Вокруг трона Медичи

Он был первоклассным наездником, очень любил охоту и рыцарские забавы. Именно Джулиано стал героем турнира по случаю свадьбы Лоренцо, в соревнованиях между флорентийцами и венецианцами и многих других.

Пьеро стремился добыть для Джулиано кардинальскую шапку, но Рим — на радость флорентийским женщинам— постоянно находил предлоги отказать дому Медичи.

Итальянские властители всегда отличались каким-то особенным пристрастием к тиранству и уничтожению своих близких. Миланские Висконти и Сфорца, феррарские Эсте, веронские Скалигеры только и делали, что с особой жестокостью убивали жен, мужей, родителей, братьев и сестер. Не то было во время правления первых Медичи во Флоренции. Главная семья государства отличалась сплоченностью, взаимной любовью и заботой

Братья были очень привязаны друг к другу. Временами Лоренцо бывал безумно упрям, придавал чрезмерное значение внешним проявлениям приличия, проявлял холодный расчет, когда дело касалось политики, и даже становился диктатором, если речь шла о том, как Джулиано должен себя вести и с кем водить дружбу. В то же время он мог быть необыкновенно щедрым, снисходительным и чутким к желаниям младшего брата. Он делился с ним размышлениями и соображениям по поводу любого политического события.

Взаимная шобовь и преданность братьев напоминала отношения Козимо Старого и его рано умершего брата Лоренцо.

У Пьеро была внебрачная дочь Мария, которая не воспитывалась с детьми семейства Медичи — Пьеро слишком уважал и любил свою умную жену Лукрецию, — но была официально признана их сводной сестрой. Против этого чувство справедливости Лукреции не могло восстать.

Перед смертью Пьеро сделал попытку усмирить честолюбие знаменитых семей Флоренции, враждующих между собой. Она не принесла успеха. Тогда Пьеро тайно вызвал в Каффаджоло Аньоло Аччаюоли и долго беседовал с ним. Нет ни малейшего сомнения, что, не помешай ему смерть, он бы возвратил в отечество всех изгнанников, чтобы обуздать их соперников. Но было уже поздно. Супруга правителя, зятья и невестка, дети, и особенно самый любимый, первенец Лоренцо, своей нежной заботой скрашивали его последние дни, но и их любовь была бессильна.

Судьба воспрепятствовала осуществлению благородных намерений правителя: измученный телесными недугами и душевными терзаниями, Пьеро скончался на 53 году жизни.

ЛОРЕНЦО ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ (1449-1469-1492)[12]

Лоренцо тяжело переносил потерю отца. Но, переняв его полномочия, он сразу должен был включиться в управление республикой. У 20-летнего правителя был талант повелевать другими и властолюбие, чтобы направить это умение на пользу своему дому.

Среднего роста, но мускулистый, со львиной шеей, Лоренцо благодаря своей несомненной харизме выделялся в толпе. Лицо его было некрасиво, кожа часто поражалась экземой. Кончик длинного носа свернут набок, плоская переносица придавала его голосу своеобразное звучание: непредвзятые наблюдатели называли его писклявым. Нижняя челюсть так сильно выдавалась вперед, что казалось, когда он входит в комнату, подбородок его опережает. Прямые каштановые волосы закрывали уши. Зрение у него было слабое. Не унаследовав ничего от представительности отца, он был похож на мать — как ее карикатура. Лукреция, как впоследствии принцесса Пфальцская в отношении Филиппа Орлеанского, могла бы сказать, что «не передала сыну красоты, поскольку сама ею не обладала».

Недоброжелатели ядовито высмеивали недостатки внешности Лоренцо:

«Великолепный» — так тебя зовет Флоренция, в чем нет ни капли лести. Великолепней, чем Лоренцо, бестий Нет ни на суше, ни в пучине вод. Великолепен твой коровий рот, Твой нос, которому, сказать по чести, В ином бы надо находиться месте.

Несмотря на отсутствие внешней привлекательности, Лоренцо излучал достоинство и самообладание. Удивительно, что при такой невыигрышной наружности он был неотразимо обаятелен. В темных, слегка навыкате, близоруких глазах угадывалась необычайная проницательность. Даже в окружении врагов Лоренцо казался спокойным.

Устроенность и ровный уклад его семейной жизни во многом помогали ему в политике и правлении. Он знал, что его род продолжится и разветвится. С 1470 по 1479 год Клариче и Лоренцо стали родителями трех мальчиков и четырех девочек. Мать и отец их безумно любили и баловали, трепетно заботились об их здоровье и воспитании.

