Стратегии счастливых пар

Но жизнь продолжалась, и он включился в борьбу за новые высоты в литературе. К удивлению многих этот солидный, уважаемый всеми господин и маститый исследователь возможностей разума весьма активно занимался своим физическим состоянием. Бокс, крикет, верховая езда с женой – вот далеко не полный перечень средств, с помощью которых он намеревался отодвинуть старость. В пятьдесят четыре года он даже выступал в любительских соревнованиях по боксу, заняв третье место. Артур Конан Дойль отдавал себе отчет, что счастливая пара будет оставаться таковой при условии, что каждый из двоих останется воином и своими напряженными усилиями будет каждый день отвоевывать счастье. Он сражался за то, чтобы их совместная жизнь преждевременно не покрылась плесенью обыденности, и отменная физическая форма мужчины, несомненно, играла в этом далеко не последнюю роль. Жена отвечала ему неизменным вниманием, кстати также поддерживая себя в высоком тонусе. Но краеугольным камнем их отношений оставалась ее искренняя глубокая заинтересованность его деятельностью. Он рассказывал жене обо всем, что пишет и о чем собирается писать, и ее участие в круговороте литературных событий являлось вовсе не вынужденным присутствием сторонника, а оживленным диалогом человека, досконально знающего, о чем идет речь. Как и ожидал Артур Конан Дойль, вместе они составляли самодостаточный союз. Им никто не был нужен.

Если, отправляясь в путешествие с Туи, скажем, в Египет, он был вынужден брать с собой еще и сестру – на всякий случай, для поддержки болезненной супруги, – то вдвоем с Лекки они не нуждались в ком бы то ни было. Всякий, кто рискнул бы навязаться им в компанию, ощутил бы себя лишним, мешающим их динамичным, порой даже несколько экзальтированным отношениям. Как бы ни была сильна горечь, порожденная уходом Луизы, с Лекки они составляли чудесную пару, которой можно было любоваться на любом отрезке их совместной жизни. Вместе они совершили немало занимательных путешествий, наиболее запоминающимися из которых оказались совместные поездки в Соединенные Штаты Америки, Австралию и Африку. Немаловажным штрихом к портрету семьи может стать упоминание о том, что в двух последних путешествиях его сопровождала не только жена, но и дети.

Все исследователи об отцовских качествах Артура Конан Дойля говорили не без тревоги: он был не только строг, но порою нелогичен во вспышках нравоучительного гнева. Тем не менее климат в большом доме был достаточно мягким, а дети, хотя и относились к отцу с таким же почтением, как относятся к стихийному бедствию, любили его. По всей видимости, и в отцовской грозности, и в отношении Конан Дойля к политическим событиям повинны все те же принципы. Он потерял старшего сына и младшего брата, которых безмерно любил. Но это нисколько не изменило его породы, не изогнуло твердый стержень внутри его жестко сформированного разума, не разрушило крепости принципов, которую он долгими годами выстраивал в своей голове.

Артур Конан Дойль неохотно, в основном по настоянию матери, принял рыцарский титул. Общее же отношение к формальным званиям у писателя оставалось амбивалентным. Тем не менее все его принципы никак не мешали прочной духовной связи с женой. Удивительный факт: писатель включился в общественную борьбу за счастливые браки, выступая за реформу бракоразводных законов. Кому, как не ему, прошедшему тернистый путь от хорошей, но все же заурядной семьи, до беспредельно счастливого брака, было знать о подводных течениях и шероховатостях внутри брачных союзов своего времени. В значительной степени к таким шагам его подталкивало чувство ответственности за собственных детей. Когда-то он, старший сын в семействе, беспокоился за судьбы брата и сестер, а теперь, на закате жизни, будущее детей становилось едва ли не основным вопросом его внутрисемейной активности. Но и в этом не было перекосов: когда известному писателю и его жене предложили посетить Америку и Канаду, дети не стали камнем преткновения, хотя их младшей дочери в то время было всего полтора года. Развитие собственных личностей и продвижение семейного брэнда на планетарном уровне казалось супругам гораздо более важным делом, чем ежедневные нравоучения потомству. Фактически они воспитывали детей путем создания определенных контуров семейной модели, предлагая прежде всего собственный пример, полагаясь в оценке больше на свои поступки и достижения, нежели на красивые поучительные слова. Так же они относились и друг к другу, доверяя, поддерживая, защищая.

Стабильность и ровный характер отношений этих двух людей оказался тем более важным, что и ко времени наивысшего пика всемирной писательской славы Артур Конан Дойль не обрел собственной духовной философии. С таким выводом Джона Диксона Карра нельзя не согласиться, ибо, держа в плену своих произведений весь читающий мир, Конан Дойль оперировал совершенными умозаключениями, безупречным построением сюжетов, сбивающей с ног логикой, но не жизненной концепцией, которую читатель мог бы взять на вооружение. Он не был философом, но шел к этому медленным черепашьим шагом, обнаружив, что в преклонном возрасте стал ярым приверженцем спиритизма. Тут уже Джин продемонстрировала способность оградить мужа от острых языков, не только поддержав его, но и заставив себя поверить в таинство мистических обрядов.

Те, кто знакомился с жизнью этой замечательной семьи, не мог не отметить эмоциональности отношений мужа и жены, их неиссякаемых чувств друг к другу и желания эти чувства проявлять. Чем сложнее оказывались жизненные штормы для всего окружающего мира, чем яростнее бушевали войны и болезни, тем больше внимания они уделяли друг другу. В напряженные, темные для нации дни они превращались в единую сжатую и настороженную силу, предназначенную для поддержки любви и семьи. Вряд ли кто-нибудь усомнится в том, что эти люди научились любить друг друга. Являясь в течение всей жизни неутомимым литературным тружеником, Артур Конан Дойль остался в памяти потомков еще и упорным возделывателем нивы любви, которая одарила его несравненным цветением, потоками успокоительного света и могучим действием космической энергии. До последнего дня отца семейства не покидало ощущение пьянящего счастья, и он ушел из этого мира со счастливой детской улыбкой на устах, подобно младенцу, только пришедшему в мир. До последней секунды его руки находились в руках жены и сына, а последние слова были обращены к неутомимой спутнице жизни, которую он, умирающий, ласково назвал лучшей из сиделок…

Сенека Младший и Паулина Помпея

Удалиться от шумного света и создать вокруг себя, в себе – железное кольцо покоя.

Сенека

Я указал тебе на то, что могло бы примерить тебя с жизнью, но ты предпочитаешь благородную смерть; не стану завидовать возвышенности твоего деяния. Пусть мы с равным мужеством и равною твердостью расстанемся с жизнью, но в твоем конце больше величия.

Публий Корнелий Тацит. Последние слова Сенеки, обращенные к жене, которая пожелала умереть вместе с ним

Пожалуй, Сенека и Паулина, как ни одна другая пара в истории, прославили свою жизнь смертью. Их союз, прерванный вынужденным самоубийством философа, был согрет любовью, замешанной на глубоком духовном единении и бесконечной жажде познания своей истинной природы. Их любовь может быть названа лебединой. Связь знаменитого поборника великих истин, могущественного чиновника и красиво стареющего мужчины с молодой женщиной совершенно новой формации в глазах представителей свободолюбивого римского общества была необычной, как будто окруженной ослепляющим светом божественной ауры. Даже по прошествии двух тысяч лет эта пара кажется крайне необычной для усыхающего, погибающего общества их современников. В своей отстраненности от мира она была пронизана каким-то сакральным духом, знаковым свидетельством принадлежности к тонкому и более чуткому миру, непостижимому и скрытому от непосвященных. Словно допущенные к священной тайне любви, эти двое возвышались среди хаоса, будто два полупрозрачных астральных тела, недостижимых и сияющих, и это была только их заслуга. Конечно, так было не всегда, ибо отдельный человек, даже стоящий на верхней ступени иерархической лестницы власти, не может оказаться полностью освобожденным от влияния этой самой власти. «Обладающий чем-то находится во власти того, чем он обладает» – это изречение Ницше как нельзя лучше подходит к жизни античного философа, который много знал о человеческой двойственности. И все же Сенека и его жена, если можно так выразиться, поймали волну, на гребне которой пребывали до смертного часа. Почти три десятка лет вместе, по одной исторической версии, или около шестнадцати лет, по другой, Сенека и Паулина демонстрировали по отношению друг к другу редкую для того времени заботу, нежность, уважение. Это была дружба равных. Они научились не замечать грязи вокруг, игнорируя повсеместные раздражители блуда, пошлости и агрессии в податливой человеческой душе. Каждый из них старался дать партнеру то, чего ему недоставало, оба они сумели дополнить друг друга, и не только их смерть, но и жизнь достойна искреннего восхищения сменяющихся поколений. Перефразируя Якова Буркхарда, можно с полным основанием заявить, что эта семья представляет собой отчетливый пример величия отношений мужчины и женщины, ибо выходит далеко за рамки индивидуального.

Консервативная среда в преломлении нового времени

Противоречивость личности одного из самых именитых философов древности лишь подчеркивает дуалистичность самой человеческой природы, саркастически намекая на сложность безоговорочного следования правилам, в которых содержится несомненная польза для человека, и на чисто земное бессилие решительно отказаться от искусительного яда соблазнов. Пьер Грималь считает Сенеку «цельным образом», тогда как Вил Дюрант усматривал в нем «позерство и непоследовательность». И каждый из крупных исследователей его личности приводит неоспоримые аргументы в защиту своей правоты. Однако правда, как всегда, находится где-то посредине. Будучи апологетом умиротворения и аскетизма во всех сферах жизни, Сенека Младший не сумел избежать вовлечения в большую политику, позволил тирану использовать свои недюжинные дарования и без преувеличения выдающиеся знания человеческой природы. Не смог этот удивительный духовный аскет отказаться от накопительства (хотя и не прилагал к этому особых усилий, а само богатство не имело чрезвычайной ценности в его глазах), и даже уже принятое вегетарианство вскоре отверг, сохранив, правда, умеренность в еде и питье. Некоторые античные авторы приписывают Сенеке и сексуальную невоздержанность, по меньшей мере в молодые годы. Таким образом, Сенека предстает перед нами вовсе как не великий мессия, окутанный божественным светом, а как человек со множеством разнообразных слабостей и даже пороков, который все же осознанно и последовательно боролся с собой, двигаясь по пути нравственного очищения и личностного совершенствования. Своей собственной судьбой – а смерть его, несомненно, стала прямым следствием ранее дозволенных слабостей – Сенека Младший, как никто иной, продемонстрировал свою принадлежность к колеблющемуся роду человеческому. Вечно сомневающемуся, спотыкающемуся о собственные пороки, однако стремящемуся к самосовершенствованию, ищущему покаяния и новых путей развития, созидания – во имя самосохранения и самовыражения. Его жизненный путь – будто сквозь заросли и таежные буреломы, – его противостояние собственным слабостям напоминают усилия другого такого же непримиримого поборника самосовершенствования – Льва Толстого. Оба они лишь в конце жизни пришли к поразительному взаимопониманию с Природой и согласию с внутренним «я». Но Сенеке, в отличие от Толстого, явно удалась еще одна грань жизни – семейная. И именно в этом контексте его незыблемые семейные устои наряду с множеством других психологических изменений стали, с одной стороны, свидетельством духовного роста и нового воплощения личности, а с другой – ярким признаком влияния неординарной женщины на творческую натуру ищущего мужчины. В истории он был падшим ангелом, которого к смертному часу настигло великое озарение, заставившее взмыть ввысь и застыть там мерцающей, никогда не гаснущей звездой. И роль в этой трансформации сознания его спутницы, стоящей в тени истории, гораздо большая, нежели может показаться на первый взгляд.

Будучи выходцем из сословия римских всадников, которое, являясь мускулами империи, неуклонно стремилось к расширению своего влияния, Сенека Младший с детства почти неосознанно и удивительно легко напитывался всеми достижениями римской культуры, словно росток, купающийся в лучах солнца. Информация, которую он с восторгом познающего мир пришельца черпал от заботливых родителей и приветливого окружения, с первых лет жизни убеждала его в том, что он не просто замечательный, а даже исключительный ребенок. Оранжерейная обстановка в семье благоприятствовала развитию активно действующего интеллекта и вполне устойчивой психики, лишенной как плаксивой сентиментальности и поэтической чувствительности, так и излишнего стремления к жестокости, свойственного мужчинам его времени. Несмотря на переезд с отцом и теткой в Рим еще в раннем возрасте, семья сохранила все свои традиции, и прежде всего в вопросах образования. Великолепное обучение у «грамматика», оставившее немало добрых воспоминаний, мотивированные акценты на лучших произведениях литературы и философию дали обильные всходы. Наконец, сказывалось и влияние родного отца, известного среди современников оратора, прославившегося популярными учебниками по ораторскому искусству и утверждавшего, что красноречие удваивает силы обученного говорить. Этот набор знаний позволил Сенеке Младшему сделать в Вечном городе сногсшибательную карьеру.

Нельзя не отметить, что Сенека взрослел в то двусмысленное время, когда стремившийся уйти из жизни праведником император Август повел непримиримую борьбу за спасение нравственности. Это был довольно смутный для формирующегося разума час, когда получившие невиданную свободу женщины либо стремились употребить ее тотчас для приобретения власти над мужчинами, либо уходили с головой в мужской мир достижений – науку, юриспруденцию, литературу. Первое если не случалось гораздо чаще, то производило более эффектные сотрясения душного римского воздуха. И суровые решения Августа отправить в изгнание за откровенный и шокирующий разврат сначала свою родную дочь, а затем и родную внучку послужили громкими скандальными свидетельствами лавинообразного падения нравов. Но это также было время усердных попыток непримиримой борьбы за прежние ценности, уже теряющие власть над обществом. С одной стороны, в городе ощущался захватывающий дух вседозволенности, с другой – нравственное воспитание все еще опиралось на героические образы соотечественников, таких как Муций Сцевола или Катон, оставившие по себе величественную память.

