волосы, раньше собранные в банальный пучок, теперь свободно падали на плечи. От внимания Касторпа не ускользнуло и то, что их светлый оттенок резко контрастировал с темным платьем. Во-вторых — что показалось ему куда более странным, — вдова обер-лейтенанта императорского гусарского полка за предшествовавшие обеду три четверти часа изменила не только свой облик, но и манеру поведения. Увидев в столовой, как она коротко и деловито отдает распоряжения, в основном жестами, он поверить не мог, что это та самая особа, которая только что извергала потоки ненужных фраз. При всем при том во время обеда явственно ощущалось некое напряжение между хозяйкой и прислугой. По совершенно непонятным Касторпу причинам верховодила скорее девушка, нежели госпожа Вибе. Похоже было, хозяйка боялась чем-либо задеть прислугу. Приносимые из кухни кастрюли та ставила на подсобный столик с громким стуком, а жаркое из телятины и брюссельскую капусту выкладывала на блюда едва ли не с вызовом. В такие минуты госпожа Хильдегарда Вибе опускала глаза в тарелку и лишь по окончании критического момента устремляла взор прямо на Касторпа, будто извиняясь за свое смущение или надеясь обрести в нем тайного союзника. Однако молодой человек, ничем не выдавая своего интереса к происходящему, оставался нечувствительным к этим уловкам. Лишь к концу второго блюда неестественную, что ни говори, тишину прервала раздумчивая фраза хозяйки:

— Видите, в Берлине все было иначе.

Касторп только кивнул, не рискнув подхватить тему, поскольку в голосе вдовы прозвучала такая нескрываемая тоска по прошлому, воплощенная в одном волшебном слове «Берлин», что следовало ожидать долгого рассказа о чудесной жизни в столице бок о бок с обер-лейтенантом. Однако ничего подобного не произошло. Проглотив очередной кусок и отпив глоток воды, госпожа Хильдегарда Вибе сообщила:

— Разумеется, господин Касторп, за небольшую доплату вы можете у нас столоваться. Похоже, еда вам нравится, раз вы взяли добавку жаркого.

— Я ведь писал, — невозмутимо ответил молодой человек, — что не знаю, позволит ли мне у вас обедать расписание. Если перерывы между лекциями будут слишком короткими, мне не хватит времени доехать сюда из политехникума и вернуться, не опоздав на занятия. Позвольте отложить решение до завтра. Что же касается платы за сегодняшний обед, то я заплачу немедленно. И за добавку, конечно, тоже: жаркое вправду отменное.

— Вот сейчас я вижу, что вы и в самом деле из купеческой семьи, — по лицу госпожи Вибе пробежала улыбка, больше похожая на гримасу. — Но зачем спешить? Я не только деньги имела в виду.

— Вероятно, я не совсем правильно вас понял, — хмыкнул Касторп. — Относительно ванной, во всяком случае, я уже решил. Мне бы хотелось пользоваться ею каждый день, скажите только, сколько это получится в месяц.

Госпожа Вибе явно ждала, когда прислуга соберет грязную посуду и покинет столовую. Как только та вышла, она перегнулась через стол к собеседнику и прошептала:

— Я нуждаюсь в обществе. Вам следует знать, что я опасаюсь этой девушки. И чем дальше, тем больше.

— Так почему же, — громко ответил Ганс Касторп, — вы ее не уволите и не поищете другую?

— Ради бога, — госпожа Вибе выглядела не на шутку испуганной, — тише, пожалуйста! Вы даже представить себе не можете, что бы случилось, если бы она это услышала.

Молодой человек кивнул и, откладывая салфетку, сказал:

— Большое спасибо, госпожа Вибе, но мне уже пора. Скоро четыре, и у меня остается только час, чтобы уладить формальности.

— Так вы еще не были в политехникуме? — удивилась вдова. — Сейчас мы подадим кофе с пирожными!

— Я прогуливался без цели — ведь все необходимые документы лежали здесь, в моем чемодане. Куда мне было деваться, если ваша прислуга утверждала, что ни о чем понятия не имеет? Простите, но я уже опаздываю.

С этими словами Ганс Касторп отвесил хозяйке поклон и быстро вышел из столовой, едва не столкнувшись в дверях с кухаркой. В этот краткий миг между ними будто проскочила электрическая искра. Касторпа неприятно поразил даже не запах, исходящий от волос и передника девушки — странное сочетание кипяченого молока, корицы, мучной заправки и обыкновенного пота, — а ее взгляд, которым она прямо-таки хлестнула его по щеке. Когда через несколько минут он уже стоял на трамвайной остановке, раздражение нимало не улеглось, напротив — Касторпу казалось, что оно вот-вот достигнет апогея и закончится все это длительной мигренью, чего сейчас ни в коем случае нельзя было допустить. «У меня нет никаких порошков, — лихорадочно думал он, — надо зайти в аптеку; ох, что за люди, откуда такие берутся, поживу тут месяц и за это время подыщу квартиру получше, обязательно нужно заняться поисками».