Став фактическим правителем Флоренции, Лоренцо все свои помыслы устремил к возвеличиванию своего отечества и своего дома. Номинально у власти стояла Синьория, совет из восьми приоров и главы городского магистрата, гонфалоньера справедливости; всех этих людей выбирали среди знатных семейств Флоренции, и выборы происходили справедливо, но большинство избранных неизменно проявляли лояльность к Лоренцо, а гонфалоньер находился в полном его подчинении.

Он был гением «неформального общения».

«Друзья Лоренцо по очереди приезжали погостить у него в загородных дворцах, которые он любил строить между очаровательными холмами, давшими основание называть Флоренцию городом цветов. Роскошные сады Кареджи оглашались философскими спорами, облеченными фантазией в изящные формы. Иноща все общество отправлялось на самые жаркие месяцы в очаровательную долину Ашано, где… природа старалась подражать усилиям искусства, или отправлялись посмотреть, как достраивают прелестную виллу Кайано, которую Лоренцо воздвигал по собственному плану и которая получила от Полициано поэтическое название Амбра. Среди необычайной роскоши и утонченных наслаждений, сосредоточенных в этом доме богатейшего в мире человека, сам он непрестанно был озабочен лишь тем, как бы заставить своих друзей позабыть о том, что он здесь хозяин», — писал Ф. Стендаль.

Унаследовав от своих предков склонность покровительствовать искусствам, он живо чувствовал красоту во всех ее формах и по влечению сердца делал то, что его предки делали по соображениям политики. Он собирал рукописи античных авторов, и благодаря этому его хобби до потомков дошли наиболее ценные тексты Гомера, Фукицида, Полибия.

Верный себе в стремлении покровительствовать всему незаурядному, он поддерживал молодежь, проявлявшую задатки одаренности и оригинальности. Все его родные были для творческой элиты щедрыми меценатами и расточительными заказчиками. При дворе Лоренцо усваивали свойственную медицейской придворной жизни обходительность и изысканные манеры.

Уступая Козимо только в умении торговать, он превосходил его, как и вообще всех Медичи, в качествах, необходимых государю.

Сам он был выдающимся поэтом, пробовавшим силы в разных жанрах. Уже в 18 лет он преподнес одному испанскому вельможе составленный им сборник лучших итальянских стихотворений. Он писал канцоны, сонеты, секстины с философскими комментариями. Лоренцо воспел в стиле Петрарки свою платоническую любовь к Лукреции Донати в сборнике стансов «Леса любви». Его перу принадлежат пастушеские идиллии, модные в его время, и в то же время шутливые стихотворения на бытовые темы, сдобренные ядреным народным юмором. Он хорошо знал язык народа: без охраны, без вооруженного эскорта, он ходил по улицам своей Флоренции.

Отчасти Лоренцо наслаждался своими властью и влиянием, которые продолжали расти. У банка Медичи теперь были филиалы не только в Риме, Лондоне, Брюгге, но и в большинстве крупных городов Европы. С другой стороны, его часто утомляли требования играть роль великого учителя и всеобщего наставника. Временами он жаловался: «Ну хоть бы один горожанин женился, не прося моего благословения!» И он не преувеличивал. Ни один отпрыск знатной фамилии не осмеливался вступить в брак без его одобрения, и большинство семейств предпочитали, чтобы именно Лоренцо выбирал для их детей достойную пару[13].

Он заботился о Флоренции как о ребенке и каждую минуту посвящал заботам о ее благоденствии.

Это не мешало ему пользоваться всеми радостями жизни: наслаждаться музыкой, поэзией, долгими охотничьими вылазками, вести философские дискуссии в кругу единомышленников — юного философа Полициано Антонио Ридольфи, Сигизмондо делла Стуффа и Франческо Нери, одного из своих любимцев. Всех их готовили к политической деятельности.

