THE VOYAGE OF MAELDUNE
I I was the chief of the race — he had stricken my father dead — But I gather’d my fellows together, I swore I would strike off his head. Each of them look’d like a king, and was noble in birth as in worth, And each of them boasted he sprang from the oldest race upon earth. Each was as brave in the fight as the bravest hero of song, And each of them liefer had died than have done one another a wrong. He lived on an isle in the ocean — we sail’d on a Friday morn — He that had slain my father the day before I was born. II And we came to the isle in the ocean, and there on the shore was he. But a sudden blast blew us out and away thro’ a boundless sea. III And we came to the Silent Isle that we never had touch’d at before, Where a silent ocean always broke on a silent shore, And the brooks glitter’d on in the light without sound, and the long waterfalls Pour’d in a thunderless plunge to the base of the mountain walls, And the poplar and cypress unshaken by storm flourish’d up beyond sight, And the pine shot aloft from the crag to an unbelievable height, And high in the heaven above it there flicker’d a songless lark, And the cock couldn’t crow, and the bull couldn’t low, and the dog couldn’t bark. And round it we went, and thro’ it, but never a murmur, a breath — It was all of it fair as life, it was all of it quiet as death, And we hated the beautiful Isle, for whenever we strove to speak Our voices were thinner and fainter than any flittermouse-shriek; And the men that were mighty of tongue and could raise such a battle-cry That a hundred who heard it would rush on a thousand lances and die — O they to be dumb’d by the charm! — so fluster’d with anger were they They almost fell on each other; but after we sail’d away. IV And we came to the Isle of Shouting, we landed, a score of wild birds Cried from the topmost summit with human voices and words; Once in an hour they cried, and whenever their voices peal’d The steer fell down at the plow and the harvest died from the field, And the men dropt dead in the valleys and half of the cattle went lame, And the roof sank in on the hearth, and the dwelling broke into flame; And the shouting of these wild birds ran into the hearts of my crew, Till they shouted along with the shouting and seized one another and slew; But I drew them the one from the other; I saw that we could not stay, And we left the dead to the birds and we sail’d with our wounded away. V And we came to the Isle of Flowers: their breath met us out on the seas, For the Spring and the middle Summer sat each on the lap of the breeze; And the red passion-flower to the cliffs, and the darkblue clematis, clung, And starr’d with a myriad blossom the long convolvulus hung; And the topmost spire of the mountain was lilies in lieu of snow, And the lilies like glaciers winded down, running out below Thro’ the fire of the tulip and poppy, the blaze of gorse, and the blush Of millions of roses that sprang without leaf or a thorn from the bush; And the whole isle-side flashing down from the peak without ever a tree Swept like a torrent of gems from the sky to the blue of the sea; And we roll’d upon capes of crocus and vaunted our kith and our kin, And we wallow’d in beds of lilies, and chanted the triumph of Finn, Till each like a golden image was pollen’d from head to feet And each was as dry as a cricket, with thirst in the middle-day heat. Blossom and blossom, and promise of blossom, but never a fruit! And we hated the Flowering Isle, as we hated the isle that was mute, And we tore up the flowers by the million and flung them in bight and bay, And we left but a naked rock, and in anger we sail’d away. VI And we came to the Isle of Fruits: all round from the cliffs and the capes, Purple or amber, dangled a hundred fathom of grapes, And the warm melon lay like a little sun on the tawny sand, And the fig ran up from the beach and rioted over the land, And the mountain arose like a jewell’d throne thro’ the fragrant air, Glowing with all-colour’d plums and with golden masses of pear, And the crimson and scarlet of berries that flamed upon bine and vine, But in every berry and fruit was the poisonous pleasure of wine; And the peak of the mountain was apples, the hugest that ever were seen, And they prest, as they grew, on each other, with hardly a leaflet between, And all of them redder than rosiest health or than utterest shame, And setting, when Even descended, the very sunset aflame; And we stay’d three days, and we gorged and we madden’d, till every one drew His sword on his fellow to slay him, and ever they struck and they slew; And myself, I had eaten but sparely, and fought till I sunder’d the fray, Then I bad them remember my father’s death, and we sail’d away. VII And we came to the Isle of Fire: we were lured by the light from