Решив так и несколько приободрившись, он сел в трамвай, однако, взглянув на кондуктора, едва не застонал от отчаяния, ибо это был тот самый гнусный тип, который утром так безобразно с ним обошелся. «Какого черта! — подумал Касторп. — Видно, понятия „вторая смена“ здесь не существует; интересно, неужели вагоновожатые тоже ездят по этому городу с раннего утра до поздней ночи? Очень разумно, ничего не скажешь», после чего произнес требовательно:

— Один до политехникума!

Кондуктор весьма любезно улыбнулся и протянул пассажиру продырявленный билет, а затем и сдачу. Поскольку Касторп вручил ему просчитанную до пфеннига сумму, вероятно, произошла ошибка, которую следовало незамедлительно исправить.

— Я не имею права на льготный проезд, — поспешил объяснить он. — Если быть точным, студентом я буду считаться начиная с завтрашнего дня, то есть со дня зачисления!

— Да ну их, эти формальности, — ответил кондуктор. — Езжайте спокойно и не морочьте себе голову!

Как и в прошлый раз, несколько пассажиров уставились на Касторпа. Дабы избежать дальнейших осложнений, он сдался и сел на свободное место, нисколько не успокоившись: во всем, что с ним происходило с утра — включая и этот инцидент, — было что-то глубоко неправильное, какое-то странное нарушение привычного ритма, что особенно тревожило, так как касалось вещей не очень существенных. Наверно, не стоит добавлять, что до сих пор нашего героя воспитывали — и он это крепко-накрепко усвоил — в убеждении, что должный подход к жизни вырабатывается из правильного отношения к мелочам. Трамвай уже давно миновал рыночную площадь с часовой башней и начало улицы, над крышами которой возвышался костел, выстроенный в претенциозном неоготическом стиле. Касторп, однако, не обращал на такие детали внимания. Ко всем докучливым событиям, которые в тот день, будто черные бусинки, нанизывались на невидимую нить времени, добавилось еще одно. Только сейчас, рассеянно глядя на проплывающие за окном трамвая дома, Касторп понял суть некоего наблюдения, сделанного им в столовой госпожи Вибе. За обедом он несколько раз мельком поглядел на портрет обер-лейтенанта. Мундир с галунами, головной убор с изображением черепа, аксельбанты и эполеты, видно, до такой степени истощили фантазию художника, что лицо на портрете получилось совершенно невыразительным. Лишенное индивидуальности, практически незапоминающееся, оно, казалось, просто заполняло пустой овал среди ярких гусарских аксессуаров. Однако во взгляде обер-лейтенанта Вибе крылось что-то, обеспокоившее Касторпа. Быть может, просто свет неудачно падал на холст, но сейчас, в разогнавшемся трамвае, который на круто спускающейся вниз улице развил максимальную скорость, Касторп почувствовал неприятную дрожь, осознав, что лицо обер-лейтенанта Вибе — по крайней мере какой-то своей частью — поразительно схоже с лицом мерзкого типа, заговорившего с ним возле казарм. Как сказал этот рыжий? «Не для барчуков служба». Он попытался вспомнить хриплый, противный и одновременно насмешливый голос. И чем дольше думал, тем больше убеждался, что между рыжим и обер-лейтенантом Вибе существует какая-то связь или, кто знает, возможно, они состоят в близком родстве. С другой стороны, стоит ли удивляться, что у покойного обер-лейтенанта есть в городе двоюродный или даже родной брат, да и какое это может иметь значение? Касторп не верил в приметы, предсказания, ворожбу, и его рациональный ум загодя исключал метафизический характер любых — пускай и необычных — событий. Так чего ради забивать себе этим голову? За секунду до того, как сойти с трамвая, он подвел итог, сводившийся к следующему: незачем углубляться в эту историю, надо просто принять как очевидное, что возле казарменного учебного плаца он повстречался с родственником обер-лейтенанта Вибе.