Особняком среди них стоял любимец двора, юный чародей и ученый Пико де Мирандолла (1463–1494). Сын моденского графа, связанный родством почти со всеми знатными итальянскими фамилиями, он уже в десять лет слыл первым оратором своего времени, его называли «диво знаний». С необыкновенными способностями он сочетал мягкость манер и занимательность беседы. Отказавшись от политической деятельности, уготованной ему происхождением, Мирандолла отдался потощавшей его жажде знаний. Он тайком анатомировал трупы, изучил 22 языка, ездил по всем европейским университетам, в надежде узнать что-нибудь новое. Особенно его привлекала астрология. В то время ей отводили почетное место, в университетах Болоньи и Падуи существовали кафедры астрологии. Но европейская наука разочаровала молодого исследователя. Тогда он выучил еврейский и халдейский языки и погрузился в изучение каббалы[14]. Прибыв в 1486 году в Рим, он опубликовал свою концептуальную работу философско-теологического характера, содержащую 900 тезисов, в которых ставил под сомнение многие догмы христианства, и приглашал коллег-мыслителей к диспуту. Занимавший в то время папский престол Иннокентий VIII по доносу ученых объявил 30 из них еретическими и запретил дальнейшее распространение книги. Мирандоллу обвинили в чародействе, утверждая, что столь великая глубина знаний в столь юном возрасте не может появиться иначе, как с помощью договора с дьяволом.

Лишь Александр VI снял запрет с творчества гуманиста.

Уже при дворе Великолепного он написал блестящий «Трактат о платонической любви».

Современники называли Мирандоллу «божественным», видели в нем воплощение высоких устремлений гуманистической культуры. Он прославился княжеской щедростью, счастливой наружностью, но более всего — необыкновенным разнообразием способностей. Он носил обычную одежду чародеев: лавровый венок и белую шерстяную хламиду.

Однако не все отзывы о Мирандолле восторженны и хвалебны. Казались зловещими его очень бледная кожа, пронзительные серые глаза и рыжие волосы. Многие воспоминания содержат обвинения его в колдовстве и чернокнижии; пишут, что люди, имевшие несчастье вызвать его неудовольствие, подозрительно быстро умирали; что он любил унижать противников точно рассчитанными обидными замечаниями; что он был великим мастером интриги, всегда действуя к своей выгоде.

Позднее Пико примкнул к Савонароле, протестуя против языческих крайностей гуманизма.

Но пока Лоренцо и все гуманисты были молоды, веселы и полны радужных надежд.

Серьезные политические дебаты смягчались присутствием на них прекрасных просвещенных женщин.

Особые отношения связывали братьев Медичи с Симонеттой Веспуччи (1453–1476). Она родилась в семье крупных торговцев в Генуе, куца ее отец был изгнан из Флоренции. Ей были присущи хрупкость фигуры, изящество рук, красивые ноги и зубы, тонкая и восхитительная элегантность. Ее блестящие золотые волосы спускались ниже пояса. Светловолосая, светлоокая, она словно излучала светоносное сияние. Прекрасное образование Симонетта получила как какая-нибудь принцесса, обладала широким развитым умом, но никогда не использовала его во вред окружающим. Ее доброжелательность, очаровательная мягкость всегда вызывали в сердцах людей отклик, ее почти совершенная нежная красота трогала самые черствые души. Выражение ее лучистых глаз, казалось, несло отблеск нездешнего мира. Редкая изысканность, пронзительная жажда жизни, тихий свет, исходящий от всего ее существа не оставляли никого равнодушным. Ее боготворили.

В пятнадцать лет Симонетту выдали за Марко Веспуччи, ее ровесника, ученика в банке ее отца. После женитьбы Марко переехал в свою родную Флоренцию. Братья Марко встретили их с радостью. Молодая чета обосновалась в семейном доме Барго д’Оньисанти.

Считается (впрочем, с оговорками), что почти все прекрасные полотна живописца Боттичелли вдохновлены Симонеттой: она и Весна, и Венера, и Миневра. Симонетта служила музой не только Боттичелли. Ее прекрасное лицо запечатлел на своем полотне «Смерть Клеопатры» известный живописец Пьеро ди Козимо; ее же он изобразил на своей картине «Смерть Прокриды». Художник писал ее по памяти, когда се уже несколько лет не было в живых.

По-видимому, Симонетта была близка с обоими братьями Медичи, но ее внимание не разжигало между ними ни ревности, ни соперничества. Ничто не мешало им радоваться жизни независимо один от другого.

Зато проявлял недовольство супруг красавицы, Марко Веспуччи, который, хотя и был другом Медичи, горько сетовал, что они украли у него жену.

Совсем молодой Симонетту настигла смерть. Лоренцо направил к ней лучших врачей, в том числе своего личного лекаря, маэстро Стефано, но в те времена лекарства от туберкулеза не существовало.