afar, For the peak sent up one league of fire to the Northern Star; Lured by the glare and the blare, but scarcely could stand upright, For the whole isle shudder’d and shook like a man in a mortal affright; We were giddy besides with the fruits we had gorged, and so crazed that at last There were some leap’d into the fire; and away we sail’d, and we past Over that undersea isle, where the water is clearer than air: Down we look’d: what a garden! О bliss, what a Paradise there! Towers of a happier time, low down in a rainbow deep Silent palaces, quiet fields of eternal sleep! And three of the gentlest and best of my people, whate’er I could say, Plunged head down in the sea, and the Paradise trembled away. VIII And we came to the Bounteous Isle, where the heavens lean low on the land, And ever at dawn from the cloud glitter’d o’er us a sunbright hand, Then it open’d and dropt at the side of each man, as he rose from his rest, Bread enough for his need till the labourless day dipt under the West; And we wander’d about it and thro’ it. О never was time so good! And we sang of the triumphs of Finn, and the boast of our ancient blood, And we gazed at the wandering wave as we sat by the gurgle of springs, And we chanted the songs of the Bards and the glories of fairy kings; But at length we began to be weary, to sigh, and to stretch and yawn, Till we hated the Bounteous Isle and the sunbright hand of the dawn, For there was not an enemy near, but the whole green Isle was our own, And we took to playing at ball, and we took to throwing the stone, And we took to playing at battle, but that was a perilous play, For the passion of battle was in us, we slew and we sail’d away. IX And we past to the Isle of Witches and heard their musical cry — ‘Come to us, О come, come’ in the stormy red of a sky Dashing the fires and the shadows of dawn on the beautiful shapes, For a wild witch naked as heaven stood on each of the loftiest capes, And a hundred ranged on the rock like white seabirds in a row, And a hundred gamboll’d and pranced on the wrecks in the sand below, And a hundred splash’d from the ledges, and bosom’d the burst of the spray, But I knew we should fall on each other, and hastily sail’d away. X And we came in an evil time to the Isle of the Double Towers, One was of smooth-cut stone, one carved all over with flowers, But an earthquake always moved in the hollows under the dells, And they shock’d on each other and butted each other with clashing of bells, And the daws flew out of the Towers and jangled and wrangled in vain, And the clash and boom of the bells rang into the heart and the brain, Till the passion of battle was on us, and all took sides with the Towers, There were some for the clean-cut stone, there were more for the carven flowers, And the wrathful thunder of God peal’d over us all the day, For the one half slew the other, and after we sail’d away. XI And we came to the Isle of a Saint who had sail’d with St. Brendan of yore, He had lived ever since on the Isle and his winters were fifteen score, And his voice was low as from other worlds, and his eyes were sweet, And his white hair sank to his heels and his white beard fell to his feet, And he spake to me, ‘O Maeldune, let be this purpose of thine! Remember the words of the Lord when he told us ‘Vengeance is mine!’ His fathers have slain thy fathers in war or in single strife, Thy fathers have slain his fathers, each taken a life for a life, Thy father had slain his father, how long shall the murder last? Go back to the Isle of Finn and suffer the Past to be Past.’ And we kiss’d the fringe of his beard and we pray’d as we heard him pray, And the Holy man he assoil’d us, and sadly we sail’d away. XII And we came to the Isle we were blown from, and there on the shore was he, The man that had slain my father. I saw him and let him be. О weary was I of the travel, the trouble, the strife and the sin, When I landed again, with a tithe of my men, on the Isle of Finn. ПЛАВАНИЕ МАЛДУНА
I Я сызмала знал своего врага — не зная его лица; И я отомстить поклялся тому, кто убил моего отца. Я вырос и выбрал верных бойцов, готовых идти за мной, Был каждый из них осанкою царь, отвагой и силой — герой. И каждый умел сражаться на суше и на корабле, И славился доблестью рода, древнейшего на земле. На острове среди моря жил враг мой (да сгинет он!) Который убил моего отца за день, как я был рожден. II И вот уж остров, где жил мой враг, явился нам сквозь туман; Но шквал внезапный унес корабль в неведомый океан. III И мы приплыли, в волнах проблуждав, к Острову Тишины, Где вал океанский беззвучно бил в прибрежные валуны, Где без журчанья струились ручьи, где с каменного плато, Весь в брызгах, рушился вниз водопад, но грома не слышал никто, Где тополи и кипарисы росли, не ведая гула бурь, Где возносила ветви сосна