И все же цепная реакция грехопадения при Августе еще не накрыла все общество, и Сенека со своим «периферийным мировоззрением» не только оказался приверженцем популярного в те годы «нравственного» мистика Сотиона, но и демонстрировал впечатляющее стремление к совершенствованию личности. Эти понятия возымели власть над ним, и до конца жизни самоактуализацию и развитие личности Сенека считал главными задачами любого обитателя земли. Несмотря на то что его старший брат Новат, скорее всего под давлением амбициозного родителя, уверенно двинулся на баррикады политических достижений, юный Сенека тогда мало оглядывался на рвущуюся в политику молодежь. Более того, чтобы приобщиться к высоким культурным ценностям, он гораздо чаще своих молодых современников приносил в жертву плотские желания, ставя превыше всего творческие достижения и сознательно, усилием воли нащупывая иные пути самовыражения. Этому способствовало и слабое здоровье непримиримого искателя приключений, толкавшее его на поиск иных способов самовыражения. Историки оставили любопытное упоминание о свойственном Сенеке самоподавлении и волевом воздействии на отчаянно требующее пищи либидо: по вечерам он обязательно припоминал события прошедшего дня, мысленно бичуя себя за поступки, кажущиеся недостойными избранной роли праведника. Вообще, философы оказали на формирование Сенеки гораздо большее влияние, чем отец и старший брат. Известна и его тихая конфронтация с отцом по поводу философии, которую родитель недолюбливал за отвлеченность, отрыв от практической жизни с ее вечной борьбой за власть. Прославленный ритор упорно подталкивал и среднего сына к подобной карьере, среди прочего сделав из него одного из лучших ораторов Рима.

Очевидно, немаловажным естественным «стимулятором» в формировании неординарного представления о жизни стало резкое ухудшение здоровья этого уже тогда непохожего на большинство сверстников молодого человека, сопровождающееся такой ужасной депрессией, что он даже «подумывал о самоубийстве». Постоянные простуды с высокой температурой вынудили родственников принять компромиссное решение об его отъезде на несколько лет в Египет, несмотря на то что возраст уже позволял ему бороться за место в сенате. Это было тем более обидно отцу, если принять во внимание тот факт, что родная сестра его жены вышла замуж за отпрыска всесильного в те времена префекта гвардии Сеяна. Итак, неоперившийся карьерист, несформировавшийся исследователь, не определивший еще собственного направления в жизни, Сенека чувствовал себя потерянным и лишенным мирских удовольствий; его не покидало тревожное ощущение, что он находится на пыльной обочине жизни. Но именно болезнь сделала Сенеку «вещью в себе», придала духовные силы, заставила произвести глубокую инвентаризацию ценностей и стать чутким к своему внутреннему голосу. Посещение Египта, этой колыбели многих религиозных идей, вкупе с озабоченностью здоровьем, явно оказало свое благотворное влияние на психику молодого искателя своего места под солнцем, закалив его воззрения и прояснив философскую концепцию.

Следует также сказать несколько слов о заметном разрыве между собственными представлениями молодого Сенеки о жизни и реальным состоянием дел. С одной стороны, обласканный всеобщим вниманием и родительской любовью, он порой казался себе удручающе несчастным и жаждал постоянной материнской заботы, даже в тридцать лет все еще чувствуя себя несамостоятельным великовозрастным ребенком своих светских родителей, имеющих весьма устойчивое положение в обществе и непререкаемый авторитет. С другой – болезнь пусть временно, но отвела его взоры от мирской суеты, стимулировала развитие ироничного отношения к бытию при сохранении известной впечатлительности. Неравнодушный к символам и знакам, он проявил необычную страсть к наблюдению за природой, пытаясь соизмерить могущественную свободу ее явлений со своими исключительно человеческими тревогами. Это время сыграло ключевую роль в формировании его мировоззрения, уже освобожденного от наставлений учителей-философов. Но даже в Египте Сенека находился под тайной опекой могущественной тетки, жены префекта этой провинции Гая Галерия. К слову, именно этой скромной, абсолютно лишенной тщеславия женщине позже Сенека будет обязан возвращению в эпицентр светского общества и вхождению во власть. «Несмотря на легкость египетских нравов, жена его сохранила безупречную репутацию и среди блеска и роскоши южных городов вела уединенную, замкнутую жизнь. Она потеряла своего мужа трагическим образом во время морского путешествия, но ни за что не хотела расстаться с его телом и, несмотря на бурю, подвергаясь опасностям, перевезла любимый прах в Рим, где впоследствии поселилась и сама, и была одной из уважаемых женщин в столице» – так описал сестру матери Сенеки один из его биографов Платон Краснов, и нет никакого сомнения, что этот образ, вместе с обликом бесконечно близкой ему матери, сформировал у будущего титана эпохи его индивидуальное представление о женщине. Именно такую женщину он будет искать для того, чтобы пройти с ней рука об руку земной путь.

Благодаря проведенной теткой тайной работе в среде влиятельных римских политиков, он снова не испытал никаких трудностей, войдя в эту среду плавно, как горячий нож входит в масло. Таким образом, приобретающий уверенность и политическую привлекательность Сенека в очередной раз столкнулся со слишком заметной ролью женщин в его жизни и становлении, что навсегда отпечаталось в его подсознании. Женщина с ее гибкостью и всеобъемлющим взглядом на окружающий мир в его восприятии становилась не просто подругой, а непременным участником всей жизненной игры, неотъемлемым членом экипажа под названием «семья», способным выполнять такие функции, которые порой неподвластны прямолинейным мужчинам. Нетипичное для мужчин того времени общение с матерью и теткой среди прочего сформировало в тридцатилетием Сенеке желание найти в супруге подобие матери, женщину, которая будет символизировать не столько безудержную страсть, сколько неиссякаемую заботу и одобрение его начинаний. Сильные женщины, находящиеся под эгидой императорской власти, посеяли зерна уверенности в молодом разуме, но для появления на свет философа Сенеки, с усмешкой пророка взирающего и на цезарей, и на рабов, в его жизнь должны были войти и другие женщины. Таким образом, из житницы империи он возвратился в Рим заметно изменившимся и уверенным, осознающим, что ему надо и как достичь этой цели.

Не вызывает также сомнения, что Сенека интуитивно и даже несколько наивно намеревался копировать брак своих родителей, который служил для него образцом для подражания. Кажется, именно отцовская модель привела его к несколько необычной форме взаимоотношений в семье, когда женщина, как в былые времена расцвета культуры этрусков, была свободной и непринужденной, принимала участие во всех его делах, оставаясь истинной подругой мужчины и на семейном ложе, и при обсуждении судьбоносных решений. Безупречные отношения родителей Сенеки, страстная любовь при очень ощутимой разнице в возрасте (историки говорят о чрезвычайно раннем замужестве его матери Гельвии, которая как минимум на два, а может, и на три десятка лет была моложе Сенеки Старшего), наконец, три успешных сына – впечатляющий результат семейной модели родителей. Существующие упоминания Сенеки о любви своих родителей, и особенно о любви матери к отцу (например, в его работе «Утешение к Гельвии»), также представляются неслучайными. Подсознательно Сенека жаждал таких же глубоких отношений и в своей собственной семье, стремясь повторить такое построение взаимодополняющих ролей. Да и сам он не удержался от отцовской идеи прославить род государственной или иной общественно значимой деятельностью. Уважение родительских традиций, таким образом, оказывается очень хорошим подспорьем для строительства собственного семейного здания. Косвенным подтверждением следования родительским ориентирам могут послужить семьи братьев Сенеки. И у Новата, и у Мелы были замечательные семьи, они переняли у родителей безупречные правила совместной жизни и воспитания потомства.

Хотя о спутнице жизни Сенеки Младшего Помпее Паулине можно судить преимущественно по различным обрывкам фраз, редким упоминаниям античных авторов и самого философа, она являла собой весьма ярко выраженный и цельный образ сильной женщины с устойчивыми нравственными принципами. Сам Сенека не раз удовлетворенно подчеркивал ее многочисленные добродетели, из которых выделяются сдержанность и почти хрестоматийная, близкая к материнской заботливость. При этом незаурядность Паулины проявлялась уже в том, что наряду с очень небольшим числом представительниц элегантного пола ее охотно принимали в неформальный клуб мужчин-интеллектуалов, ведущих серьезные философские беседы и дискуссии относительно развития общества. Подобно древнегреческой гетере, она обладала блестящим умом и способностью к парадоксальным суждениям, что при утонченной красоте делало ее украшением любого собрания представителей столичной элиты. Согласно большинству исторических справок, девушка приходилась сестрой одному из немногих близких друзей Сенеки, Помпею Паулину, который сначала был командующим римскими легионами в Нижней Германии, а затем ведал продовольственным снабжением Рима. Этот незаурядный человек слыл одним из честнейших людей Вечного города. А его сестру, легендарную спутницу жизни философа, античные авторы рисуют изящной, проницательной аристократкой, продуктом высшего общества Рима, не зараженным смертельным вирусом распада принципов. Она взирала на разлагающееся общество как будто с высоты птичьего полета, сохраняя в душе чистые помыслы и оберегая окружающих ее людей. Она не могла не очаровать этого философствующего литератора, знатока темных сторон человеческой души, набирающего в римском обществе политический вес, приобретающего завидную известность и все более активно участвующего в политической жизни. Но и сама она не могла противиться безудержной энергии его тонкой и непростой натуры. И если он был глубоким мыслителем, харизматичным жрецом интеллекта, то она стала его ангелом – хранителем.

Сила семьи и «интеллектуальный эротизм» Сенеки

Вся жизнь Сенеки Младшего являет собой этапы честной и удивительно откровенной борьбы с собой, с тем упрямым животным, которое упрятано внутри его естества. И эта борьба потому и подкупает, вызывая уважение, что, во-первых, Сенека не стыдится ее, а во-вторых, пусть с минимальным перевесом, но все-таки одерживает победу над своими худшими устремлениями. Усилия воли философа в значительной степени направлены на обозначение совершенных граней взаимоотношений мужчины и женщины, все это он пропускает через себя, как сквозь интеллектуальный фильтр времени. Наблюдая за безмолвным, но необратимым падением института брака, который еще при благочинном Августе слыл непоколебимым, подобным неприступной крепости, Сенека превратился в одного из первых порицателей набирающего в Риме обороты семейного фарисейства и невероятного цинизма. Возможно, несколько неожиданно для современников он начал выступать за такой союз мужчины и женщины, который является плодом истинной любви. Он то с разящей иронией, то с надрывной горечью говорит о женитьбе «с целью родить детей», «чтобы иметь опору в старости или чтобы получить наследников». В то время, когда интимная распущенность женщин становится едва ли не повсеместной, Сенека «неожиданно» восхищается матерью, воспевая ее приверженность старым добрым традициям. «Ты не присоединилась к большинству женщин и избежала величайшего зла нашего века, порочности», – написал благодарный сын в своем произведении-воззвании «К Гельвии». Тут можно усмотреть не только моделирование будущей собственной семьи, но и нескончаемую внутреннюю борьбу, обжигающую и воспламеняющую мыслителя: он жаждет быть лучше, чем есть, но, по-видимому, это ему не всегда удается. Как блуждающий странник, он спотыкается и падает, но тут же поднимается, с надеждой взирая ввысь и не глядя под ноги – из боязни не справиться с собой. В его поведении немало свидетельств стоического вытеснения тайных желаний и тяжелых последствий этой внушительной душевной баталии для смятенного разума. Главное в его борьбе – святая тяга к свету, желание уйти от пороков. Он с гневом набрасывается на женщин, падких на новую моду использовать легкие изысканные ткани для того, чтобы их туники были воздушными и соблазнительными. В этом явно проскальзывает злость на себя самого, с трудом отвергающего витающие в атмосфере все более сильные раздражители сексуальных желаний. Иногда Сенека, наоборот, рисует в своих драмах слишком откровенные эротические сцены, то ли пытаясь обрести большее число поклонников, то ли таким образом сублимируя свои собственные ненасытные ощущения. Он более всего чтит разум, но постоянно борется с плотью, как простой обыватель, жаждущий телесных наслаждений. И напряженное подавление либидо для Сенеки порой очень болезненно. Он ищет нравственную спутницу жизни, но его воображение постоянно беспокоят женщины, склонные к вольностям.

Забегая вперед, можно сказать, что самым ярким признаком подавления сексуальных импульсов у Сенеки стало тихое поощрение блудливых порывов своего ученика Нерона. Он как будто намеревался продемонстрировать обществу современников, куда может завести разнузданность и невоздержанность одного, потерявшего стыд и страх перед наказанием, человека. Но с другой стороны, не было ли в этом поведении Сенеки проявления симбиоза интеллектуального и сексуального вуайеризма? Не случайно серьезные современные исследователи, такие как, например, Отто Кифер, считают Сенеку, при всей его утонченности и начитанности, «безвольным гедонистом», пользующимся единственным девизом: «Живи и дай жить другим». И все же на деле Сенека всегда оставался гуманистом; если он и не останавливал за руку быстро взрослевшего Нерона, то лишь по одной причине – мудрец слишком хорошо осознавал бесполезность такого противодействия. Зато даже Тацит, которого трудно упрекнуть в излишних симпатиях к Сенеке, отмечал в «Анналах», что префект претория Афраний Бурр и Анней Сенека как наставники юного императора единодушно препятствовали убийствам Нероном своих многочисленных родственников. Несомненно, что эта глубоко укоренившаяся душевная мягкость и способность к высоким чувствам роднит Сенеку со своей супругой, объединяет их и формирует общее для семьи отношение к происходящему. Хотя, конечно, природная гибкость и склонность философствующего чиновника искать компромиссы сослужили ему и плохую службу, например когда по просьбе Нерона Сенека написал письмо о том, что мать императора Агриппина планирует покушение на жизнь сына-императора. Пожалуй, это самое темное и маслянистое, абсолютно невыводимое пятно на его репутации, свидетельствующее прежде всего о том, что вхождение во власть и последующая борьба за нее иногда лишает человека не только присущей ему логики, но и благородства, унаследованного от родителей. Кажется, впоследствии перебродившее сознание Сенеки сумело очиститься, и надо сказать, опять в этой регенерации разума не обошлось без женщины, его верной спутницы, которая, как магический абсорбент, удаляла грязь с его натуры и поддерживала его лучшие чувства. Неслучайно к ее словам мыслитель был поразительно чуток.