Вся Флоренция скорбела по своей красавице. Она и в смерти была так прелестна, что в могилу ее понесли на открытых носилках. На Симонетте было надето белое платье с длинными рукавами; волосы, заплетенные в косы, не украшало ничего, кроме лент. Лицо ее было напудрено и белело, как слоновая кость; она лежала на ложе из цветов. Плачущие скорбящие люди из окон бросали на траурную процессию пригоршни цветочных лепестков.

Нести се тело доверили друзьям Лоренцо из самых видных семей города. Красивые юноши были в предписанных трауром цветах: темно-красном, темно-зеленом и коричневом. Флоренция оплакивала свою королеву красоты. Горожане рыдали в голос и разрывали на себе одежды, как будто это была их сестра или дочь.

Особенно глубоко страдал Алессандро Филипепи, известный в истории искусств как Сандро Боттичелли (1445–1510). Он принадлежал к числу состоятельных флорентийцев: у его семьи был дом в одном из центральных кварталов города — Санта Мария Новелла — и доход от загородной виллы. Боттичелли прославился не только тонким эстетическим вкусом, но и такими произведениями, как «Благовещение», «Покинутая» и др. На восемь лет старше Леонардо да Винчи, ученик Филиппо Липпи, он, однако, испытал влияние и других школ, например, Вероккио. Его прозвище: Боттичелли — Бочонок, казалось насмешкой, стоило посмотреть на его стройную фигуру и красивое породистое лицо. Дело в том, что это прозвище носил старший брат Сандро и оно подходило к нему как нельзя более; по традиции прозвище перешло к младшему. Молчаливый, вечно погруженный в созерцание каких-то невидимых другим красот и образов, он казался загадкой, которую хотелось разгадать.

Боттичелли занял особое место среди художников Кватроченто, увлеченных разработкой перспективы. Его не занимали придворные празднества и пышные парады. Эпикурейский дух, царивший при дворе Лоренцо Великолепного, был ему чужд. Одухотворенность и мягкий лиризм стали характерной чертой его творений. Его кисти принадлежит портрет Джулиано Медичи, но особенно примечательны его полотна «Весна» и «Рождение Венеры».

На первой картине, написанной по мотивам стихотворения Полициано, Весна, юная и прекрасная, с лицом задумчивым и, пожалуй, несколько грустным, окружена сказочными существами, олицетворяющими божественную душу молодой природы. Здесь и Флора, древняя италийская богиня цветов, рассыпающая по траве свои яркие весенние подарки; и юные грации в полупрозрачных трепещущих одеждах. Но весна недолговечна; не случайно справа художник поместил зловещее существо, нападающее на одну из граций.

Согласно легенде, живописец был безответно влюблен в свою восхитительную натурщицу. И действительно, глядя на эти чудесные картины, трудно представить, что автор был равнодушен к модели.

Одной из самых изумительных картин Боттичелли по праву считается «Рождение Венеры». Юная богиня с лицом Симонетты стоит на перламутровой раковине, плывущей по морю. Безграничное море, небо, волнистые линии берега, легкие дуновения ветра, деревья и цветы, рассыпанные Флорой, обрамляют стройную фигуру Венеры. Боттичелли изобразил не языческую богиню, неверную супругу Вулкана, любовницу сурового Марса и покровительницу любовных похождений. Ее девственная чистота не таит в себе чувственных соблазнов, ее тонкое одухотворенное лицо напоминает лик мадонны. Венера Боттичелли сродни платоническим идеалам Марсилио Фичино, для которого Любовь олицетворяла слитность Бога и мира, а красота представлялась лучом божества, пронизывающим своим сиянием земную сферу.

Суровая проза жизни вторгалась в хрупкий мир искусства.

В 1476 году в Милане в соборе Св. Стефана был убит герцог Галеаццо Сфорца. Трое молодых дворян из личной ненависти нанесли ему несколько ударов кинжалом в живот и горло, потом его добили наемные убийцы.

Галеаццо не был гуманным правителем. По малейшему подозрению он приговаривал к смерти. Рассказывали, что любимым его зрелищем была казнь, придуманная им самим: приговоренного зарывали по шею в землю и насильно вливали в рот нечистоты, пока тот не испускал дух. Худшие из его пороков были отмечены характерной для династии Висконти печатью безумия. Но его непопулярность обусловливалась скорее высокими налогами, чем характером самого Галеаццо. Он оставил вдовой савойскую принцессу Бону. Слава о красоте Боны гремела по всей Европе, но муж скоро охладел к ней. Она стала матерью двух его сыновей и дочери. Теперь престол Миланского герцогства должен был перейти к старшему сыну убитого герцога, восьмилетнему Джану Галеаццо под регентством вдовствующей герцогини. Ведущие итальянские державы отправили герцогине своих послов, чтобы выразить соболезнование и в случае необходимости предоставить свою помощь. Сикст IV особо пообещал использовать все находящиеся в его распоряжении средства, как духовные, так и материальные, чтобы предотвратить беспорядки.