в заоблачную лазурь, Где жаворонок не мог запеть, взмывая в небо с земли, Где петух кукарекать и бык мычать и пес брехать не могли. И мы обошли весь остров кругом, прошли из конца в конец, Казался он прекрасным, как жизнь, но был немым, как мертвец. И наши собственные голоса для собственных наших ушей Звучали в этом проклятом краю как писк летучих мышей. Могучие, с крепкой грудью мужи, чей оглушительный крик Мог в битве сотню бойцов увлечь против тысячи пик, Вскипали гневом, безумно ярясь на друга, как на врага, — Пока не покинули мы, наконец, опасные берега. IV И мы приплыли на Остров Птиц, в которых вселился бес, Их стаи, по-человечьи крича, будили берег и лес. Они кричали с высоких ветвей несколько раз на дню, И при каждом крике ломался плуг и хлеб засыхал на корню, И дохла скотина, и крыша текла, и вспыхивал дом огнем, И замертво падал путник в лесу, как будто сразил его гром. И этот крик заражал сердца такой враждой, что друзья, Крича, выхватывали мечи, друг друга насмерть разя. Едва я смог их разнять и забрать подальше от той земли. Мы бросили мертвых на берегу и раненых только спасли. V И мы приплыли на Остров Цветов; еще средь моря донес К нам ветер, привеявший из-за волн, благоухание роз. Там желтый утесник и страстоцвет росли на уступах скал, И склоны прибрежные алый вьюнок гирляндами обвивал; И конус самой главной горы, ее ослепительный пик Был лилиями, как покрывалом, укрыт, и этот цветущий ледник Царственных лилий переходил ниже по склону в костер Маков, тюльпанов и красных роз, в их самоцветный узор; Ни рощи там не было, ни деревца: только лавина цветов От верха горы до синей волны, плещущей у берегов. И мы катались на ложе цветов, блаженством упоены, И распевали про Финна-вождя саги седой старины, Облеплены золотистой пыльцой от головы до ног… Но горло жгло, и хотелось пить — о хоть бы воды глоток! О хоть бы какой-нибудь свежий плод — не все ж цветы да цветы! И мы прокляли этот остров бессмысленной красоты, И мы рвали цветы, и топтали цветы, чтобы больше они не росли; И, гневные, взошли на корабль и уплыли от той земли. VI И мы приплыли на Остров Плодов, похожий на дивный сад; Прельщая пурпуром и янтарем, свисал с ветвей виноград, И теплая дыня, как солнечный шар, лежала на смуглом песке, И смоквы манили от берега прочь, теряясь в ближнем леске; И надо всем возвышалась гора, как самоцветный трон, Был воздух над ней ароматом слив и груш золотых напоён, И ягоды, рдея гроздьями звезд, сверкали над головой; Но были плоды и гроздья полны отравой тайной, хмельной. А на вершине горы был сад из яблоневых дерев, Плоды невиданной величины теснились в кронах, созрев, Так плотно, что щелочки для листа не оставалось внутри, И были яблоки жарче стыда, румяней самой зари. Три дня мы впивали опасный хмель, вкушали сладкую сыть, Пока не схватились вновь за мечи и стали друг друга разить; Но я ел мало — и, как дошло до драки, встал поперек, Напомнил про смерть своего отца и на корабль их увлек. VII И мы приплыли на Остров Огня; был виден издалека Средь моря высокий огненный столп, вздымавшийся под облака; Но, привороженные чудным огнем, едва мы стоять могли На этом дрожащем, как трус в бою, шатучем клочке земли; Весь остров словно ходил ходуном, и некоторые, не стерпев Качанья земли и гула огня, бросались в огненный зев; Мы спешно отплыли — и в глубине прозрачной, как воздух, воды Узрели волшебные города, башни, дворцы и сады, Там в волнах какой-то прекрасный рай просвечивал нам со дна, Как образ иных, блаженных времен и грезы вечного сна! И я не успел и слова сказать, как трое лучших из нас Прыгнули в море вниз головой — и образ райский погас. VIII И мы приплыли на Остров Даров, где низко плывут облака, Где каждое утра прямо с небес протягивается Рука И раскрывает ладонь и кладет рядом с каждым, кто спит Или встает ото сна, его хлеб, чтобы весь день был он сыт. О славный остров! Журчание струй! Блаженные щедрые дни! И мы вспоминали доблесть отцов и подвиги нашей родни, И мы распевали саги отцов, у кромки моря бродя, И славили, сидя возле костров, сраженья Финна-вождя. Но вскоре приелся хлеб даровой, пришла за скукой тоска, И нам опротивел Остров Даров и утренняя Рука, И нам надоело бродить и зевать и восхвалять старину, Мы стали играть — поначалу в мяч, потом — для потехи — в войну, Опасная эта игра для тех, кто страстью битв обуян! Мы стерли кровь со своих мечей и вновь ушли в океан. IX И мы приплыли на Остров Ведьм, чьи сладкие голоса «Сюда, сюда, чужеземец, плыви!» — как будто за волоса Тянули нас к этому брегу, где в отблесках рдяных туч, В рассветном золоте и в дыму нагая, как солнца луч, Колдунья стояла на каждой скале, и было на острове их — Как белых птиц на гнездовье, прельстительных и молодых; Одни махали с утесов, другие резвились в волнах; Но я отвернул корабль от земли, ибо объял меня страх. X И мы приплыли в недобрый час на Остров Двух