Было уже без четверти пять — надлежало поторопиться. Улица, ведущая к главному зданию политехникума, расположенному на невысоком холме, в будущем обещала стать красивой тенистой аллеей. Пока же виден был лишь ее замысел, словно бы составленный из маленьких деревьев скелет, левым боком прилегающий к кладбищу, а правым — к выстроившимся в ряд двухэтажным кирпичным домикам. От внимания Касторпа — хотя он теперь шел очень быстро — не ускользнула эта симметрия. И кладбище, и домики были новехонькие, то есть можно было сказать, что жилища по обеим сторонам аллеи Госслера ждут новых обитателей; это сравнение позабавило Касторпа, и настроение у него улучшилось. Слегка запыхавшийся, он без пяти минут пять вошел в канцелярию факультета кораблестроения и положил на стол чиновнику полный комплект необходимых документов — кроме тех, разумеется, которые были заранее высланы по почте. Все происходило в почти полной тишине: долговязый канцелярист с усохшей физиономией выразительно посмотрел на стенные часы, после чего отыскал в списке первокурсников фамилию Касторпа. Проверка заняла у него не больше пяти минут.

— Вам понадобится общежитие? — спросил он под конец с явно скрываемым, но все равно ощутимым польским акцентом.

— Пока у меня есть жилье, — ответил Касторп.

— Где, позвольте узнать?

— Вжещ, Каштановая улица.

— Это ведь почти Олива! — удивился чиновник. — Не нашли ничего поближе? Здесь сдается много комнат. В перерывах вы бы даже успевали вздремнуть. А поездки? Они денег стоят; не станете же вы ездить на велосипеде!

— Отличная мысль, — усмехнулся Касторп. — Правда, почему я сам не догадался? В таком случае прошу порекомендовать мне магазин, где продают велосипеды.

Канцелярист сдвинул очки в проволочной оправе на кончик носа, чтобы получше разглядеть собеседника.

— Шутить изволите, — беззлобно сказал он. — Хоть мы и на берегу моря, как Гамбург, откуда вы прибыли, снег у нас, бывает, лежит с начала ноября до середины марта. Это Восток, в чем, впрочем, вам еще не раз предстоит убедиться. Вдобавок к велосипеду я бы посоветовал купить лыжи и коньки, особенно пригодятся последние, когда после дождей ударит мороз и наши тротуары превратятся в каток. Вы читали Гоголя? В переводе, разумеется.

Касторп, с интересом слушавший гладкую речь канцеляриста, искренне удивился.

— Гоголя? — повторил он. — Нет, никогда не читал. Но что у Гоголя может быть общего с велосипедами? Вы имеете в виду российские морозы? Непогоду?

— Я имею в виду состояние тротуаров в нашем городе, и особенно в том районе, где вы сейчас проживаете. Знаете, сколько народу каждый год попадает на стол к хирургу из-за отвратительной поверхности наших тротуаров? Из-за плохого освещения? Несвоевременной уборки снега? Из-за ремонтов? Вот, пожалуйста, — он полез в ящик и протянул Касторпу тоненькую брошюрку в картонном переплете. — Здесь я все это описал. По статистике больше всего переломов конечностей именно во Вжеще, далее следуют Оруня, Нижний город, Осек и Старое предместье. А знаете почему?

Пока Касторп рассматривал тщательно вычерченные схемы отдельных предместий, диаграммы и длинные столбцы цифр, канцелярист продолжал:

— А вот почему: отцы нашего города почти никогда не заглядывают в эти районы. И даже если заглянут, то увидят все только из коляски или автомобиля. Жаль, что на заседания муниципального совета нельзя отправиться на аэроплане, верно? Тогда бы мы уже нигде не чувствовали себя в безопасности. Вот, — он забрал у Касторпа свою брошюру, чтобы отыскать нужную страницу и постучать по ней пальцем, — вот сколько теряет на этом в год страховая касса и сколько простой обыватель. А здесь, — он перевернул страницу, — я с помощью теории вероятности рассчитал, какова связь между несчастными случаями и выходами из дома. Понимаете? Дело вовсе не в том, как долго мы пребываем вне дома — пятнадцать минут или десять часов, это не имеет значения. Важно другое: сколько раз на протяжении единицы времени — примем за такую единицу восемь часов, поскольку это одна треть суток, — итак, сколько раз на протяжении единицы времени вы выходите из дома и в него возвращаетесь.

К сожалению, у Ганса Касторпа не было опыта общения с подобными личностями. И ему ничего не осталось, кроме как вежливо, преодолевая скуку, выслушать историю службы канцеляриста в магистрате, откуда его выгнали в результате заговора и подлых интриг. Было уже двадцать минут шестого, но ничто не предвещало скорого конца монолога, который теперь разворачивался вокруг темы городских скверов и нечистот, оставляемых там собаками.