Все изложенное выше вовсе не является попыткой критиковать противоречивую жизнь выдающегося философа, в отношении которого в истории уживаются совершенно полярные мнения. Внутренний мир Сенеки, и особенно проявления его воли к красоте, его стремление к любви, станут гораздо понятнее после представления всего спектра присущих ему качеств. Слабости Сенеки объясняют, какие надежды он возлагал на брак и какую роль в конечном итоге в его борьбе с самим собой сыграло появление в его жизни Паулины. Хотя проанализировать личность самой Паулины более сложно: достоверных данных о ней очень мало. Но усматриваются в союзе вышедшего из провинции мыслителя и дочери именитого римского аристократа очевидные вещи. Во-первых, как было отмечено, Сенека невольно пытался скопировать брак своих родителей, к чему он, очевидно, шел из-за неотвратимой зависимости воззрений. Во-вторых, в лице Паулины он нашел высоконравственную женщину, резко контрастирующую с оголтелой римской молодежью, такой падкой на наслаждения. Более того, кажется, нравственные качества подруги жизни Сенеки оказались столь высокими, что удивительным образом влияли и на него самого, заставляя меньше колебаться при выборе добрых поступков и больше избегать злых. Скиталец по подвалам низменных человеческих ощущений, он стремился к духовности Паулины как к защите, найдя в жене предохранитель от невольного срабатывания собственного несовершенного механизма. История умалчивает о том, были ли такие осечки в жизни Сенеки; важнее, в конце концов, тот факт, что он признавал их возможность, но с Паулиной чувствовал себя сильнее любых обстоятельств. Наконец, Сенека с удовольствием и духовным трепетом обнаружил в своей избраннице множество подтверждений недюжинного женского ума, той смеси остроты характера, многослойного интеллекта и юмора, в котором он сам нуждался. Могучий, но после болезни юности с явной ипохондрической прожилкой интеллект Сенеки должен был «питаться» адекватными собеседниками, непохожими на уставших от разврата и обжорства, глуповатых придворных Клавдия и Нерона. Кажется, даже законодатель мод Рима, неисправимый и утонченный развратник Петроний не мог бы составить Сенеке компанию, когда он желал освободить себя от несносной и все более тяготившей его маски тайного правителя Рима, серого кардинала при Нероне, которому больше всего хотелось навсегда оставить суету власти, предпочтя ей гармонию семейной атмосферы.

И этот баланс пошатнувшегося душевного равновесия могла восстановить только Паулина, его любимая женщина и лучшая собеседница в том весьма ограниченном кругу избранных отшельников, с которыми мог позволить себе непринужденно общаться этот властитель дум, вынужденный покоряться обстоятельствам.

Нельзя не заметить, что Сенека Младший являлся демонстративно-рельефной, возможно даже чрезмерно воинственной и эпатажной личностью, отнюдь не лишенной несколько наигранного апломба. Своей колоритной, вызывающей симпатии большой аудитории публичностью он порой не только раздражал многих сильных мира сего, но и явно мешал некоторым амбициозным политикам в их наивном рвении и стремлении к вершинам власти. И если период бесчинств уродливого Тиберия вихрем пронесся мимо него, то слишком изменчивые настроения беспощадного в своем сумасшествии Калигулы и особенно ненависть принцепса ко всем тем, кто был искуснее, привлекательнее и влиятельнее, не могли обойти стороной Сенеку, ставшего модным и авторитетным. Философ, сочинивший великолепное «Утешение к Марцию», вызвал зависть артиста в императорской тоге. Дион Кассий даже описывает историю, когда в отместку за восторженные оценки речи Сенеки в сенате Калигула намеревался расправиться с ним, и только ловкое вмешательство женщин, убедивших изверга в смертельной болезни оратора, позволило тому избежать смерти.

Но беды Сенеки не закончились с убийством Калигулы. Сменивший его глуповатый Клавдий был внешне мягким, якобы равнодушным ко всему и крайне непоследовательным, тем не менее подверженным непредсказуемым манипуляциям своего виртуозного окружения, состоявшего преимущественно из обогатившихся мерзавцев. Восходящая звезда Сенеки на политическом небосклоне Рима для кого-то оказалась слишком уж болезненным раздражителем, потому-то с ним так хитроумно расправились. Именно при императоре Клавдии свершился ключевой поворот в жизни Сенеки, который только-только разменял пятый десяток. Окрепший, как молодой дуб, независимый, склонный к размышлениям чиновник находился в расцвете сил, с изумляющей легкостью преодолевая крутые ступени карьеры. Он шел по тонкой грани возможного, как бы по лезвию обнаженного для боя меча легионера.

Избежав гибели при Калигуле, Сенека стал слишком самоуверенным и неосторожным, а его усиливающееся влияние в среде римской элиты тем временем начало затмевать слишком многих. И однажды Сенека, которого многие считали потенциальным лидером условно оппозиционной партии, очутился в эпицентре одного из многочисленных заговоров, ознаменовавшего самую мрачную веху в его судьбе. Неизвестно, насколько правдивым было обвинение в прелюбодеянии с Юлией Ливиллой (сестрой Агриппины и Калигулы, а также соперницей властвующей в то время императрицы Мессалины), но он поплатился за это восемью годами далекой ссылки и полного удручающего одиночества. Скорее всего, это ловко сфабрикованное, отдающее мерзким политическим душком дельце оказалось следствием упорной работы конкурентов. Очень похоже на то, что какой-то прозорливый интриган одним искусным ударом решил уничтожить сразу двух неугодных игроков на арене римской политики – весьма опасную из-за притязаний на власть женщину и на редкость преуспевающего сенатора, зачаровывающего толпу своим ораторским мастерством. К примеру, автор увлекательного повествования о Нероне Игорь Князький прямо указывает на то, что Сенека оказался «жертвой произвола». В возможность этой любовной связи не верит практически ни один современный аналитик, исследовавший темные закоулки римской истории. Юлия Ливилла была подлинной жрицей разврата, никак не меньшей, чем прослывшая нимфоманкой Мессалина. Эта ослепленная свободой и честолюбивыми планами женщина излучала смертельную опасность; недальновидная и слишком увлекающаяся, она раньше жила в кровосмесительной связи с братом Калигулой, а потом вместе с сестрой Агриппиной ходила в любовницах некоего Марка Эмилия Лепида, официального мужа их третьей сестры Друзиллы, участвовавшего в заговоре против Калигулы. Таким образом, профессиональное, хотя и немыслимое, сплетение имен Сенеки и Юлии Ливиллы само по себе создавало устойчивую ассоциацию разврата, тайных интриг и борьбы. Представляется совершенно невероятным, чтобы разбиравшийся в людях Сенека, очень четко ориентировавшийся в политическом пространстве, осознававший опасность даже формальных взаимоотношений с Юлией Ливиллой, наконец исповедующий определенную систему принципов, мог иметь интимную связь с этой женщиной.

Ее образ противоречил не только его исканиям спутницы жизни, но даже общей жизненной формуле. Хотя абсолютно отрицать возможность такого приключения в жизни возвеличенного судьбой философа тоже невозможно. Наличие множества губительных сигналов, распространявшихся в столице мира подобно неизлечимой эпидемии, сексуальные флюиды и более высокий уровень мужской свободы по отношению к женской гипотетически могли толкнуть в объятия несусветной Юлии даже такого борца за мораль, как Сенека.

Для того чтобы дать хотя бы приближенную к действительности оценку действиям Сенеки в этот период, необходимо прежде всего разобраться в том, существовал ли его первый брак, была ли у него семья до встречи с Паулиной. На этот счет имеются два полярных мнения. Так, большинство античных авторов, говоря о Сенеке, указывают, что он познакомился «со своей второй женой» в доме Помпея Паулина, и в то время ему было уже за пятьдесят, то есть после ссылки на Корсику. «Однако его ученость, опытность, утонченность манер и вкусов делали его очень приятным в обществе… и он охотно проводил время среди дам», – отмечает Платон Краснов. Он считает не удивительным, что «молодая, умная Паулина могла искренне привязаться к философу, бывшему вдвое старше ее, и выйти за него замуж». При этом в качестве доказательства того факта, что Сенека впервые женился по возвращении из Египта, историк приводит трактат «О гневе», написанный при императоре Клавдии, в котором философ говорит о своей привычке по вечерам в присутствии своей жены беспощадно анализировать прошедший день и давать жесткие оценки своим поступкам. «Жена его жила недолго и еще до ссылки философа на Корсику в 41 году от Р.Х. умерла, оставив после себя сына», – заключает далее исследователь.

Совсем иного мнения придерживается Вил Дюрант, отмечая, что через два года после избрания Сенеки квестором он «женился на Помпее Паулине, с которой жил в редком согласии до самой смерти». Таким образом, по второй версии, он женился приблизительно в возрасте тридцати шести лет и прожил с Паулиной три десятилетия. При этом осторожный в суждениях и наиболее взвешенный в анализе Пьер Грималь замечает, что в одном из писем до ссылки Сенека упоминает о жене, которая «находится с ним». Это, впрочем, лишь доказывает наличие брака, но никак не подтверждает правдоподобности версии Дюранта, как и иных гипотез. Так или иначе, Сенека прозябал в одиночестве среди безмолвных скал острова Корсика. Хотя также возможно, что жене просто не позволили сопровождать мужа к месту ссылки.

В любом случае, ни наличие первого брака, ни время женитьбы на Паулине достоверно не доказаны. Поэтому в повествовании об этой паре придется опустить количество прожитых совместно лет, взяв за основу отношение супругов к тем или иным событиям. В связи с этим стоит подчеркнуть, что и ссылка, и обвинения Сенеки в развратных похождениях никак не повлияли на отношение к нему Паулины, независимо от того времени, когда он с ней познакомился. Зная о ее нравственных воззрениях, можно с уверенностью сказать, что женщина не верила в эту связь Сенеки, зато хорошо знала о преступных способах устранения конкурентов в Риме. Она воспринимала мыслителя как цельный образ, как человека, занятого вещами гораздо более весомыми, нежели обывательские пересуды и сплетни. Есть еще один косвенный факт в пользу того, что Сенека в истории с Юлией Ливиллой выступил лишь жертвой и одновременно орудием уничтожения политических конкурентов, а именно: любвеобильная дочь выдающегося полководца Германика через год после изгнания была убита, окончив свою бесславную жизнь в двадцатипятилетием возрасте. А сам Сенека, уже не будучи опасным, после этого был немедленно забыт и оставлен наедине со своими переживаниями.

В любом случае, во время суровой для тех времен ссылки Сенека прошел через окончательную трансформацию своего сознания, превратив себя в высоконравственного аскета, эдакую мужественную твердыню. Письма-утешения к Гельвии и Марции являются одним из подтверждений этого. Он обращался к лучшим женщинам, которых знал, воспевал их строго последовательное отношение к окружающему миру, восхищался ими как наиболее яркими женскими образами, излучающими свет праведности среди современниц, погрязших в повальном грехе. В этих воззваниях, конечно, присутствует и попытка скрытого убеждения современников (да и потомков) в том, что он находится в ссылке из-за наговора, а не вследствие распущенности.

Могучее обаяние супружеской философии

В какой-то момент Сенека и Паулина сформировали свой уникальный микромир, являющий собой противопоставление римскому обществу с его все более вольными нравами. Это тем более удивительно, что Сенека был не только представителем правящей элиты этого общества, но и символом высшей власти, одним из законодателей самих нравственных устоев. Кажется, тут его философия, как и семейный уклад (семья Сенеки фактически находилась в центре противостояния новой морали), сыграла роль оружия. Он построил свою жизненную стратегию очень дальновидного аналитика, порой, правда, уступающего обстоятельствам: с одной стороны, при его непосредственном участии был взращен дьявол во плоти, с другой – он выступил в глазах современников отрицателем веры во власть.

Одним из интереснейших качеств Сенеки для людей, взирающих на него сквозь гигантский запыленный пласт времени, являлась его поразительная честность и объективность по отношению к себе. Он всегда знал, что должен нещадно бороться с похотливым и алчным животным, сидящим внутри его естества. Он не скрывал, что вступил с ним в непримиримую борьбу и без заискивания с потомками признавался в своих постыдных капитуляциях. При этом нельзя требовать от философа невозможного – он все-таки был и оставался продуктом своего времени и даже при сильнейшем осознанном желании оторваться от установок общества оказывался не в состоянии это совершить. Двойственная позиция Сенеки проявлялась и в методах его борьбы, которые оказывались похожими на оружие конкурентов. Например, когда он заметил, что Агриппина пытается соблазнить своего сына-императора, чтобы получить возможность влиять на него, Сенека в качестве противоядия использовал другую женщину, вольноотпущенницу Акте, которая убедила Нерона в опасности для его положения слухов о кровосмесительной связи. Однако античные авторы утверждали: сам Сенека в ключевых установках был непоколебим; ни мутная вода противоречивого времени, ни сама власть никогда не пьянили и не ослепляли его. Когда, к примеру, беспринципная Агриппина попыталась ослабить власть Сенеки, по прямому назначению используя присущее ей женское очарование, он мягко, но с неумолимой твердостью отклонил все сексуальные притязания императрицы.