Младший брат тирана Людовико, прозванный Моро, решил захватить власть. Его первая попытка потерпела неудачу, и он был изгнан из Милана.

Перемена власти в Милане не могла не затрагивать интересов Флоренции. К счастью, первое время отношения обоих государств мало изменились.

В это время воспряли противники дома Медичи во Флоренции: Питта, Аччиаоли, Строцци, и особенно надменные Пацци. Они являлись самыми опасными противниками Медичи в банковском ремесле и особенно ненавидели Лоренцо, обвиняя его в том, что он закрыл им пути на политическую арену. Они возражали против передачи власти Лоренцо после смерти Пьеро. Эта семья занимала положение не ниже Медичи, была так же богата, но принадлежала к значительно более знатному роду. Один из Пацци, известный еще во время первого Крестового похода, когда о Медичи не упоминалось вовсе, участвовал во взятии Иерусалима. Из Палестины он привез три камня от подножья Святого Гроба. Во время церковных праздников эти святые камни торжественно вывозили на специальной тележке. Дворяне-банкиры вели свои финансовые операции с коронованными особами Европы, пользовались расположением панского престола и имели много сторонников в городе. Одному из Пацци Медичи отдали в жены свою принцессу, но не упускали возможности ослабить конкурентов.

Пресловутый денежный вопрос еще более накалил отношения между соперничающими фамилиями. Джованни Пацци женился па очень богатой наследнице Беатриче Борромсо. Перед смертью ее отец передал все имущество дочери, но не составил завещания. Лоренцо решил отобрать у Пацци это наследство. Он провел закон, по которому при отсутствии завещания все добро переходило ближайшему родственнику мужского пола. В 1474 году этот закон был признан имеющим обратную силу. Наследство досталось Карло, племяннику Борромео, стороннику Медичи. Ни с точки зрения справедливости, ни согласно нормам права это решение не было безупречным.

Джулиано Медичи неоднократно выражал по этому поводу свое негодование Лоренцо, убеждая его, что можно все потерять, когда желаешь приобрести слишком много.

Злопыхатели во главе с Пацци обвиняли Лоренцо в том, что он простирает руку к общественному достоянию, чего никогда не делал Козимо; что он берет деньги на покрытие своих расходов не только из «Кассы государственного долга», но даже наложил руку на благотворительный фонд «Касса для девиц», в которой хранилось приданое бедных девушек — капитал, составленный из частных пожертвований. Он всегда считался неприкосновенным.

Коща Сиксту IV потребовались деньги на покупку Имолы, он был не настолько наивен, чтобы просить кредит для этого у своих банкиров, которыми являлись Медичи. Зато Пацци успели снискать его расположение. Сикст вопреки традиции, просуществовавшей несколько поколений, отказался от услуг Медичи как банкиров и стал вести финансовые дела с домом Пацци, чем нанес жестокое оскорбление Лоренцо.

Нетрудно догадаться, как был разъярен Великолепный, когда узнал, что Пацци предоставили папе долговременный кредит для покупки Имолы.

Вокруг Пацци сплачивались недовольные. Их предводителем стал Франческо Пацци, один из трех сыновей старого Якопо. Ненавидя флорентийских правителей, он по большей части жил в Риме и состоял в большой дружбе с графом Джироламо Риарио. Вместе они часто жаловались на поведение Медичи и, наконец, рассудили, что необходимо произвести во Флоренции переворот, который может кончиться удачей, если убить Лоренцо и Джулиано. К младшему Медичи Франческо испытывал особо лютую ненависть: может быть, предмет его воздыханий, прекрасная Примавера Руччелаи, слишком часто останавливала на Джулиано нежный взгляд.

В свой замысел заговорщики посвятили пизанского архиепископа Франческо Сальвиати. Прелат, связанный родством с домом Пацци, не был другом Медичи. Пиза, полностью зависимая от Флоренции, заслуживала духовного пастыря из правящего дома. После кончины предыдущего архиепископа Филиппо Медичи Лоренцо яростно возражал против назначения Сальвиати, хотя личной вражды к нему не испытывал, и предлагал папе Сиксту кандидатуру своего ставленника. Мстительный Сальвиати стал смертельным врагом Лоренцо.