Башен; из них Одна была гладкого камня, другая — в узорах резных; Но некая сила с такой враждой их основанье трясла, Что били они о стену стеной, раскачивая колокола, И тучи галок взлетали, кружась, с одной стороны и с другой И полнили воздух вечерний такою шумной ругней, Что люди мои сходили с ума и втягивались в раздор, Рубясь — кто за гладкие стены, а кто — за причудный узор; И Божьего грома раскаты гремели вблизи и вдали… Насилу я их увлек на корабль — и прочь от этой земли. XI Пришли мы к Острову Старика, что плавал с Бренданом Святым; Он жил безотлучно на том берегу, и было ему триста зим. Он так смотрел и так говорил, как ангелы говорят, Его борода доросла до земли, седые власы — до пят. И вот что он сказал: «О Малдун! Внемли и не будь упрям; Господь заповедал смертному: Мне отмщенье, и аз воздам. Предки твои и предки его сражались из года в год, Смертью за смерть платя без конца, чтобы свести старый счет; Отец твой убил у него отца, доколе плодить вам зло? Так возвращайся к себе домой и помни: что было, прошло». Святой старик отпустил нам грехи, и мы молитвы прочли, И, край бороды его поцеловав, уплыли от той земли. XII И ветер принес нас к земле врага; но я на нее не ступил, Я видел убийцу отца моего, но прежний мой пыл остыл. Воистину я устал от греха, от странствий, волн и ветров, Когда добрался с горсткой своих до наших родных берегов! Г. Кружков
ПРИЛОЖЕНИЕ
1. ДРУГИЕ СОВРЕМЕННЫЕ ПЕРЕВОДЫ
КРАКЕН
Под толщей вод, от волн и бурь вдали, В глубокой бездне испокон веков Без сновидений на краю Земли Во мраке Кракен спит: его боков Достичь не может даже слабый свет: Над ним гигантских губок лес — и ввысь Из гротов и расселин поднялись За тусклым солнечным лучом вослед, Полипы-исполины — ловят в сеть Густых ветвей — дремотный полумрак. Так суждено ему лежать и впредь, Морских червей глотая в вечном сне, Но в Судный день моря вскипят в огне — Узрят и ангелы, и люди, как Он в грохоте всплывет, чтоб умереть. А. Хананашвили
КОРОЛЕВА МАЯ
Разбуди меня пораньше, с первым светом, слышишь, мама! Завтра — долгожданный праздник, самый лучший, самый-самый! Эту радостную пору целый год я предвкушаю: Я ведь стану Королевой, мама, — Королевой Мая! Много черных глаз, но ярче чем мои — уж извините! Есть и Маргарет, и Мэри; есть и Кэролайн, и Китти; Только краше крошки Элис вряд ли сыщется другая — Значит, быть мне Королевой, мама, — Королевой Мая! Я ведь сплю так крепко, мама, я ведь ни за что не встану, Если ты меня не кликнешь на рассвете, рано-рано: Мне ж еще свивать гирлянды, с травами цветы сплетая, Я ведь стану Королевой, мама, — Королевой Мая! А кого же повстречала нынче я, идя долиной, Как не Робина — стоял он у мосточка под лещиной. Мучился, небось: сурово с ним вела себя вчера я, Я-то стану Королевой, мама, Королевой Мая! Он решил, что видит призрак, мама — я была вся в белом; Промелькнула — он лишь взглядом проводил оторопелым; Все зовут меня жестокой, только мне беда какая? Я ведь стану Королевой, мама, Королевой Мая! Говорят, он умирает от любви — болтают, право! Говорят, разбито сердце у него, а мне — забава! Много юношей храбрее поспешат ко мне, сгорая; Я ведь стану Королевой, мама, Королевой Мая. Я возьму сестрицу Эффи — поплясать под сенью древа; Приходи и ты: посмотришь, как я стану Королева. Пастухи туда сойдутся со всего родного края — И я буду Королевой, мама, Королевой Мая! Жимолость сплела над входом у крыльца душистый полог, Белой кипенью жасмина наряжается проселок, Лютики цветут в низинах, огоньками полыхая: А я буду Королевой, мама, Королевой Мая! Ночью ветер прилетает, гладит луговые травы; Звезды то заблещут ярче, то прижмурятся лукаво, Ни дождинки не прольется завтра днем, я точно знаю! И я стану Королевой, мама, Королевой Мая! Завтра будет вся долина свежей зеленью одета, На холме, куда ни глянешь, запестреют первоцветы; Ручеек на дне оврага зажурчит, в лучах играя, И я стану Королевой, мама, Королевой Мая! Разбуди ж меня пораньше, с первым светом, слышишь, мама! Завтра — лучший праздник года, самый лучший, самый-самый! Долгожданный день, который целый год я предвкушаю: Я ведь стану Королевой, мама, — Королевой Мая! Д. Катар
ВОЛШЕБНИЦА ШЕЛОТ