Период с тридцати двух до сорока трех лет для слегка одичавшего на задворках империи Сенеки стал временем светского становления: он с головой окунулся в опьяняющую действительность столицы, напоминающую кипящий котел злых колдунов. И хотя вначале это была лишь дань сильно постаревшему отцу, новая, насыщенная жизнь все же захватила Сенеку, а поправившееся здоровье открыло дверь в сад чувственных наслаждений. С ликованием он впитывал неведомые ранее ощущения признания, власти, интеллектуального превосходства.

Если верно, что в этот период Сенека впервые женился, то брачными узами он связал себя во время наступления мрачной для этой социальной ячейки эпохи, когда «большая часть коренных римлян вообще избегала супружества, предпочитая проституток и наложниц череде жен». Являясь непокорным сыном того буйного времени, целеустремленный Сенека, как кажется, сумел устоять перед соблазном испытать подобные чувственные наслаждения. Жизненный уклад философа, его отношение к самой семье и родовым традициям говорят в пользу того, что он отказался пройти сквозь огненное, поглотившее многих горнило порока. Своими поступками философ пытался доказать, что человек способен подняться над животным, забывающимся в своей безудержной страсти. Единственное, чего он не мог избежать, так это своей привычки наблюдать взглядом патологоанатома за падением общества в бездну.

Чем старше становился философ, тем яснее он представлял, что, согласившись на чиновничью карьеру, совершил чудовищную сделку, в которой всегда бывает только один проигравший – тот, кто начал игру. «Мудрому никто, кроме него самого, не нужен» – так напишет Сенека гораздо позже в письмах к Луциллию. Но кажется, мудрец лукавил, потому что в тиши своей роскошной обители он все больше опирался на Паулину и немногих друзей. С возрастом его любовная концепция еще больше укрепилась: телесную страсть все сильнее затмевала неразрывная дружба, глубокая привязанность к жене и неизменная духовная любовь, замешанная на доскональном знании друг друга. «Нет сомнения, что страсть влюбленных имеет с дружбой нечто общее, ее можно бы даже назвать безрассудной дружбой… Любовь сама по себе, пренебрегая всем остальным, зажигает души вожделением к красоте, не чуждым надежды на ответную нежность» – эти слова, написанные

Сенекой на склоне жизни, в значительной степени обладают непосредственной интимностью и посвящены его отношениям с женой. Он видел в Паулине, более молодой и не годам мудрой, и поддержку, и страстного, способного к изысканным формулировкам собеседника, и ласковую, «домашнюю», как определили бы в современном мире, женщину. Не домохозяйку, заглядывающую в рот авторитетному мужу, и не похотливую девицу, готовую слиться с могущественным супругом по его первому требованию, а равного игрока во всем, что касалось ежедневного интеллектуально времяпровождения. И Паулина, понимая, чего от нее ожидают, искусно и артистично играла по правилам, но никогда не подыгрывала ни самому философу, ни его окружению. Их отношения даже друзьям казались органично вписывающимися в философию постижения человеческой породы миром переживаний и эмоций, перед которым все плотские страсти Рима, превращавшегося в огромный и грязный лупанарий, бледнели и гасли, как признак несовершенства духа. Он не отказывался от физической любви, но предлагал ее как некое более тонкое, изящное и наполненное смыслом искусство слияния душ и тел, несомненно более глубокое, нежели секс сам по себе. Неслучайно, сообщая о своей философии, Сенека отмечает в сочинениях: «Любители роскоши каждую ночь – как будто она последняя – проводят в мнимых радостях. А та радость, что достается богам и соперникам богов, не прерывается, не иссякает». Он недвусмысленно намекает на то, что ставит себя и свою семью выше тривиального общества современников, относит себя и Паулину к числу очень немногих, допущенных к тайне совершенства отношений и постигших высший смысл любви. В этом, кроме всего прочего, видна и установка невидимого заслона, защиты от посягательств «непосвященных». С годами общение Сенеки с миром стало настолько избирательным, что людей, с которыми он искренне общался, можно было пересчитать по пальцам.

Нельзя не заметить, что наряду с участием в светских беседах, Паулина демонстрировала по отношению к мужу и чисто женскую, материнскую заботу, которой порой так не хватает мужчинам, прослывшим самодостаточными. В своей интимной жизни они легко могли проделать то, что современные психологи называют «отбрасыванием масок», то есть проявлять естественные чувства, не боясь оказаться непонятыми. Сенека, великий и неприступный мудрец, спрятавшийся за великолепным и радующим глаз фасадом, внутри оставался все-таки незащищенным и обласканным ребенком, ищущим в жене то самое, что в детстве ему доставалось от матери. Хотя в своих произведениях он слишком мало внимания уделяет непосредственно Паулине, порой философа «прорывает», и он без стеснения признает роль жены в поддержании его положительных самоощущений. Она часто выступала в качестве «золотого сечения», соблюдение которого превращает архитектуру в совершенство. В одном из своих писем Сенека с чувством и трогательным ликованием повествует о Паулине: «Я бежал в Номентанское поместье, бежал от города и от начинавшейся у меня лихорадки. Я велел закладывать экипаж, несмотря на увещевания Паулины. Врач сказал, что у меня начинается лихорадка, что это он узнаёт по неправильности моего пульса. Тогда я поспешил уехать, вспомнив, что мой брат Галлион точно так же, захворав в Ахайе лихорадкой, немедленно отплыл оттуда, говоря, что это не его болезнь, но страны. Я сказал это и Паулине, которая заботится о моем здоровье. И я, так как мне известно, что ее благосостояние связано с моим, начинаю заботиться о себе, чтобы заботиться о ней, и хотя мои лета давали бы мне право пренебрегать многим, однако я не пользуюсь этим преимуществом своего возраста, ибо я всегда помню, что в отношении жены я должен быть еще молодым и заботиться о себе. И так как я не могу добиться от нее, чтобы она в своей любви ко мне была благоразумнее, то я сам стал более внимателен к себе. Надо уступать таким побуждениям, и хотя условия таковы, что умереть было бы приятнее, надо стараться жить ради своих близких. Ведь доблестный муж должен жить не пока ему приятно, но до тех пор, пока это нужно. Жалок тот, кто неспособен настолько любить жену или друга, чтобы остаться ради них жить, несмотря на желание смерти… Я полагаю поэтому, что следует заботиться о себе и в старости, если знаешь, что твоя жизнь дорога, приятна и желательна кому-либо. Эти мелкие и несносные заботы заключают, однако, в себе и приятную сторону: ведь утешительно быть столь дорогим для своей жены, что ради этого быть дороже и себе самому. Таким-то образом Паулина заставляет меня бояться и заботиться не только о ней, но и о себе самом». В этом рассказе Сенека выставляет себя несколько инфантильным, но, возможно, в любви он и был таким – неприкаянным баловнем судьбы, как экзотическое растение, требующее больше внимания, чем другие обитатели цветника.

Наверняка и сам он платил спутнице жизни той же монетой, выступая перед нею то в роли заботливого отца, то в роли терпеливого учителя и собеседника. Паулина избрала очень внятную, исключительно консервативную роль, в духе старых республиканских традиций. Именно нравственные установки этой очень последовательной и вместе с тем самобытной женщины, подкрепленные ее острым, развитым книгами и философскими беседами умом, придавали облику спутницы Сенеки особую привлекательность. Паулина практически полностью посвящала себя мужу, полагая, что функция настоящей жены состоит прежде всего в способности соответствовать ему в личной жизни, защищать его интересы и заботиться о его душевном состоянии. Она развивала свой разум так же цепко, как он боролся со старостью и дряхлением тела. Диета, неизменные прогулки и купания в холодной воде, садовые работы и даже… метание диска – далеко не философский набор средств, с помощью которых стареющий Сенека старался соответствовать своей супруге. С помощью медитации и психологических установок он, с детства крайне болезненный, заставлял себя жить полнокровной жизнью. «Мой разум силен и чуток; он спорит со мной, проклинающим старость; он твердит, что для него старость – это время расцвета», – утверждал философ. Человек, живущий такой борьбой и вечным стремлением к развитию, не мог потерять привлекательность.

Кажется, что если жизненный девиз Сенеки и отражает его отношение к быту, то не полностью. Создавая зону покоя вокруг себя, философ позаботился о том, чтобы внутри этой четы был уют, а красота радовала глаз. Он стремился создать рай на отдельно взятом небольшом участке земли, хотя хорошо осознавал, что это вряд ли возможно. Тщательно возводимый забор, непроницаемый для чужого глаза, защищал семью Сенеки, создавал сладкую иллюзию запретного пространства для всего остального мира. Но при всей уязвимости эта идея скорлупы или панциря позволяла Сенеке наслаждаться обществом жены и избранных друзей. Принимая богатство от искусительницы – судьбы, Сенека практически не пользовался им. Ведя жизнь аскета, он спал на жестких матрацах, ел более чем умеренно, а пил лишь чистую воду. Его же «выставляемые напоказ пятьсот обеденных столов из кедра и слоновой кости», которые ставили мыслителю в вину злопыхатели, скорее подчеркивали обстановку строгого индивидуального мира размышлений, нежели служили престарелому мудрецу. Роскошной мебелью, возможно, пользовались друзья Сенеки и Паулины, но и они ко времени избиения Нероном аристократии уже слишком глубоко познали жизнь, чтобы не суметь вычленить из нее главное. Когда же подожженный рукой злодея Рим вспыхнул, Сенека после опустошающего пожара добровольно отдал большую часть своего состояния, демонстрируя свою отстраненность от земных благ. После убийства Нероном собственной матери и особенно после смерти не лишенного благородства командира преторианцев Афрания Бурра Сенека очень хорошо осознал, в какой мышеловке он оказался из-за того, что много лет назад принял предложение Агриппины.

«Полное презрение к земным благам»

Сенека, в отличие от недальновидного окружения Нерона, знал, что счастье заканчивается внезапно, как и все в этой жизни. Это знание мира толкало его к уходу из власти, хотя порой создается впечатление, что свою близость к Нерону, особенно после гибели Агриппины, он считал предохранителем от проникновения нежелательных людей внутрь своего мира. Но он не успел уйти вовремя. Он слишком задержался среди людей, считавших себя посланниками богов. Было слишком поздно пытаться безнаказанно начинать реализацию обновленной жизненной концепции, жизни без власти, но с опорой на приобретенные во время властвования блага. Вскормленный его же бесстрастным равнодушием тиран, уже выросший до чудовища с ярко выраженной манией преследования, не собирался отпускать своего бывшего учителя. Уничтожение Сенеки было делом времени, мудрый исследователь человеческой породы хорошо осознавал это. Он отменно подготовился к известию о смертном приговоре. Он сумел психологически смириться с наступающей смертью, распрощаться с жизнью задолго до прихода зловещего посланника Нерона и картинно, с заготовленным и мысленно отрепетированным пламенным сюжетом проиграть сцену своего ухода, превратив ее в часть вечности, в блестящий сюжет для потомков. Тут Сенека был неотразим; он знал, что умирает публично, и ему удалось увековечить себя смертью. Сенека ожидал своего убийцу, словно это он находился в засаде, а не лютый принцепс заготовил в зловещей тиши смертный приговор. Мыслитель вел себя как усталый путник, ожидающий неминуемого прихода ночи; его верная жена, ощущая тревогу за любимого человека, ждала наступления темноты вместе с ним. Уйдя в отставку, Сенека, конечно же, не верил умиротворенной тишине своего дома. Как-то он написал: «Не верь затишью: в один миг море взволнуется и поглотит только что резвившиеся корабли». Он был таким кораблем, медленно движущимся в свою последнюю гавань. И его счастье состояло еще и в том, что Паулина не тосковала, не позволяла тосковать ему самому и превратила последние годы в короткий, но блестящий период беспробудного счастья. Это счастье было порождением сильного ума, плодом могучей воли и знания мира, которые в тиши их просторных вилл создавали впечатление отдельного мира, существующего параллельно тому, которым владел Нерон.

«Время, прежде расходуемое на управление садами и владениями, отныне должно быть посвящено внутренней жизни» – эти слова из трактата «О краткости жизни» Сенека на рубеже возвращения из ссылки адресовал брату Паулины. По прошествии почти полутора десятилетий эта формула понадобилась ему самому, чтобы суметь перейти на новый уровень бытия. Но нутром он ощущал: уже слишком поздно, слишком глубоко затянула его безжалостная трясина власти. И пусть лукавый Нерон отказал в отставке человеку, который обладал и сильным влиянием при дворе, и редчайшей для живущих способностью отстраниться от мирских забот. Тем не менее окрепший физически и морально за годы отчаянной борьбы за власть и гонки за высоким положением в обществе Сенека продемонстрировал поистине уникальную силу воли – в решительном, хотя и запоздалом отказе от власти. Резко возросшая опасность непредсказуемого принцепса, самодостаточность семьи и настойчивое желание удалиться от кровавой суеты римского Палатина толкали философа под предлогом ухудшения здоровья на отмежевание от власти.

Почему он сделал этот шаг лишь после смерти Афрания Бурра, вместе с которым философ был способен противостоять Нерону, поддерживая баланс сил? Может быть, потому, что, как для всякого мужчины, самой важной жизненной задачей для него оставалось признание главного дела жизни, которым, естественно, была не власть и не накопительство. Ради философии и литературы Сенека пришел во власть, использовал ее в качестве исключительной трибуны, с которой смел и мог вещать миру. Теперь же, признанный и прославленный, взлетевший над Римом, подобно одной из его упоительных легенд, престарелый и несколько утомленный государственными обязанностями властелин умов мог прожить остаток жизни в кругу семьи. Жена и близкие друзья понимали, чем вызвано это решение, они безоговорочно поддерживали его.