Сальвиати, Пацци и Джироламо Риарио привлекли к заговору Джованни Монтесекко, папского кондотьера. Поначалу тот не желал принимать участие в таком недобром деле, но его убедили. Вовлекли в это преступление Бернардо Бандини и Наполеоне Францези, юношей сильных и смелых, многим обязанных Пацци. Папа и неаполитанский король Ферраите обещали заговору свою поддержку.

Сикст IV направил Лоренцо просьбу принять его внучатого племянника Риарио со свитой в прекрасном городе Флоренции. Правитель, неизменно дипломатичный, пошел навстречу святому отцу и решил оказать гостеприимство племяннику папы, 17-летнему кардиналу Рафаэлю Риарио как почетному гостю. Юноша учился в Пизанском университете на юриста. Лоренцо воспринял визит Риарио как предлог его дяди пойти на мировую и собирался после мессы устроить в честь него великолепное пиршество.

В огромном соборе Санта Мария дель Фьоре, называемом флорентийцами попросту Дуомо (собор), собралось большое общество: Лоренцо со своими друзьями и множество народу. Среди них затаились заговорщики, но в церкви не было Джулиано. А заговор основывался на уничтожении обоих братьев: убивэть одного из них было бессмысленно.

Пацци и Бернардо, которым было поручено расправиться с младшим Медичи, отправились за своей жертвой. В этот день Джулиано не собирался в церковь, отговариваясь нездоровьем и усталостью. Но заговорщики настаивали, приводя множество резонов. Нехотя оп уступил их настояниям. Ведя Джулиано в собор, они как бы в шутку тщательно ощупали свою будущую жертву на предмет наличия кирасы или иных приспособлений для защиты.

Лоренцо и Джулиано хорошо знали, как ожесточены против них Пацци, но были далеки от того, чтобы опасаться за свою жизнь. Поэтому они делали вид, что дружески расположены к ним. И это сочетание проницательности и слепоты сыграло роковую роль.

Во время службы убийцы стояли возле Лоренцо и Джулиано. В назначенный момент Бернардо нанес Джулиано коротким, специально для этого предназначенным, кинжалом удар в грудь. Джулиано, сделав несколько шагов, упал, и тогда на него кинулся Франческо Пацци, нанося удар за ударом, причем с такой яростью, что довольно сильно поранил себе ногу.

Еще двое заговорщиков-священников набросились на Лоренцо и нанесли ему несколько ударов, но лишь поранили горло; хлынула кровь. Франческо Нери[15] заслонил своим телом друга, и священник ударил его кинжалом в живот. Друзья Великолепного образовали вокруг пего заслон, защищая от приспешников Пацци и испанцев кардинальской свиты, и отступили к ризнице. Захлопнув дверь, Полициано успел повернуть в замке ключ. На случай, если кинжал священника был отравлен, Ридольфи отсосал кровь из раны Лоренцо. Тем временем весь город вооружился для спасения своего правителя.

Заговор Пацци не удался.

Старого Якопо Пацци забили камнями. Мальчишки долго таскали его обнаженный труп по городу, пока не сбросили в реку. Франческо, голого, истекающего кровью, повесили в одном из окон дворца для всеобщего обозрения. Секунду спустя за ним последовал архиепископ Сальвиати, который в последнее мгновение успел повернуться к сообщнику и то ли от непроизвольного сильнейшего спазма, то ли в приступе ярости впился зубами в плечо Франческо. Зрелище было ужасное.

Лоренцо был снисходительным правителем и совершил для города много добрых дел, но оп никогда не давал угаснуть людской ненависти к семейству Пацци.

Но и кардинал Риарио на всю жизнь запомнил перенесенный ужас, заточение и страх смерти. Много лет спустя, когда папой стал Джовашш, сын Лоренцо Медичи, Рафаэль Риарио готовил заговоры против него.

Лоренцо добился от Синьории конфискации имущества Пацци и других аристократов, причастных к заговору, осуждения, изгнания заговорщиков и вынесения около 400 смертных приговоров. На стенах Барджелло Сандро Боттичелли и другие художники написали фрески с изображением казненных (фрески были уничтожены в 1494 году во время изгнания Медичи).

После подавления заговора власть Великолепного во Флоренции стала безграничной.