I Среди долин, среди холмов, Полей ячменных и лугов, Одетых россыпью цветов, Течет река. Вдоль берегов Лежит путь в Камелот. Спешит тропою местный люд, В затонах лилии цветут. Стоит пустынный остров тут, Зовется он Шелот. Порой в порывах ветерка Стволы осин дрожат слегка, И день за днем несет река Листы с деревьев островка В могучий Камелот. Четыре серые стены И башни с берега видны Там, где живет средь тишины Волшебница Шелот. Весь остров магией объят. И мимо молчаливых врат То барку лошади влачат, То лодки быстрые летят В могучий Камелот. Но кто при солнце иль луне Саму ее видал в окне Или на башенной стене — Волшебницу Шелот? Лишь слышат пред началом дня, Серпами острыми звеня, Жнецы в колосьях ячменя, Как песня, за собой маня, Несется в Камелот. Иль в час, когда луна взошла, Селяне, завершив дела, Вздохнут: «Знать, песню завела Волшебница Шелот». II В высокой башне с давних пор Она волшебный ткет узор, Суровый зная приговор: Что проклята, коль кинуть взор Рискнет на Камелот. Не ведая судьбы иной, Чем шелком ткать узор цветной, От мира скрылась за стеной Волшебница Шелот. Дана отрада ей в одном: Склонясь над тонким полотном В прозрачном зеркале стенном Увидеть земли за окном, Увидеть Камелот. Там отражений череда Сменяется: бредут стада И тихо плещется вода У острова Шелот. На глади зеркала скользят Малютка паж, гурьба ребят, В седле гарцующий аббат, Иль бравых рыцарей отряд, Спешащих в Камелот. Любой из них себе избрал Прекрасной дамы идеал, Но клятвы ни один не дал Волшебнице Шелот. И отражений светлый рой Она в узор вплетает свой, Следя, как позднею порой За гробом певчих юных строй Шагает в Камелот; Иль бродят ночью вдалеке Влюбленные — рука в руке. «Как одиноко мне!» — в тоске Воскликнула Шелот. III На расстоянье, что стрела Свободно пролететь могла, От замка, где она жила, По той дороге, что вела В могучий Камелот, Среди колосьев ячменя Сверкала яркая броня — То ехал, шпорами звеня, Отважный Ланселот. Едва ль доселе видел свет Подобный благородства цвет. В доспехи ратные одет, Овеян славою побед, Скакал он в Камелот. И сбруя на его коне Пылала в солнечном огне, Как звезд плеяда в вышине Над островом Шелот. Седло под рыцарем лихим Мерцало жемчугом морским; Забрало и перо над ним Сияли пламенем одним — Так ехал Ланселот. Он привлекал невольно взор, Как ночью — яркий метеор, Что звездный бороздит простор Над островом Шелот. Скакун резвился вороной, Герб серебрился расписной, И кудри черные волной Струились по броне стальной — Так ехал Ланселот. Храбрейший рыцарь на земле, Он песню распевал в седле И отразился в хрустале Волшебницы Шелот. И, прекратив плести канву, Она впервые наяву Узрела неба синеву, Блеск шлема, лилии во рву И дальний Камелот. Со звоном треснуло стекло И ветром на пол ткань смело. «Проклятье на меня легло!» — Воскликнула Шелот. IV Покрылись мглою небеса, Умолкли птичьи голоса, Шумели хмурые леса, Дождей холодных полоса Объяла Камелот. В заливе, где растет ветла, Ладья печальная ждала. И имя ей свое дала Волшебница Шелот. И, отрешившись от тревог, Что ей сулит жестокий рок, Как в час прозрения пророк, Она взглянула на поток, Бегущий в Камелот. А в час, когда багрян и ал Закат на небе догорал, Поток речной ладью умчал Волшебницы Шелот. Струились белые шелка В дыханье легком ветерка, И листья падали, пока Ладью ее несла река Все дальше в Камелот. И мир окрестный, замерев, Внимал, как льется меж дерев Прощальный горестный напев Волшебницы Шелот. Печальный гимн ушедших дней Звучал то тише, то сильней, А сердце билось все слабей И становилось все трудней Смотреть на Камелот. И только в сумраке ночном Встал над рекою первый дом, В ладье уснула вечным сном Волшебница Шелот. И, в белый шелк облачена, Как призрак мертвенно-бледна, Вдоль темных стен плыла она Сквозь царство сумерек и сна — Сквозь спящий Камелот. Покинув лавки и дворцы, Дворяне, дамы и купцы Сошлись на брег; и мудрецы Прочли: «Леди Шелот». Но кто она? Никто не знал. Весь город ужас обуял. Любой себя — и стар, и мал — Знаменьем крестным осенял. Лишь рыцарь Ланселот Сказал, шагнув за круг людей: «Она была всех дам милей. Господь, яви же милость ей, Прекраснейшей Шелот!» М. Виноградова
«ГРЯНЬ, ГРЯНЬ, ГРЯНЬ»
Грянь, грянь, грянь, В грани серые скал, Океан! Как найти мне слова для тоски, Что клубится в груди, как туман? Хорошо от восторга кричать Ребятне на прибрежных камнях, Хорошо рыбаку отвечать Смеху чаек на синих волнах. Возвращаются корабли К тихой гавани береговой, Но вовек не коснуться мне милой руки, Не услышать тот голос родной. Грянь, грянь, грянь, Влажной пылью разбейся у ног! Никогда не вернутся блаженные дни, Когда петь и смеяться я мог. Г. Кружков
MORTE D’ARTHUR
Так целый день гром битвы грохотал У моря зимнего, среди холмов, И паладинам Круглого Стола Могилой стали земли Лионесс. Смертельно раненого короля Взял на руки отважный Бедивер — Сэр Бедивер, последний средь живых, — И снес в часовню на краю полей. Разрушенный алтарь и древний крест На пустоши чернели; Океан Простерся справа, озеро легло Левей; светила полная луна. И молвил Бедиверу лорд Артур: «Исход сраженья возвестил конец Достойнейшего братства — мир не знал Столь славных рыцарей. Глубоким сном Спят те, кого любил я. Верно, впредь Беседой нам души не услаждать О доблестных деяниях мужей, Прогуливаясь в залах и садах Столицы Камелот, как встарь велось. Народ мой пал — я гибну рядом с ним. Хоть Мерлин клялся, будто я вернусь На трон — но это как решит судьба. Столь глубоко клинок рассек мой шлем, Что до утра мне, верно, не дожить. Возьми же ты мой меч Эскалибур, Мою былую гордость; помнишь, как