С того времени Сенека пребывал в тени своих прежних деяний во власти, лишь изредка оказывая влияние на события только в тех редких случаях, когда дело напрямую касалось семьи: он, к примеру, приложил руку к назначению брата своей жены Помпея Паулина на должность управляющего сбором налогов в казну. Знаменитый философ после удаления от дел практически не жил в столице, предпочитая загородную тишину, беспредельное спокойствие и тихую, размеренную жизнь частного лица. Теперь уже, вкусив власти сполна, душой осознав ее дьявольское начало, он хотел было выйти из игры, подобно Марку Агриппе или Меценату, жившим при дворе Августа и отпущенным им на покой. Но было слишком поздно строить безопасное убежище для себя и своей семьи; слишком многих завистников он нажил, находясь у штурвала империи; слишком многие завидовали его несметным богатствам, пусть даже он не пользовался ими. Да и Нерон мало походил на Августа. Поэтому стареющий Сенека лишь отдыхал в тени, не пытаясь скрыться, спрятаться совсем.

Философ, более всего почитавший два искусства – жить и умирать, – оставил немало рельефных подсказок для тех, кто хотел бы пройти свой путь вдвоем со спутником жизни. «Его философия обретала новое измерение, состоявшее в достижении “счастливой” жизни» – так расшифровывает мыслительные устремления философа Пьер Грималь. И в этом смысле семья как нельзя лучше отражала образ жизни законодателя обновленного философского течения. Сама семья в его миропонимании принадлежала тому феноменальному оазису, который пробуждает желание наслаждаться жизнью и созерцать ее в первозданных формах, лишенных напыщенности и декоративности. Сенека, даже поглощенный властью, не раз упоминал, что жена находится рядом с ним, подчеркивая важность этой близости для него.

Да, он окружил себя и свою семью невиданной роскошью, но старался не замечать шикарных декораций и почти не пользовался своим положением. Он с пафосом писал трактаты «О благодеяниях» и «О счастливой жизни», утверждая, что ни оскорбления, ни упреки не тревожат его сознания. Но конечно, он лукавил, и за бессмертной мудростью прятался сомневающийся, колеблющийся, но отчаянно борющийся со своими слабостями человек. «То, что он был миллионером, замечалось скорее по его обстановке, чем по его привычкам», – указывает Вил Дюрант, добавляя, что «немного найдется в римской литературе книг, пытающихся с такой же прелестью и с такой же светскостью приспособить стоицизм к нуждам миллионера».

Сенека не оставил учеников, не продолжил род. Истинная причина неполной семьи неизвестна, она могла являться и следствием болезни одного из супругов, но могла и отражать более поздние воззрения философа на вопросы жизни и смерти. К примеру, исследователь жизни философа Платон Краснов упоминает, что у Сенеки был сын, «умерший незадолго до его изгнания». Описывая душевное состояние философа, историк сообщает следующую подробность: «Незадолго перед тем потерявший жену, Сенека всего за несколько недель до ссылки лишился и единственного сына, умершего на руках своей бабушки». Чрезмерно увлеченный приобщением к мудрости, он, возможно, не желал больше отвлекать свой разум от заманчивых размышлений о вечности, вписывая в кажущиеся ему пределом умиротворения философские беседы только жену, женщину редкой выдержки и благородного ума. Возможно, их духовное счастье и радость возвышенной близости в последние годы жизни мыслителя объясняют и прощают этот семейный изъян. Стоя по колени в кровавой жиже, впитывая запахи разложения, Сенека, возможно, опасался произвести на свет ребенка, которому придется увидеть глубину человеческого падения. Да и воспитание Нерона могло сыграть свою негативную роль: если он не справился с чужим ребенком, имея огромные полномочия воспитателя, то есть ли гарантия, что его собственный, который с ранних лет столкнется с бесчисленным множеством искушений, не заставит его сожалеть о продлении рода.

Многие авторы детально описывают сцену смерти Сенеки и отчаянную попытку самоубийства полностью солидарной с ним Паулины. Не претендуя на повторение мыслей Тацита или других древних мастеров пера, обратим внимание на некоторые детали. Получив от мстительного Нерона приказ покончить с собой, Сенека, согласно описаниям, обратился к друзьям и к жене, говоря им, что ничего иного от изверга ждать не приходилось и уничтожение своего учителя было для него лишь делом времени. Крепко обняв жену, подавленную горем, терявшую и душевные, и телесные силы, философ стал умолять, чтобы она из любви к нему стойко перенесла удар, повествует Тацит. Но на самом деле сейчас не столько жена и друзья нуждались в помощи, сколько Сенеке требовались та выдержка и стойкость, о которых он столько твердил. И только его жена осознавала, что в этот последний и неумолимый час для Сенеки красивая и достойная смерть важнее всего на свете, она перевешивает на чаше весов всю его жизнь, ибо она либо подтвердит на деле все его установки, либо перечеркнет все. Никто лучше Паулины не знал, насколько этому гению философии, так же как и другим смертным, присущи человеческие слабости и сомнения. Сенека сам недвусмысленно признался в этом, заметив Паулине, что «настал час, когда надо показать не на словах, а на деле, какое поучение я извлек из моих философских занятий: не может быть сомнений, что я без малейшей горечи, а наоборот, с радостью встречу смерть». И ради своего мужа и друга эта женщина решилась на крайний шаг, на самую невероятную помощь, которую один человек способен оказать другому, – на смерть рядом с ним.

Был ли престарелый философ способен самостоятельно справиться с ситуацией или женщина интуитивно уловила последний призыв о помощи и ободрении в этот столь трудный для него миг? Одна из самых умных женщин своего времени, она не могла не знать, какой удар столетие тому назад нанесли предсмертные мытарства и недостойная кончина славе блистательного оратора Цицерона. Поэтому она сделала упреждающий шаг, в основе которого была смесь сильных эмоций и беспредельного мужества, поддерживаемого разумом. «Я дал тебе, Паулина, совет, как тебе провести более счастливо твои дни, но ты предпочитаешь доблестную кончину; я не стану оспаривать этой чести. Пусть твердость и мужество перед лицом смерти у нас одинаковы, но у тебя больше величия славы» – эти слова приписывают Сенеке, их он якобы произнес в ответ на решение Паулины. Должен был ли он силой остановить женщину, которую он так страстно любил? И не воспользовался ли тут Сенека силой своей любимой, окрыленной бесстрашием и желанием не видеть падения или даже мимолетной слабости мужа?! Конечно, своим ответом Сенека признал, что его дух все же трепещет пред неминуемым полетом в небытие. Но кроме того, он тотчас осознал, насколько величие и благородство его жены способно приблизить их обоих, но прежде всего его, к вечности. Не лишенный позерства в жизни, он задумал сыграть роль до конца – ив смерти; в этом проявилась и его необыкновенная, почти сверхъестественная сила и одновременно – удивительная слабость. Потому что он очень хорошо понимал, сколь обычным среди тысячи смертей станет его собственный уход, но каким резонансным событием для потомков и каким могучим ударом для Нерона окажется двойное самоубийство – его и Паулины.

Когда им обоим вскрыли вены на руках, Сенека велел перерезать себе сосуды и на ногах. После долгого мучительного прощания с Паулиной умирающий мыслитель попросил перенести их в разные комнаты и поместить себя в горячую ванну. Говорят, до последнего вздоха он заставлял записывать свои слова – слова человека, медленно уходящего в царство духов. Не в последнюю очередь благодаря жене Сенека сумел смертью прославить свое имя даже больше, чем всей жизнью. Он так и не узнал, что жестокий принцепс, узнав о желании Паулины умереть вместе с Сенекой, тотчас приказал спасти ее и сумел возвратить к жизни эту неординарную женщину. «Оставшись вопреки своему намерению в живых, она вела жизнь похвальную, вполне достойную ее добродетели, а навсегда сохранившаяся бледность ее лица доказывала, как много жизненных сил она потеряла, истекая кровью», – написал о ней Платон Краснов. Паулина, которая одарила несгибаемого стоика божественным светом своей любви, пережила его лишь на несколько лет, создав своей жизнью и смертью священную элегию любви, достойную легенды.

Задолго до смерти Сенека осознал величие своей философской миссии, хотя только за несколько лет до вынужденного ухода в обитель духов сумел отдаться своему призванию сполна. «Эпикур учит, что мудрец может заниматься общественными делами, если этого требует их важность; Зенон же находит, что мудрец должен ими заниматься, если только не будет к тому особо важных препятствий; но и Зенон, и Хризипп гораздо более оказали услуг человечеству, живя в стороне от дел, чем если бы они занимались военным делом или управлением государством» – так тонко ответил философ на упрек в том, что слишком мало внимания уделяет государственным делам. Это было его девизом, который безоговорочно принимал только один близкий человек – его жена.

Таким был Сенека, о котором Вил Дюрант сказал, что «идеи ему были более интересны, чем люди». И такой была его спутница, не пожелавшая пережить своего знаменитого мужа и увековечившая этим поступком свое имя, имя женщины, способной не только оказать влияние на творческую деятельность своего легендарного мужа, но и пройти свой путь до конца, имя женщины, которую Мишель де Монтень назвал одной из «трех истинно хороших» в истории. Оба же супруга, выказав в своей жизни и смерти такое величие, заслужили пусть не Свет, но вечный Покой.

Рихард и Козима Вагнер

Тот, кто дает радость миру, стоит еще выше над всеми людьми, чем тот, кто завоевал целый свет.

Рихард Вагнер

Хотя судьба отвела Рихарду и Козиме Вагнер не так уж много лет совместной жизни в сравнении с другими парами – тринадцать лет в браке и еще около семи лет скрываемой от всех пламенной любви, когда каждый из них состоял в браке с другим человеком, – их вполне можно считать «половинками» друг друга. И хотя у каждого из двоих до встречи была своя жизнь, каждый прошел через стремнины собственной семейной модели, Рихард, этот вечно бушующий водопад страстей, нашел наконец тихие, умиротворяющие плесы в смелой и пылкой душе Козимы. Возник большой чистый поток, отважно пробивающий себе дорогу к новым граням самопознания. Супруги, конечно, не были идеальными, часто презирали мораль, что дано лишь сильным и отважным, знающим себе цену и уверенным в своей цели. Они, бывало, поступали с окружающими людьми совсем не так, как желали и требовали, чтобы поступали с ними самими. Порой они даже приносили боль отдельным людям, не щадя и не жалея чужих чувств, – это было результатом вынужденных отношений с внешним миром, от которого они зависели и которому несли свою правду, свою мораль стойких и непримиримых. Но из своей семьи они сумели создать крепость, неприступный и несокрушимый плацдарм с возвышающимся над ним знаменем одухотворенности, а их любовь позволяла им вести успешную войну со всем остальным миром. Независимо от морали, которую исповедовали эти дерзкие люди, их отношения, безусловно, заслуживают пристального внимания и искреннего уважения: музыкант, влияющий на политику, реформатор оперы как жанра и кажущийся почти всем, кроме своей спутницы жизни, несносным и невероятно высокомерным человеком, и его мудрая женщина, муза, подруга и первая поклонница, бывшая на двадцать четыре года моложе, прожившая почти на полстолетия дольше и посвятившая большую часть жизни на продвижение в мир идей своего избранника.

Сложный путь навстречу друг другу

Рихард Вагнер был выходцем из семьи небогатого чиновника, частые перемещения которого определенно отразились на детстве мальчика, поставив его перед необходимостью постоянно вживаться в новые коллективы сверстников и вселив в него ощущения болезненности. Однако это также был путь к самостоятельности, порождающий уверенность в себе и высокую самооценку, благодаря которым юный Вагнер позже чувствовал себя комфортно в любом окружении, безбоязненно устремляясь на осаду новых и новых городов, которые он пытался покорить в течение всей своей сумбурной жизни. Кажется, из смущавшей родителей детской болезненности Рихарда происходит и навязчивое стремление компенсировать хилость и несколько угнетающее отставание в росте от сверстников привлекательностью на редкость сильного духа, недюжинных знаний и необыкновенной широтой кругозора. Пропорционально его многочисленным болезням возрастала тяга к поглощению серьезной литературы, все чаще появлялись и ранние мысли о возможностях самовыражения. Это вовсе не покажется случайным, если пристальнее взглянуть на количество успешных творческих личностей, с которыми юноша близко соприкасался. Непрестанные беседы об искусстве в родном доме, внезапно охватывавшее Рихарда восхищение той или иной формой самовыражения, общение во время посещения концертов – все это сделало свое дело, создав вокруг искусства ореол величия. Они же стимулировали и внимание к классике, философии, эстетике и истории, создавая атмосферу интеллектуального обаяния, возбуждая жажду сиять в своем микромире, который со временем должен был расшириться – до мировой аудитории.

Важным моментом в формировании характера Рихарда Вагнера оказалась ранняя смерть его отца; отчим же, который был актером и писателем, сумел привить юноше с развитым воображением любовь к музыке и театру. В становлении этой одухотворенной, порывистой натуры с неослабевающей потребностью творить невозможно переоценить роль раннего прикосновения к музыке и искусству. Благодаря отчиму и его богемно-возвышенному окружению Рихард оказался насквозь пропитанным музыкой Бетховена, он самозабвенно полюбил оперы Вебера, вхожего в их дом. Биографы композитора уверены, что именно Вебер оказал неизгладимое влияние на формирование взглядов молодого человека, наметив цель, к которой стоит устремиться. В пятнадцать лет Рихард уже сочинил первую трагедию. Говорят, чашу его тонкого восприятия переполнило услышанное и увиденное – исполнение музыки Бетховена оркестром Гевандхауза, после чего юноша твердо решил стать композитором. Но, пожалуй, главное, что он вынес из юношеского периода, – это понимание необходимости разностороннего развития собственной личности, в отношении к которой он уже тогда начал испытывать чувство обожания и неестественной эгоцентрической восторженности. С каждым своим новым творческим порывом он все больше будет терять чувство земного притяжения, чувство реального, что прямо отразится на его будущей семейной жизни.