Муж сестры Лоренцо, Гульельмо Пацци, укрылся в его доме, и сумел спастись благодаря своей непричастности к делу и из-за слез и молений своей супруги Бьянки. Но он был приговорен к изгнанию, а его двоюродных братьев, оставшихся в живых, заключили в темницу крепости Вольтерры. По другим сведениям, все мужские представители семьи Пацци старше двенадцати лет были умерщвлены.

Бьянка не последовала за мужем в изгнание.

Папские войска, сосредоточенные для оказания поддержки восставшей Флоренции, при известии о провале заговора повернули обратно.

Тем не менее Лоренцо отправил жену и детей в Пистойю, хорошо защищенный город, где их приютила родственная семья Панчатики. Затем перевел на виллу Кафаджоло — она была укреплена и находилась в укрепленной местности Муджелло.

Однако флорентийцы вынуждены были вернуть папе его племянника-кардинала и потеряли возможность диктовать свои условия.

Сикст и король Неаполя не получили желаемого посредством заговора и решили добиться этого войной.

Напрасно король Франции, герцогство Миланское и германский император заявляли понтифику[16] свое неудовольствие. Упрямый властный старик отлучил от власти

Лоренцо и весь состав Синьории, вменив им в вину все политические акты Флоренции, направленные против Святого престола и его сановников. Таким деянием он называл повешение Сальвиати. Сикст требовал личного извинепия властителя Флоренции и грозил ему войной с Неаполем.

Неаполитанское королевство, самое южное государство Италии, было при этом слабым и отсталым. Страной правил незаконный отпрыск Альфонса V Арагонского Фердинанд (Феррапте).

Ферранте Неаполитанский — один из самых жестоких и коварных правителей Европы. Он получил Неаполь по завещанию отца, хотя многие итальянские вельможи оспаривали его права. Ведь и его отец, великий Альфонс V, захватил корону Неаполя, отобрав ее у родственника французского королевского дома Рене Анжуйского[17]. Франция считала, что согласно международному праву и династическим канонам Неаполь принадлежит ей. Правда, в свое время бездетная и беспутная неаполитанская королева Жанна II, последняя представительница Анжуйской династии, усыновила Альфонса V и отписала ему королевство как какую-нибудь ферму или вотчину. Но потом она одумалась, расторгла этот постыдный договор и усыновила Людовика Анжуйского. Началась война между приемными сыновьями королевы — испанцем и французом, — но решительного успеха никто из них не добился. К тому же у Людовика скоро закончились деньги, и он вынужден был заключить мир. Он умер за три месяца до смерти королевы, которая успела назначить своим наследником его сына Рене Анжуйского. Рене носил титул короля Неаполя, но постоянно жил в Провансе, а Альфонс V реально правил королевством и передал его по наследству своему сыну.

Ферранте был жесток от природы, а необходимость постоянно защищать свои права с мечом в руках сделала его и вовсе безжалостным. Он покровительствовал ремеслам и торговле, не был чужд культуре и привечал людей искусства — тех, кто не боялся в один прекрасный день стать экспонатом коллекции короля. Ферранте приказывал убивать своих врагов и просто неугодных, а затем делать из их тел чучела. В отведенной под эту коллекцию комнате король любил обедать в окружении своих мертвых врагов, ведя с ними долгие беседы. По праздникам слуги наряжали чучела в богатые одежды. Всего таких собеседников было 49, и окружающие с ужасом думали о том, что Ферранте вскоре захочет округлить свою коллекцию.

Однако во всем остальном он проявлял редкое здравомыслие и исключительные дипломатические способности.

Неаполитанское королевство на юге Италии оставалось яблоком раздора для европейских королевств и итальянских государств.

Зная, что Флоренции помогает только Милан, король Ферранте стал чинить регентше такие препятствия, чтобы она не думала о чужих делах, а пыталась поправить свои собственные.

Граждане сохраняли верность Медичи, но в военном отношении папа и Неаполь сильно потеснили их. За два года войны враги продвинулись далеко в тосканские земли. Однако Лоренцо жил и дышал местью и упорно продолжал преследование оставшихся в живых врагов. Бернардо ди Бандино, убийца Джулиано, бежал в Константинополь. Он думал, что там его не достанет рука мстительного правителя Флоренции, но Мухаммед II выдал его Лоренцо. Бандино был повешен; Джованни де Монтесекко после длительного следствия — обезглавлен.