Встарь, в летний полдень, поднялась рука Из бездны вод — таинственный фантом, Одетый в белоснежную парчу. Рука сжимала меч. Я вывел челн, И принял дар, и с честью им владел. Впредь, — песнь ли, сказ ли сложат обо мне, — Помянут и об этом всякий раз. Но ты не жди; возьми Эскалибур И в водные пучины брось клинок. Взгляни, что будет — и вернись сказать». Ответствовал отважный Бедивер: «Не след тебя оставить, сэр король, Без помощи: ты слаб, твой шлем пробит, А раненому повредить легко. Однако я исполню твой наказ. Взгляну, что будет — и вернусь сказать». Так молвив, из часовни вышел он На кладбище, в неверный лунный свет, Где ветер с моря, холоден и дик, Над прахом паладинов старины Слагал напев. Извилистной тропой Меж заостренных глыб сошел он вниз К мерцающему зеркалу воды. Там обнажил он меч Эскалибур, И в то ж мгновенье зимняя луна, Посеребрив края тяжелых туч, Одела изморозью рукоять В лучистой россыпи алмазных искр, Зажгла огнем топаз и гиацинт Отделки филигранной. Бедивер, Сиянием внезапным ослеплен, Стоял, раздумывая про себя, Готовясь бросить меч; но вот решил, Что лучше схоронить Эскалибур Среди иссохших ирисных стеблей, Что шепчутся под ветром у воды. И к королю побрел неспешно он. И молвит Бедиверу лорд Артур: «Исполнил ли веление мое? Что видел ты? И что ты услыхал?» Ответствовал отважный Бедивер: «Я слышал плеск волны у тростников, Прибой шумел и пенился у скал». Слаб и измучен, молвит лорд Артур: «И суть свою, и имя предал ты, Заведомой неправдой запятнав Вассала верность, рыцарскую честь! Иного знака жду: раздастся глас, Рука возникнет, дрогнет гладь воды. Устам мужей не подобает лгать! Теперь, велю тебе, спеши назад, Собрат и друг, исполни мой наказ, Взгляни, что будет — и вернись сказать». И вновь отправился сэр Бедивер Через хребты, прошелся вдоль воды, Считая гальку, в мысли погружен; Тут взгляд его упал на рукоять Причудливой работы; хлопнул он Ладонью о ладонь и закричал: «Положим, я и выброшу клинок — Воистину бесценный талисман, — Ужели навсегда утратит мир Сокровище, отрадное для глаз? В чем благо, буде так произойдет? В чем вред — коль нет? Непослушанье — зло, Повиновением крепится власть. Но должно ль покоряться королю, Затеявшему вздор — себе во вред? Король изранен, смысла нет в речах. И что за память сохранят века О короле? Лишь вздорную молву Да слух пустой! Но если меч сберечь В сокровищнице славных королей, — Пред всем ристалищем клинок явят И скажут так: „Вот меч Эскалибур: Сработан девой Озера клинок. Над ним трудилась дева девять лет В глубинах вод у потаенных скал“. Так мудрый старец поведет рассказ Перед благоговейною толпой. А сгинет меч — и слава вместе с ним!» Так молвил он, тщеславьем ослеплен, И снова схоронил Эскалибур, И к раненому возвратился вспять. Тут, задыхаясь, прошептал Артур: «Что видел ты? или чего слыхал?» Ответствовал отважный Бедивер: «Я слышал, как у скал плескал прибой И как дрожала зыбь у тростников». Воскликнул в ярости король Артур: «А, жалкий, недостойный маловер, Предатель малодушный! Горе мне! Бессилен умирающий король, Чей взор, умевший волю подчинять, Померк! Я вижу, кто передо мной: Последний из соратников моих, Кому пристало мне служить за всех, Готов предать за дорогой эфес; Ты алчешь злата, или же, под стать Девице, суетной красой пленен! Но дважды согрешивший, в третий раз Порой являет стойкость. Так ступай: Но если пожалеешь бросить меч, Своей рукою я тебя убью!» Вскочил сэр Бедивер и побежал, Легко преодолел скалистый кряж, Извлек из камышей заветный меч И с силой размахнулся. Острие Черкнуло молнией в лучах луны, Вращаясь, описало полукруг, Тьму рассекло предвестником зари Над бурным морем северных краев, Где горы льда сшибаются в ночи. Сверкнув, пал вниз клинок Эскалибур: Но над водою поднялась рука, Одета в белоснежную парчу, Поймала меч, им трижды потрясла За рукоять, и увлекла на дно. А рыцарь возвратился к королю. Тут молвил, задыхаясь, лорд Артур: «Исполнено; я вижу по глазам. Так говори: что видел, что слыхал?» Ответствовал отважный Бедивер: «Зажмурил я глаза, чтоб блеск камней Не ослепил меня (таких чудес, Как эта рукоять, я не видал И не увижу впредь, хотя б прожить Три жизни довелось мне, не одну!), И меч двумя руками бросил вдаль. Когда ж взглянул опять, смотрю — рука, Одета в белоснежную парчу, Поймала меч за рукоять и, им Потрясши трижды, под воду ушла». Промолвил, тяжело дыша, Артур: «Конец мой близится; пора мне в путь. На плечи бремя тяжкое прими И к озеру снеси меня: боюсь, Проник мне в рану хлад, и я умру». Сказав, он приподнялся над землей, С трудом, на локоть тяжко опершись; Был скорбен взор глубоких синих глаз — Как на картине. Храбрый Бедивер Сквозь слезы сокрушенно поглядел — И отозвался б, да слова не шли. Встав на колено, ослабевших рук Кольцо он на плечах своих сомкнул И раненого меж могил понес. Он шел, Артур дышал все тяжелей, Как ощутивший гнет дурного