Небезынтересным в бурной биографии Вагнера является его надменное и порой даже предвзятое отношение к университету, да и вообще к любым авторитетам. В стенах учебного заведения его духу было явно тесно, он уже в юном возрасте демонстрировал решительный отказ от шаблонов и догм. Молодой Вагнер не мог втиснуть свое слишком широкое, рельефное мировоззрение в рамки какой-либо школы, что свидетельствует, прежде всего, о насыщенности его детского и юношеского периодов. К тому времени он уже был готов к самостоятельным поискам, но ключевым моментом явилось верховенство собственного волевого импульса, способность отвергать и презирать все навязываемое силой, в том числе систему ценностей. Кажется неслучайным и знакомство неоперившегося Вагнера с революционерами – ив молодости, и в более зрелые годы в нем неизменно присутствовала тяга ко всему экстраординарному, резонансному, возмущающему общественный покой и сознание успокоенного бюргера. В душе он всегда оставался мятежником, поэтому семья для него должна была играть роль амортизатора, а не дополнительного возбудителя и без того воспаленного мозга. Безотносительно к его творческим достижениям повышенная возбудимость и взрывоопасность его натуры превратились в основные формы влияния не только на творческую элиту, но и на женщин, с которыми пересекался его жизненный путь. Когда музыкант-скороспелка в возрасте двадцати одного года мастерством исполнения добился невероятного внимания к своей персоне и занял место дирижера в Магдебургском театре, его самооценка взлетела до небес, иллюзорностью затмив реальность. Познакомившись после серии успешных выступлений с блиставшей в то время актрисой Минной Планер, он начал долгую осаду девушки. В этом его невероятном упорстве, непрестанном прессинге мужской ураганной силы, непреложном желании и не подлежащем сомнению решении прослеживается главная форма его взаимоотношений с миром. Против такого шквала страстей, к тому же втиснутых в рамки утонченного ухаживания, могла бы устоять разве что мраморная статуя. В Рихарде, по всей видимости, каждая особа прекрасного пола ощущала глубину океана едва маскируемых страстей.

Но, кажется, молодой музыкант перехитрил сам себя, когда после двухлетней осады дождался капитуляции и женился. Он всегда был азартным игроком, и в случае с актрисой Планер просто заигрался: очевидно, ему, как во всем, к чему он приступал, важно было добиться задуманного. Он ошибся лишь в одном: добиться и победить вовсе не обязательно означает переделать. Неуравновешенная и постоянно взвинченная Минна видела в нем лишь преуспевающего дирижера, а в перспективе – создание уютного гнездышка, в котором тепло благополучия способно заменить трепет трогательной и прерывистой, как дыхание, любви. Она, как бывает в большинстве тривиальных браков, искала твердой руки, на которую можно было бы опереться. В обществе, где брак для женщины служил эквивалентом успешности, ей необходим был кто-то, кто мог заботиться, внимательно выслушать, остудить обуревавшие ее эмоции. Но неискушенный Рихард при всей своей пленяющей твердости тоже искал опору, в его тайных бессознательных мечтах супруга, которая была старше его на четыре года, должна была играть роль матери, поддерживающей его творческие искания и направляющей на некие ошеломляющие не только музыкальное сообщество, но всю европейскую сцену подвиги.

Поиски самого себя и возможностей влияния на неподатливое общество вместо создания устойчивого, стабильного положения быстро разочаровали и измотали обманувшуюся в ожиданиях женщину. Тем более что сам Вагнер придерживался в отношениях с женой известной немецкой догмы, выражавшейся в недвусмысленном мужском лидерстве при управлении семейным кораблем. Освоить же тайные способы влияния на мужчину первая жена композитора не сумела – она, как и сам Вагнер, была слишком занята собой и своими ощущениями. Кроме того, Минна натолкнулась на непрошибаемое намерение мужа оставаться полным хозяином своей судьбы, совершенно не считаясь с желаниями близких людей. Этот человек с детства пестовал в себе такое несусветное самомнение, что отталкивал от себя даже родственников. Он, кроме того, оказался не подарком для жаждущей размеренной жизни Минны и в вопросе сохранения верности, причем колоритные истории его амурных похождений всякий раз имели скандальный оттенок, убивавший остатки чувства Минны. Но эта женщина была удручающе одиноким существом, поэтому и предпринимала отчаянные попытки воссоединения с мужем, которого в душе считала нерадивым и недостойным ее, к тому же предателем. Описывая в автобиографии «Моя жизнь» злоключения своей первой семьи, Рихард Вагнер отмечал, что именно жена вынудила его отправиться за музыкальным счастьем в Париж, упрекая в несостоятельности «жалкого писаки и дирижера захудалых концертов». В то время, в начале своего творческого пути, ему, честолюбивому и все-таки сомневающемуся в своих возможностях, необходима была, как уже упоминалось, женщина, умеющая играть роль матери, которая сохранила бы и усилила его самооценку, сумела бы воодушевить и, главное, понять творческие порывы спутника жизни. Минна же злонамеренно пыталась опустить зарвавшегося мужа на землю и, как отважный пожарник, старательно тушила в нем огонь творчества, намереваясь сделать из мужа успешного буржуа.

Неудивительно, что при таком отсутствии духовной связи между ними Вагнер, во время очередного примирения, больше радовался встрече с их собакой и попугаем, нежели с женой. Совместная жизнь этих двух людей ясно продемонстрировала одно: их духовные миры были абсолютно разными и разобщенными, они находились на противоположных полюсах, а прислушиваться к голосу друг друга ни у кого из них не хватало ни желания, ни чуткости, ни такта. Интимной идиллии в таком союзе не могло быть априори, а обоюдная тяга к роскошной жизни не соответствовала способности Вагнера зарабатывать денежные знаки, как и способности Минны ободрять мужа и проявлять терпение. Единственное, что их связывало, – беспросветное, тяжелое, как свинцовый панцирь, одиночество каждого в отдельности, из которого сам Вагнер пытался выбраться с помощью клокочущих в нем гейзеров творческих идей и в котором невротичная Минна сгорала, как щепка, попавшая в доменную печь. Минна была настолько несчастна в жизни, что это отразилось даже на ее удивительно нервной собачке, в сердцах прозванной друзьями Вагнера «сумасшедшим Пепсом». Их семья была очевидной для всех ошибкой молодости и только усугубляла тяготы их сосуществования, никак не облегчая психологических проблем каждого. Оба они не сумели рассмотреть в попутчике перспектив, и особенно это непростительно Вагнеру, который, будучи по жизни сумрачным разрушителем, исковеркал жизнь Минны, приблизив ее раннюю смерть.

Козима же, которая была на двадцать четыре года моложе композитора, представляла собой совершенную противоположность Минне. Внебрачная дочь известного и влиятельного в обществе венгерского композитора Ференца Листа, она воспитывалась в атмосфере духовного превосходства и ярких, порой революционных идей. Несмотря на восприятие самим Вагнером обеих дочерей Листа как «подростков-девушек», производивших впечатление «чрезвычайно застенчивых» молодых особ (об этом он вспоминал, описывая первое знакомство с ними), Козима формировалась уверенной и сильной личностью. Оценка Вагнера неудивительна, ведь в это время уже достаточно зрелый композитор был захвачен коротким любовным романом с Матильдой Везендонк, вдохновительницей его оперы о Тристане и Изольде.

Дочь Листа росла в атмосфере одухотворенности и благодаря вниманию отца постоянно находилась в гуще творческих событий, как и сам Вагнер в юности, поэтому прониклась духом музыкального реформаторства. Круг ее общения с раннего детства – творческая элита, с осознанием собственного интеллектуального могущества взиравшая на будущее искусства. Это, конечно, отразилось как на ее самооценке, так и во взглядах на мир, более раскрепощенных, чем у большинства современниц. Ее матерью была писательница Мари д’Агу, которую Арсен Меликян в своем повествовании о Вагнере и Ницше без обиняков называет светской львицей. Эта оценка крайне важна, ибо объясняет поразительную женскую смелость Козимы, поверившую в любовь во внебрачных отношениях. Она в чем-то повторила судьбу своей матери и, как истинное дитя богемы, жила шокирующе бесстрашно, ничуть не опасаясь общественного мнения, осуждения окружающих или уличных сплетен. Кажется, по своим внутренним убеждениям относительно роли и возможностей женщины в обществе и в семье она бы гармонично вписалась в середину XX столетия. Знакомство с окружением отца, которого не почитали в музыкальной среде разве что ханжи да редкие дилетанты, наложило глубокий отпечаток на ее восприятие искусства и построение особой системы ценностей. Лист был истинным эстетом и оказывал влияние на формирование взглядов всей культурной элиты Европы, его же искренняя привязанность к детям способствовала тому, что им передалась часть его внутренней силы и, самое главное, духовное начало как главный жизненный ориентир. Это стало ключевым моментом в отношениях Козимы и Рихарда. В системе координат Козимы духовное и возвышенное являлось краеугольным камнем бытия и неотъемлемой частью тонкого ощущения души Природы, редкой и пленяющей способности чувствовать красоту мира. Тем более удивительно, что ее женская одухотворенность никак не соотносилась с общественной моралью – факт, свидетельствующий о недюжинной и явно несвойственной женщинам того времени душевной силе. Это все чудесным образом совпало со взглядами всегда мятежного Вагнера, который свое восхождение к вершинам духа и музыки во многом построил на публичном низвержении других авторитетов, насмешке над общественными нормами. А уж о простейшей житейской морали он судил исключительно с позиции своей духовной силы: он презирал все, что был в силах презреть (кстати, возможно, именно невообразимая и отталкивающая асоциальность композитора вдохновила Ницше, которого Вагнер также недальновидно отверг, на создание его афоризмов о морали).

С одной стороны, Козима вышла из среды, в которой блеск интеллекта был необходимой частью личности, с другой стороны – это парение над суетливым обывательским морем создавало чувство если не пренебрежения по отношению к окружающим, то во всяком случае устойчивое желание игнорировать общественное мнение. Сама среда ее обитания требовала духовной самодостаточности, способности противопоставлять собственную мораль требованиям общества, порождала ощущение постоянного соприкосновения с великим. Иллюзия совершенной свободы, помноженная на глубокие разносторонние знания, приобретенные и с помощью окружающих, и самостоятельно, стала источником эгоцентризма определенного типа, когда человек сам становится выразителем более сильной воли, чем воля массы-общества. Таким образом, это было не столько презрение к людям вообще, сколько презрение к авторитетам – важное качество для всякого, кто намеревается блистать и влиять на окружающий мир.

Так как каждый из наших героев повести о любви к моменту эпохальной встречи прошел свой собственный путь построения семейной ячейки, этому моменту стоит уделить особое внимание, поскольку мотивы семейной несостоятельности каждого не только срывают покрывало тайны с некоторых сторон их личностей, но и во многом объясняют, как им удалось начать новый отсчет в любви и все-таки создать удачную модель отношений, воспользовавшись судьбоносным шансом.

В отличие от Рихарда и Мины, вторая пара – Козима и Ганс фон Бюлов – представляет совсем иную формулу отношений. С одной стороны – Козима, женщина с сильной волей, огненной страстью и желанием жить, а с другой – натура ее мужа, творческая и на редкость благородная, но слишком романтичная и невообразимо слабая и безвольная. Даже дети оказались тут слишком слабой цепью, чтобы удержать рвущуюся на свободу духовную страсть Козимы, увидевшей в Рихарде Вагнере именно того, кого она неосознанно искала.

И если для Ганса фон Бюлова, как и для Мины, мнение окружающего мира значило очень много и заставляло действовать в максимальном приближении к этим одобряемым ими правилам, то для Рихарда Вагнера и Козимы общественное мнение не значило ничего, когда на карту было поставлено их личное счастье, а парус поймал ветер удачи. Первые были слишком слабы, чтобы обрести свободу и самостоятельность в действиях; вторые были слишком сильны, чтобы оглядываться на остальной мир. Минна ужасалась самой мысли о разводе (хотя Вагнер предлагал), ибо что скажут люди?! Козима, очарованная любовью, осознанно и спокойно преступила через узы связывающего ее брака, ее отношение к внешнему миру выражалось в холодной отстраненности и духовной сосредоточенности. Как и в случае с Вагнером, ничто внешнее не было способно повлиять на нее.

Отблески духовности

Духовное родство и схожесть в восприятии мироздания у этой пары в значительной степени определялись беспощадными суждениями об авторитетах и презрением к общественной морали. Это очень дерзкое качество достигло кульминации, когда Вагнер возомнил себя пророком от музыки – с того времени семья могла общаться и принимать лишь тех, кто без оглядки восторгался творчеством композитора, неустанно поднося Вагнеру венки триумфатора и сочиняя все новые и более сочные дифирамбы. Этой кульминационной точкой самолюбования стало отвержение Ницше, в котором ослепленный блеском собственной персоны Вагнер не рассмотрел гения, а хотел видеть лишь подобострастного поклонника. Это тем более изумляет, ибо Вагнер, разменявший седьмой десяток, ощущал неподдельную мощь таланта молодого базельского профессора, которому минуло двадцать пять. Впрочем, вовсе нельзя исключать, что в отношениях Вагнера и Ницше со временем появился как раз привкус ревности. Ведь Вагнер, даже будучи уверенным в себе мужчиной, видел, что юный философ пленен его женой Козимой. Ницше был одним из очень немногих людей, допущенных в семью Вагнера, и какое-то время даже преданно исполнял поручения по подготовке к семейным праздникам. Но так же верно и то, что не дающая повода к ревности Козима была более чем на два десятка лет моложе престарелого композитора, и он, чувствуя тайную любовь философа к своей жене, по-видимому, не стремился испытывать судьбу.