В 1480 году Лоренцо предпринял свою знаменитую поездку в Неаполь для примирения с королем Ферранте. Обаяние и ум помогли заключить мир с Неаполитанским королевством. Он сумел его убедить, что твердая власть дружественно настроенных Медичи во Флоренции выгоднее, чем зависящее от колеблющегося настроения народных масс республиканское правление. Неаполь заключил с Флоренцией дружеское соглашение. Потеряв союзника, папа вынужден был пойти на уступки.

Авторитет Лоренцо поднялся после этого на необычайную высоту.

Старый мост служил домом для дубильщиков и красильщиков, которые сбрасывали ядовитые отходы прямо в реку Арно. Лоренцо воспротивился такому порядку. В результате река почти совсем очистилась, а дубильщики и красильщики теперь работали в специально отведенном для них районе города.

Городскую бедноту Великолепный привлекал беспрестанными праздниками и бесплатной раздачей пищи. Он взял на себя обязанности своей матери Лукреции, которую во Флоренции называли «приютом всех несчастных». Она скончалась после тяжелой болезни весной 1482 года. Печаль Лоренцо не поддавалась описанию. Уже по прошествии некоторого времени он признавался в письме одной из просвещенных женщин Италии: «Я испытываю страшное горе, потерял я не просто мать, а единственное убежище от неприятностей и вдохновительницу всех моих начинаний». И долго, до самой своей кончины, правитель скорбел: «Лишь вспомню о ней — разрывается сердце».

Но надо было жить, управлять своим обширным «хозяйством», поддерживать престиж фамилии, оказывать покровительство людям искусства.

На вилле Кареджи принимали приезжавших к нему на поклон итальянских вельмож и правителей небольших стран Европы. Ему присылали богатые дары из отдаленных стран Востока: в числе роскошных даров от султана были жираф и ручной лев. В городе его боготворили. Он же старался блеском своего двора удержать расположение сограждан, доказать, что он сам и дом Медичи необходимы Флоренции.

Лоренцо Великолепный вслед за Козимо Старым полагал, что для чести и блага страны художники нужней чиновников и полководцев, окружал их большей пышностью, чем своих придворных, и предоставлял им полную свободу работать, не зная никаких забот.

Странно, что Лоренцо не отдал должного исключительному дарованию Леонардо да Винчи. Известная проницательность Великолепного на этот раз изменила ему. Он не дорожил талантом Леонардо, предпочитая ему других художников, и с легкостью отпустил гения ко двору Миланского герцога. Правда, ходили слухи, что Синьория получила донос[18] от некоего молодого натурщика на противоестественные склонности Леонардо и еще трех человек, и правитель предпочел отправить его в Милан, удалив художника из Флоренции, чтобы не давать хода обвинению в содомии.

Леонардо да Винчи (1452–1519), обычно причисляемый к кругу гуманистов, на самом деле к этой группе не принадлежал и даже с некоторым предубеждением относился к их схоластической учености.

Он выступал решительным противником умозрительной книжной науки, бесплодного философствования о таких «великих проблемах», как Божество, Душа, Разум и пр.; он считал лишенным ценности созерцательное знание, не соединяющее мысль с действием, не подтверждающее теорию практикой. Отвлеченное мышление, не опирающееся на опыт, — утверждал он, — не может быть плодотворным. Только опыт открывает путь к познанию законов природы, но в конечном итоге они познаются разумом, ибо сама природа устроена разумно. Посредником между опытом и знанием стоит математика, отражающая и раскрывающая рациональный порядок вещей — символ божественного их происхождения. Лишь в этом Леонардо приближался к платоновскому направлению в гуманизме и идеям Марсилио Фичино.

Между тем очарование личности Леонардо было неоспоримым. Д. Вазари пишет о редком сочетании красоты, грации и гения, «благодаря которому к чему бы ни обращался такой человек, каждое его действие оказывается таким божественным, оставляя всех далеко позади, и вполне очевидно, что это должно быть нечто дарованное Богом, а не приобретенное посредством искусства». Таким, продолжает он, был Леонардо, который кроме телесной красоты, которая никогда не сможет быть оценена в достаточной мере, обладал бесконечным изяществом во всех своих действиях: и таков был его талант, что он мог постичь любой предмет, сколь бы сложным он ни был, сконцентрировав на нем свое внимание. Его физическая сила соответствовала его искусству, и было нечто величественное, даже королевское во всем облике этого человека.

Теперь этот волшебник, гений, чарователь, актер и астролог отправился в герцогство Миланское.