сна В ночном безмолвии. Вздыхал король И повторял в бреду: «Скорей, скорей! Боюсь, что слишком поздно: я умру». Но Бедивер спешил через хребты: В туманном облаке, слетавшем с губ, Он мнился исполином мерзлых гор. Вздох моря — за спиной, плач — перед ним; Стрекалом мысль гнала его вперед, Доспех бряцал в пещерах ледяных И в гулких впадинах; сколь хватит глаз, Лязг отзывался в скалах, только он Ступал на скользкий склон, и тот звенел Под поступью окованной стопы. И вдруг — ло! — гладь озерная пред ним В величественном зареве луны. Глядь: в смутных сумерках плывет ладья, Темна, как креп, от носа до кормы; Сойдя же вниз, сумел он различить Фигуры величавые у мачт, Все — в черных столах, как во сне. Меж них Три королевы в золотых венцах. К звенящим звездам устремился крик: То в неизбывной муке голоса Слились, подобно ветру, что поет Над пустошью ночной, где не ступал Никто с тех пор, как сотворен был мир. Шепнул Артур: «Снеси меня в ладью». Простерли руки трое королев И приняли, рыдая, короля. А та, что выше прочих и милей, Над раненым склонилась в полумгле, Растерла руки, расстегнула шлем, По имени, стеная, позвала, Роняя слезы скорби на чело В запекшейся крови. Был бледен лик Артура, словно тусклая луна, Пронзенная лучом с восточных гор. Сочились влагой сеч оплечье лат И наручи. Блеск золотых кудрей, Лоб осенявших солнцем, что встает Над троном сфер, запорошила пыль; Обвисли пряди, сбились колтуном, Мешаясь с пышным обрамленьем уст. Так рухнувшим столпом король лежал — Артур, что встарь, с копьем наперевес, — Звезда турнира, от пера до шпор, — Через арену Камелота мчал Перед глазами дам и королей! Тогда воскликнул громко Бедивер: «Милорд Артур, куда податься мне? Где преклоню я голову теперь? Я вижу ясно: прошлое мертво. Встарь каждый день путь к подвигу являл, И каждый подвиг выдвигал вперед Достойного, — впервые с той поры, Как луч звезды путь указал Волхвам. Но ныне уничтожен Круглый Стол — Зерцало чести, доблести оплот; А я, последний, обречен блуждать Затерянным во тьме годов и дней, Средь чуждых мне людей, умов и лиц». И медленно изрек с ладьи Артур: «Былой уклад сменяется иным; Неисчислимы Господа пути — Дабы привычка не сгубила мир. Утешься; что за утешенье — я? Я прожил жизнь; деяния мои Да освятит Всевышний! Ну а ты, — Ты о душе моей молись, коль вновь Не свидимся. В молитве больше сил, Чем мыслит этот мир. Пусть голос твой Возносится всечасно за меня. Чем лучше человек овец и коз, Чья жизнь в слепом бездумии течет, Коль, зная Бога, не возносит слов Молитвы за себя и за друзей? Так золотыми узами земля С престолом Божьим скреплена навек. Теперь прощай. Я отправляюсь в путь Средь тех, кого ты зришь, — коль это явь, (Сомненья затемняют разум мой), — К долинам острова Авилион, Что ни снегов не ведают, ни гроз, Ни даже рева ветра; дивный край Тенистых кущ и заливных лугов, Где летним морем венчан вешний сад. Там я от смертной раны исцелюсь». Умолк король, и отошла ладья — Так полногрудый лебедь в смертный час Взлетает, гимн неистовый трубя, Ерошит белоснежное перо И на воду садится. Бедивер Стоял, в воспоминанья погружен; Ладья ж растаяла в лучах зари, И скорбный стон над озером угас. * * * Чтец замолчал, и наш последний свет, Давно мигавший, вспыхнул и померк. Тут Пастор, мерным гулом усыплен И тишиной разбужен, молвил: «Так!» Мы ж замерли, дыханье затая: Быть может, современности штрихи Словам пустым придали скрытый смысл, Иль, автора любя, превознесли Мы труд. Не знаю. Так сидели мы; Петух пропел; в ту пору всякий час Прилежной птице чудится рассвет. Вдруг Фрэнсис недовольно проворчал: «Пустое, вздор!» — откинулся назад И каблуком полено подтолкнул, Каскады искр взметнув над очагом. Мы разошлись по спальням — но во сне Я плыл с Артуром мимо грозных скал, Все дальше, дальше… позже, на заре, Когда сквозь сон все громче отзвук дня, Помстилось мне, что жду среди толпы, А к берегу скользит ладья; на ней — Король Артур, всем — современник наш, Но величавей; и народ воззвал: «Артур вернулся; отступила смерть». И подхватили те, что на холмах: «Вернулся — трижды краше, чем был встарь». И отозвались голоса с земли: «Вернулся с благом, и вражде — конец». Тут зазвонили сто колоколов, И я проснулся — слыша наяву Рождественский церковный перезвон. Д. Катар
ТИФОН