Может показаться удивительным, что чудовищное самомнение Рихарда Вагнера ничуть не смущало Козиму. Напротив, оно, кажется, лишь подзадоривало ее. Выросшая в творческой теплице, она с детства чувствовала сопричастность истории, и Рихард, превосходящий ее отца по степени воздействия на общество, казался ей живым гением. «Что касается моего здоровья, я – особенно знатокам дела – представляюсь экземпляром особой человеческой породы, какому предстоит долгая творческая жизнь… Мне требуется много времени – ведь все, что я ни пишу, является в превосходной степени» – так упивался собой Рихард Вагнер в пространных размышлениях о здоровье. И так было во всем: о чем бы ни заводил разговор Вагнер, он всегда сбивался на тему своего величия, захватывая внимание окружающих. И если принять во внимание, что в любом обществе этот человек с бурлящей внутри энергией был центром внимания, можно представить себе и ошеломление окружающих, и гордость жены. Стоит к тому же признать и дальновидность этой женщины: она рассмотрела в нем гения задолго до того, как много раз освистанный и не принятый Вагнер, по словам Даниэля Галеви, «преступил невидимую грань, после которой для человека наступают дни вечной, бессмертной славы». В нем ее покорила неистовая сила и бесконечная энергия, не зависящие от признания; он закружил ее, как вихрь, жаждущий счастья никак не меньше, чем славы и побед над всем миром.

Нельзя не признать, что Рихард Вагнер с самого начала своего шествия был настолько удален от всего остального мира, настолько занят самосозерцанием, творческими поисками и продвижением своих идей, что для него найти спутницу жизни казалось делом крайне сложным и даже маловероятным. Ведь, по собственному признанию в автобиорафической «Моей жизни», «со смертью матушки порвалась последняя кровная связь со всеми братьями и сестрами, живущими своими особыми интересами». Он ни с кем из родных не был близок, и связь духовная, родство взглядов на мир в такой ситуации приобретали наибольшее значение. При этом поверим замечанию Ганса Галя, утверждавшего, что Рихард Вагнер не мог долго выносить затворничества. Похоже, он, не вынося людей с их мирскими помыслами и незадачливыми устремлениями, при этом не мог обходиться без них, так как должен был питаться чьим-то восхищением, должен был блистать, словно звезда на небосклоне. Именно эта жажда заставляла его перемещаться из города в город в поисках сногсшибательных ощущений в виде всеобщего признания и поклонения. Именно это стремление одержимого и полубезумного гения заставило его написать странные строки об уничтожении «Зигфрида» после трех постановок. В своей неуемной жажде бессмертия Рихард Вагнер раздваивался, насыщая свое творчество привкусом деструктивного, брызгая на мир фонтанами желчи, но делая это для создания завораживающего обрамления к собственной личности. С появлением в его жизни Козины свершилось чудо: она сумела создать в их семье такую гармонию, что сняла инфантильную тоску композитора по дому, а своим постоянным восхищением заполнила те трещины в его душе, сквозь которые сочились омерзительные испарения цинизма и черствости, являвшиеся отражением его нереализованных творческих желаний и долгой непризнанное™. Женщина дала мастеру второе рождение, переведя его на новую ступень творчества, на уровень спокойного, даже отстраненного созерцания мира, наполненного осознанием своего творческого гения. Он перестал беситься и бежать от познанных городов, как от чумы, с обретением Козимы и общего дома он наконец получил ту недостающую ему целостность и возможность сосредоточиться на творчестве.

Духовная сфера Вагнера была настолько цельной и покрытой невероятно прочной скорлупой, что это позволяло ему всегда идти напролом, не пугаясь слухов и создавая непрестанные волны резонанса вокруг своего имени. И кажется, это абсолютно устраивало и Козиму. Общая и нерушимая канва их взаимоотношений сформировалась благодаря бесконечному доверию и преданности друг другу, эта уверенность каждого из них не могла быть поколеблена ни общественным мнением, ни газетными дрязгами. А поводов для последних было предостаточно. К примеру, Рихард бесстрашно ввязался в сомнительные отношения с юным баварским королем-гомосексуалистом, ничуть не опасаясь за чистоту своего имени. Речь тут, конечно, идет не об интимной связи с монархом, которая представляется маловероятной, а о несносной эпатажности откровенно смеющегося над всем миром Вагнера, который, кстати, при каждом удобном случае вторгался в область политики, чем неизменно вызывал на себя огонь и, как правило, был вынужден ретироваться с той же поспешностью, что и от наседающих кредиторов.

Но Козима в своем стремлении к абсолютной свободе пошла еще дальше, когда, будучи замужней женщиной, имея от первого мужа детей, решительно пошла на роман с Вагнером. В этой парадигме наблюдатель сталкивается отнюдь не с падением нравов, а с феноменальным, не поддающимся объяснению никакими критериями морали XIX века доверием женщины к своему мужчине. Их эмоциональное и духовное взаимопроникновение оказалось настолько сильным и всеобъемлющим, что отпала необходимость в каких-либо доказательствах, – это может быть аргументировано лишь верой в великую любовь. Истосковавшемуся в поисках подруги-матери Вагнеру эта любовь была необходима, и в том числе для продолжения творчества; сильная же натура Козимы угасала в рамках бесхитростной версии светского семейного равновесия с фон Бюловым, которое должно было – но никогда не могло – заменить гармонию, создаваемую слиянием душ и стремлений.

Резонансно-скандальные выходки Вагнера постоянно сопровождали его противоречивую, саркастически возвышающуюся над всей Европой фигуру. Но и его политические игры, и неприкрытый, порой чудовищный антисемитизм, и кажущаяся художественная инфантильность, под мнимым воздействием которой он неизменно негативно отзывался о выдающихся музыкантах и поэтах, являлись не чем иным, как компенсацией продолжительной психической тревожности. Последняя же стала следствием слишком долгого ожидания успеха, безоговорочного признания и славы, следствием усталости от неравной борьбы с армией кредиторов на фоне болезненного тщеславия. И в этой связи бескомпромиссная поддержка Козимы оказалась живой водой и мол од ильными яблоками. Женщина не только поняла своего избранника, но и навсегда отважно осталась в его лагере. Если Минну воротило от непонятных и чуждых ей амбиций композитора, то Козиме, дочери такого же неистового творца музыки, тщеславие мужа было близко и понятно. Она приняла его в сердце целиком – с его вопиющими недостатками и величественной силой таланта творца. Приняла в нем даже низменное, которое явно имело место, хотя и не доминировало в его натуре. «Он в своих творениях возвышен, в поступках – низок», – писал смертельно уязвленный Бюлов, у которого с видом участливого и нежного друга увели жену. Козима отвечала формальному мужу «ложной клятвой», ибо ничто моральное для нее не имело значения, когда ее захлестнула любовь и, как электрическим разрядом, потрясло осознание находки своей «половинки». В книге о себе Вагнер, может быть уже под воздействием желания объяснить все широкой аудитории почитателей, на свой лад представил момент принятия ключевого решения: «Так как Бюлов был занят приготовлением к концерту, мы с Козимой поехали в прекрасном экипаже кататься. На этот раз нам было не до шуток: мы молча глядели друг другу в глаза, и страстная потребность признания овладела нами. Но слова оказались лишними». Любовь победила все преграды, возвысившись даже над моралью и общественными нормами.

Преодолев такие потрясения на пути к своей любви, Козима должна была или стать спутницей Вагнера, или умереть. Объединившись против всех, они победили. С тех пор Козима всегда с неистощимым материнским упорством вставала на его защиту, в том числе и после его смерти. Он становился чудовищным, когда сталкивался с непониманием или критикой, и потому она исступленно доказывала, что такой великий человек, как Рихард Вагнер, имеет право делать то, что он делал. Она терпела его нападки на евреев, она почти поддерживала его оценки признанных творцов-музыкантов с мировым именем, она просто стала его вторым «я», но вовсе не тенью, а выразительным дополнением, давшим жизнь его маленьким копиям, укрепив семейным очагом его неисчерпаемый авторитет. Феномен духовного единства Рихарда и Козимы, если его рассматривать сквозь призму женского восприятия союза, состоял, прежде всего, в соответствии образа мужа ожиданиям женщины, ведь неосознанно она искала в избраннике образ отца. И если фон Бюлов, будучи талантливым дирижером и музыкантом, не дотягивал до Листа, то буйный дух Вагнера, казалось, парил над всем миром, источники его энергии были неисчерпаемы, и это не могло не покорить одухотворенную женщину. Козине не нужен был душевный покой, она искала сильных эмоций, оживляющих духовную сферу; мятежи и революции были ее внутренней стихией. В этом смысле Вагнер был для нее неожиданной находкой.

Одной из бесспорно сильных сторон Рихарда Вагнера было его «совмещение» музыки с литературным творчеством, благодаря чему он сумел придать музыке новые грани, рассматривая ее не только как форму самовыражения, но и как способ подачи миру своей философской концепции. Козима и тут умело дополняла созданное мужем, сумев поднять победоносное знамя с начертанным именем Вагнера на недосягаемую для злых языков высоту. После ухода композитора из жизни она стала ревностной хранительницей необычной торговой марки под названием «Вагнер», продолжая распространять все лучшее, что он оставил после себя. Именно жизнь Козимы Вагнер после смерти композитора является самым главным и самым неопровержимым доказательством их семейного счастья, их бесспорной победы над «вульгарным догматизмом», против которой они повели непримиримую борьбу. Козима выступила на его стороне дважды: первый раз, когда решилась ответить на его чувство, еще находясь в браке с Бюловым; и второй раз, когда в течение почти пятидесяти лет после его смерти продолжала его традиции, вещала о его неземной славе. Она сумела впитать всю полифонию его сложной души, принеся в жертву во имя новой любви все, что у нее было до того, а он, может быть впервые за свою жизнь, сумел оценить, как много для него сделано. И кроме того, Козима подарила Вагнеру троих детей (дочерей Изольду и Еву, а затем и сына Зигфрида), а он сумел не оттолкнуть от себя двух ее дочерей от Бюлова. Это стало тем цементом, который укрепил их союз и дал перспективы на будущее, на жизнь после смерти.

Их роман, потрясший общественность подобно землетрясению, начался, кажется, за год-два до смерти Минны от сердечной недостаточности. Козима, без сомнения, приняла жизненную концепцию Вагнера, в которой сексуальность была неотделима от всех его остальных идей.

Ее переезд в Трибшен произошел спустя некоторое время после скоропостижной смерти Минны, и после этого они уже никогда не расставались. Нужно признать, что одухотворенность Козимы отрезвила, укротила и спасла Вагнера от его настойчивого дрейфа к бездне. «Миром Вагнера стала семейная идиллия, в какую не должен был проникать извне ни один диссонанс» – так оценил перемены в жизни композитора Ганс Галь.

Все сказанное выше укрепляет в мысли, что духовный мир Рихарда и Козимы был неделимым и целостным, и именно духовная сосредоточенность на творческих достижениях стала основой счастливого союза. Вот как описывал композитор свое состояние до объяснения с замужней Козимой и начала их отношений: «Мне все еще не удавалось найти то спокойствие, необходимое для работы, которое я подготавливал торжественно и с такими усилиями». Козима легко уловила направление устремлений избранника: создавая семейную идиллию через несколько лет после написания Рихардом этих строк, она сосредоточила основное усилие на том, чтобы дать возможность мужу самореализоваться. Всю жизнь она провела среди творческих натур, и Вагнер, несомненно, был самым беспокойным, самым неистовым из всех. Сумев усмирить его тревогу, она тем самым открыла новую веху в его творчестве. И кстати, что бы ни говорили о «Парсифале», но уже сам по себе переход к христианским символам и ценностям свидетельствует о крупных изменениях во взглядах композитора к концу жизни.

Полная достоинства и умиротворения жизнь Козимы после смерти Вагнера как нельзя лучше отвечает концепции женщины-подруги. Этот ее участок работы в одиночестве оказался настолько важным, что в глазах многих представителей новых поколений изменил или сформировал новое отношение к одиозной фигуре композитора. Она любила и умела совершать символические, экстравагантные и даже эпатажные поступки так, что они не казались недостойными ее миссии и никогда не выглядели настойчивым выпячиванием чего-то глубоко личного, легко вписываясь в контуры ее одухотворенного образа. Когда после сердечного приступа Рихард ушел в мир иной, она сутки не выпускала его из объятий, словно хотела напитать холодеющее тело любимого своим живым теплом. Затем она отрезала свои роскошные длинные волосы, чтобы положить их в гроб к мужу. Этот знаковый жест предназначался для всего окружающего мира и для потомков; он означал, что только ЭТА семья и только ЭТОТ спутник останутся навсегда в ее жизни той единственной ценностью, которую она пронесет через годы, что в этом она видит свое скорбное, но почетное предназначение. Для этого ей самой необходимо было превратиться в символ. И она стала им, вобрав в свой образ все то трогательное и колдовски притягательное, что касалось Рихарда Вагнера. «Я, однако, никогда не мог избавиться от смущения при встречах с этой женщиной, столь уникальной в своей артистичности и поистине королевском величии», – писал о Козиме Альберт Швейцер, прямо указывая на выразительность принятой на себя миссии этой женщины, которую в молодости кое-кто мог упрекнуть в легкомыслии. Этой миссией Козима как бы доказала, что ее добрачная связь с композитором была не движением ослепленной страстью души, а смелостью великой любви.