Истлеет лес, истлеет лес и ляжет, Туман придет и выплачется в почву; Придет, уйдет под землю земледелец, И лебедь, житель долгих лет, умрет. Лишь я жестокого бессмертья пленник; Я чахну медленно в твоих пределах, Седою тенью, как во сне, скитаюсь По вечно молчаливому Востоку, Блуждаю лабиринтами тумана, Вхожу в чертог сияющей зари… Увы! Я был когда-то человеком И юношеской так блистал красою, Что ты на мне остановила выбор; И я, счастливый сердцем, возгордился И возомнил, что я такой же бог. Я попросил тебя: «Дай мне бессмертье!» И ты его дала мне с небреженьем, С каким монетку подает богач. Но бдительные Оры, негодуя, Меня согнули и опустошили И, так как мне не может быть кончины, Оставили меня калекой, прахом, Бессмертным ветхим стариком, соседом Бессмертной юности. Твоя любовь И красота не облегчили горя, Хотя поныне от моих стенаний В очах твоих, наполненных слезами, Подрагивает кормчая звезда. Пусти меня, возьми свой дар обратно! Зачем я отделился от людей, Зачем презрел исконный распорядок, По коему в конце всего — покой? Сквозь тающие тучки на мгновенье Проглянул темный мир, где я родился; Но вновь крадется тайное сиянье От чистого чела и чистых плеч, И сердце просыпается в груди. Во мгле твои ланиты заалели, Но очи милые, с моими рядом, Еще не ослепили звезд, и кони Твоей упряжки дикой не проснулись, И не стряхнули с грив остатков мрака, И первых искр не высекли из мглы. Да, в утреннем молчанье ты прекрасна, Но, как всегда, ни слова не ответишь — Слезинку лишь оставишь на щеке. Зачем слезами ты меня пугаешь? Ужели верно старое реченье Из мира темного, что сами боги Своих даров назад не в силах взять? О, горе! Ведь когда-то с легким сердцем Счастливыми глазами наблюдал я, — Не верится, что то был тоже я, — Как свет тебя очерчивал во мраке, Как локоны от солнца пламенели; Вслед за тобой и я преображался, И кровь во мне пылала тем пыланьем, Каким багришься ты и твой чертог; Губами, лбом, закрытыми глазами Я чувствовал: роса на мне теплеет От поцелуев, нежных, как бутоны Полураскрывшейся весны; и слышал Из уст твоих безумный сладкий лепет, Сравнимый разве с пеньем Аполлона При возведенье илионских стен. И все ж позволь мне твой Восток покинуть; Мне по природе можно ль быть с тобой? Твои прохладны розовые тени И свет прохладен, — как прохладны ноги Мои на золотых твоих ступенях, Когда пары неясного рассвета Возносятся над темными домами Счастливых, наделенных даром смерти, И над гробами более счастливых. Освободи меня, верни земле! Богиня, обновляй от утра к утру Свою красу — ты можешь все; а мне — Дай мне могилу, чтобы, прах во прахе, Забыл я, как в серебряной упряжке Ты возвращаешься в родной чертог. А. Сергеев
«В ЧЕМ, В ЧЕМ ПРИЧИНА ЭТИХ СТРАННЫХ СЛЕЗ?»
В чем, в чем причина этих странных слез? Они высокой скорбью рождены, Идут из сердца, застилают взор, Когда смотрю на ширь осенних нив И думаю про канувшие дни. Свежее первого луча, что пал На парус, приносящий к нам друзей, Грустней луча, который обагрил Все милое, идущее ко дну, Грустны и свежи канувшие дни. Грустны и странны, как в предсмертный час Хор полусонных птиц перед зарей, Когда глазам тускнеющим окно Квадратом, все светлея, предстает, Грустны и странны канувшие дни. Вы дороги, как память милых уст Усопшему, лобзаний слаще вы Придуманных, бездонны, как любовь, Как первая любовь, как совесть, злы, О Смерть средь Жизни, канувшие дни. В. Рогов
МЕРЛИН И ЛУЧ
I О Морестранник, В гавань пришедший, Под сень утеса, — Ты, что не сводишь С седого Мага Глаз изумленных, — Я — Мерлин, И умираю, Я — Мерлин, Ведомый Лучом. II Могуч Волшебник, Что на рассвете Меня разбудил И Чарам наставил! Велик Магистр И дивны — Чары; В ту пору над долом В начале лета, Над горным кряжем, По лицам смертных, Вокруг, повсюду, Песне покорен, Струился Луч. III Раз Ворон, каркнув, Взвился навстречу; Варваров племя, — К магии слепо, К музыке глухо, Меня проклинало. Язвил меня демон; Свет затмился, Земля померкла, Песня угасла, Шепнул Магистр: «Ступай за Лучом». IV Тогда вслед песне, Над пустошью дикой Скользя и видя Эльфа лесного, Горного тролля, Грифона, гнома, Фей хороводы В пустынных лощинах, Призраков скальных, Игры драконов У водопадов, Под гул певучий Шумных потоков, — Искрился Луч. V По горной круче Вниз, на равнину, Искрясь, мерцая На водной глади, На светлой иве, Пашне и поле, Девах невинных, Детях болтливых, Над домом, садом, Жнецом и жницей, И по румяным Лицам батрацким Пронесся Луч. VI Тогда, в лад песне Гордой и звучной, Привел меня Луч В город и к замку Владыки Артура; Коснулся златого Креста над храмом, Блеснул над Ристалищем, Вспыхнул, метнувшись От шлема к шлему, И вот на челе Артура безгрешного Помедлил Луч. VII Тучи и тьма Камелот укрыли; Сгинул Артур, — Куда — я не ведал; Меня возлюбивший Король — бессмертен; Ибо из тьмы, Неслышно, неспешно Луч, что померк До стылого блика, По льдистой пашне, Сквозь лес увядший, Потек в долину, В обитель тени, И, разгораясь Из тусклой искры, Медленно, плавно Кружась в лад песне До боли нежной, Тени коснулся, — Уже не тени, Одетой Лучом. VIII Ширясь, светлея, Луч вдаль унесся, С песней обвенчан, Что в мире звучит; Слабея, медля, Стар и измучен, Но вслед влекомый, Я видел: где он В пути касался Села иль града, — В саду умерших, Что под Крестами, Безжизненный холм Одевался цветом. Так я дошел До пределов мира — Окончен путь мой, Но смерть отрадна, Ибо силою Чар Могучего Мага, Что в детстве учил меня, Здесь, у границы Бескрайнего Моря, Едва ли не в Небе Трепещет Луч.