«Гений Вагнера – это гений зла и тьмы. Но пока исполняется его музыка, все мы – публика и исполнители – во власти чар злого волшебника. Она обладает странной силой – она парализует волю даже тех, кто понимает разумом ее опасность, кто отторгает ее априорно. Дух злого волшебника подчиняет всё своей гипнотической воле», – написал Артур Штильман в знаковой статье «Любите ли вы Вагнера?». Что ж, как музыкант, исполнявший все произведения мастера и ощущающий композитора изнутри, он, пожалуй, имеет право на такую оценку и, кажется, не далек от истины. Но даже в этом случае можно смело говорить о грандиозном масштабе исполненной Козимой роли. Если сам Вагнер и был «злым гением», то его жена сумела создать тот противовес, который вернул творчество мастера в русло созидания и позитивного преобразования. Их духовная связь оказалась настолько сильной и неразрывной, что сформировала фундамент для строительства настоящего «семейного клана» Вагнеров, верно служащего ЕГО ИМЕНИ. Ее незримая и могучая духовная сила заключалась в изумляющей потомков способности притягивать к себе людей, причем людей выдающихся и известных. Многие из них, например Альберт Швейцер или Айседора Дункан, сами того не осознавая, оставили в своих книгах важные зерна информации о подруге Вагнера, вознеся таким образом их семейный союз на еще большую, кажущуюся порой недосягаемой высоту. Сама Козима наверняка обладала очень тонким чувством истории, ненавязчиво обращая внимание и выдающихся творцов, и демонических разрушителей на фигуру своего мужа. Это она, всегда памятуя об инфантильном тщеславии своего любимого, создала большую часть его монумента и позаботилась о постоянном блеске того невыразимого сияния, которым приукрасили его имя. Так простим же Козиме ее старческое почитание Гитлера, в котором она, очевидно, угадывала какие-то черты своего давно умершего мужа и на которого возлагала надежды на новое отношение к его музыке. Впрочем, и тут интуиция не подвела ее. Ведь ею руководила Любовь.

Сексуальная концепция

Кажется, интимный мир Рихарда Вагнера невозможно и нелогично рассматривать в отрыве от его жизненной концепции в целом. Его эротические влечения идут вслед

за духовным восприятием, подчинены ему и находятся у него на службе. Но его эротическая энергия была наделена такой невероятной силой, что делала его завоевателем, и сравнима разве что с кумулятивной энергией снаряда, пробивающего броню танка. Волнующим и несколько шокирующим отличием индивидуальной культуры композитора и его реакций на импульсы собственного либидо является кощунственный и совершенно бесстыдный отказ от их подавления в угоду нормам морали и общественного спокойствия. В чем же причина такого непочтительного отношения к окружающим, близким и друзьям, презрения к чувствам? Вагнера никогда не волновала чужая драма. Вытеснив из своего сердца Минну, он, формально оставаясь ее мужем и заботясь о быте брошенной женщины, одиноко шел по жизни, это духовное одиночество сделало его разрушителем. С одной стороны, налицо бурный, не терпящий ожидания и обоснования поступков темперамент, с другой – жуткий, вампирический эгоцентризм. Пожалуй, есть тут место и тайному влечению к восстанию против норм, показному безрассудству и даже мальчишескому озорству, порой захватывающему его и превращающему в неистового авантюриста или беспощадного тирана. Вагнер намеревался быть тираном во всем и по отношению к каждому, и этот психосексуальный контекст его одержимости проскальзывал практически всегда. Примечательно замечание Петра Чайковского, тонкая гомосексуальная натура которого тотчас уловила душевные волнения и внутренние устремления Вагнера. Говоря об одном дирижере, он заметил: «В нем мало огня, во всей его фигуре нет того престижа, той повелительности, которая порабощает оркестр до того, что все они делаются как бы одной душой, одним колоссальным инструментом. Впрочем, во всей своей жизни я видел только одного такого дирижера – это был Вагнер…» Действительно, Вагнер готов был поработить всех, но Минна не воспринимала его влияния, и тут есть основание говорить о явном несоответствии их интимных ожиданий. Косвенным подтверждением этого является то, что едва ли не самого начала совместной жизни Минне было тягостно находиться с Рихардом вдвоем, и даже в Россию к мужу, поехавшему туда фактически на заработки, она прибыла с сестрой Амалией. А ведь это происходило буквально через год после свадьбы. Позже они вообще не могли находиться наедине: однажды, когда Рихард заехал к жене в Дрезден, она немедленно вызвала туда теперь уже его сестру, Клару, чтобы не оказаться с мужем в замкнутом пространстве. Его присутствие порождало эффект близости к чудовищу, склонившемуся над жертвой, – окружающие всегда ощущали его психологическое давление, и Минна в первую очередь.

Но главным несчастьем этой пары явилось осознание их духовной чуждости друг другу. Вагнер был слишком далек от этой женщины, которую он со временем называл не иначе как «несчастной» или «бедной» и с которой старался проводить как можно меньше времени вместе, не испытывая никаких иных чувств, кроме сострадания. С нею он, тем не менее, «дотянул» до серебряной свадьбы и намеревался таким же образом, живя по большей части раздельно, в удаленных друг от друга городах и странах, «докатиться» и до золотого юбилея. Что ж, множество семей жили и живут таким же образом: супруги находятся вроде бы вместе, но чужие друг другу и в лучшем случае развлекаются бесконечными взаимными упреками.

Постоянные размолвки Вагнера с первой женой, ее нервозность и напряженность, отказ понять и принять его творческую миссию быстро привели к угасанию эротического влечения к некогда привлекательной женщине. Тупик, неспособность развития отношений, невозможность ощутить радость и перспективы толкали Вагнера на бесконечные путешествия. Он, как бесприютное животное, носился по Европе в поисках дома, уюта, душевной гармонии и, конечно, сексуального наслаждения. Отношения Вагнера и Минны были обречены, потому что они не научились чувствовать друг друга и оказались психологически не подготовлены к семейным отношениям, причем каждый остался на своей незыблемой жизненной платформе.

Но как ищущий, способный разжечь в себе пламя бушующей страсти мужчина, Рихард Вагнер позволял себе бесцеремонно врываться в чужие интимные миры, особенно если чувствовал их шаткость. Ведь он был в жизни неудовлетворенным агрессором, по меньшей мере до встречи с Козимой. Вовсе не исключено, что он подсознательно стремился к разрушению чужих жизненных установок, проникая в семьи, как лукавый змий, пришедший испытать прочность чужой любви, увлечь за собой, больше стремясь к компенсации и бессознательной мести за свое незавидное положение, чем действительно влюбляясь. Его не смущали узы чужого брака, освященные религией и законами общества, он признавал лишь невидимые цепи любви, которые неотступно искал. Кажется, двигаясь по запыленным дорогам Европы от одного пристанища к другому, он пребывал в постоянном поиске собственного семейного счастья, даже желая, подобно хищнику, разрушить чужое, чтобы на его обломках выстроить свое. Не стоит кривить душой, в этом деле он был истинным слугой Люцифера. Постоянно лишенный покоя, издерганный, тщеславный одиночка лишь на привалах, посвященных поиску очередной жертвы, на время успокаивался, успевая создавать очередной шедевр.

Хотя в своей автобиографии, призванной, как всегда при написании таких книг, подровнять и приукрасить собственную историю, он очень аккуратно обходится с описанием встреченных на своем пути женщин, есть основания больше доверять в этом скрупулезным биографам, нежели ему самому. Те, кто тщательно отслеживал каждый шаг композитора, называют несколько громких адюльтеров (причем не исключено, что многие другие остались покрытыми мраком тайны). Одна из ранних амурных авантюр неугомонного искателя счастья касается Джесси Лоссот, юной англичанки, муж которой помогал ему держаться на плаву. В ответ Вагнер задумал побег с Джесси в Грецию. Прознавший об этом супруг рассвирепел и пообещал прикончить музыканта, а позже не без помощи полиции заставил Вагнера убраться из страны. Впоследствии композитор познакомился с другой парой, которую сумел превратить в друзей-меценатов. Но, как и прежде, пока Отто Везендонк ссужал ему значительные суммы, чтобы он мог писать, Рихард завязал вовсе не целомудренный роман с молодой женой своего нового товарища Матильдой. Впрочем, в книге о себе Вагнер настойчиво твердит об исключительной дружбе с этой семьей, продолжавшейся много лет, а сцены ревности, устраиваемые Минной, описывает не иначе, как недоразумения. Еще через несколько лет он обращает пристальное внимание на подросших дочерей своего старого друга Ференца Листа и, как утверждают некоторые источники, заводит любовный роман с его старшей дочерью Бландиной. Но еще прежде, чем она умерла при родах, Вагнер влюбляется в младшую – Козиму. Последняя уже была замужем за еще одним другом Вагнера – композитором и дирижером Гансом фон Бюловым. Практически на глазах у Бюлова Вагнер методично и властно разрушил семейные отношения, которые внешне казались идиллией.

Секрет успеха его брака с Козиной заключается, прежде всего, в единстве их жизненной платформы. Семейное благополучие с Козиной оборвало необходимость связей на стороне, что имело несто при Минне. С Козиной сексуальная концепция приобрела упорядоченный вид, гармонию умиротворенности при вспышках страсти, жизнь, в которой связь властного самца и покорной санки все равно играла несоизнерино неныпую роль, чен ощущение духовного единства, которое он так долго искал. Несонненно, в нладшей дочери Листа присутствовала та эротическая притягательность, которая, в сочетании со способностью говорить с нин на однон языке, восплаие-нила уже стареющего Вагнера, как спичка воспланеняет копну хорошо просушенного сена. Козина дала ену другую, новую жизнь. Духовное обладание друг другой, созерцание успокоившегося обособленного бытия со врененен вытеснило бурю обоюдных желаний, оставив в качестве свидетельства физической любви детей.

Но конечно, ронан женатого Вагнера и занужней, инеющей детей Козины заслуживает более пристального внинания. Развиваясь на глазах не только у Бюлова, но и громадной аудитории (Вагнер был на пороге громкой славы), отношения травмировали одних, поражали молнией резонанса других, невыразимо раздражали третьих. Бюлов пребывал в глубокой депрессии, проведя определенное время в психиатрической клинике. Но Вагнер-тиран решил раздавить всех, и в этом, как нельзя лучше, проявляется его сатанинская доктрина, в основании которой была жажда абсолюта, доминирования во всех сферах человеческого. Требование Вагнера, чтобы Бюлов исполнил обязанности музыканта в угоду его замыслам, несомненно, было необходимо для полного подавления соперника как мужчины и как творческой личности. Разрушая психику мазохистски подчинившегося ему Бюлова, он как бы принуждал его жену наблюдать это и сознательно отдавать предпочтение более могущественному самцу и более одаренному творцу. «Этот роман, несомненно, рисует Вагнера человеком, склонным к моральному насилию. Вероятно, он получал от этой ситуации некоторое патологическое удовольствие – поверженный муж должен был со всеми силами своей души исполнять его музыку, а жена поверженного стала покорной рабыней великого человека, обладавшего магической силой в музыке и в жизни» – так представляет ситуацию Артур Штильман.

В книге «Мифы и маэстро» Нормана Лебрехта содержится любопытная и не лишенная оснований оценка этой ситуации: абсолютно подавленный волей Вагнера, Бюлов воспринимал его как своего «суррогатного» отца, а Козима представлялась ему трансформацией его холодной матери. И тут нельзя не вспомнить, с какой отеческой заботой Вагнер принял Бюлова во время их первой встречи и как он тут же навязал ему музыкальное будущее, едва ли не заставив молодого человека фактически изменить направление его усилий, да и всю жизненную стратегию.

Ненавязчивое совершенство быта

Исследователь творческого пути Вагнера Ганс Галь приписывает ему «почти патологическую расточительность». Минну просто бесила неспособность Вагнера зарабатывать деньги. Даже те немногочисленные друзья, которых ухитрился сохранить совершенно несносный в общении композитор, шарахались от его бесконечных просьб о финансовой помощи. Михаил Сапонов, описывая первый приезд Вагнера в Россию, указывает: «Минна полагала (и не без некоторого основания), что Рихард не в состоянии кормить двоих – и себя и ее». А потом добавляет, что в Германии композитор говорил друзьям, что «просто обезумел от счастья», так как никогда не держал в руках сразу такого большого количества денег. И вот этот человек, презирающий материальное, «истратил это богатство мгновенно».

Композитор всю жизнь стоял на своем: он решительно не собирался работать, зато всегда стремился жить с шиком. И это противоречие не раз заводило его в тупик. Лист, мужественно снабжавший друга деньгами и выколачивавший их для него из любого возможного источника, однажды подыскал для Вагнера многообещающую возможность поработать в США. На что Вагнер дал вызывающе наглый ответ: «Боже милостивый, да те суммы, которые я мог бы «заработать» в Америке, люди должны дарить мне, не требуя взамен решительно ничего, кроме того что я и так делаю, потому что это и есть самое лучшее, на что я способен. Помимо того, я создан не для того, чтобы «зарабатывать» 60 ООО франков, а скорее для того, чтобы проматывать их. «Заработать» я вообще не могу: «зарабатывать» не мое дело, а дело моих почитателей давать мне столько, сколько нужно, чтобы в хорошем настроении я создавал нечто дельное». И он всегда оставался верен своей установке, то и дело пускаясь в бега от долговой тюрьмы. На самом же деле такое поведение являлось не чем иным, как защитной реакцией творческой личности, жестким ответом на опасения попасть в зависимость от общества; обязанность работать была для него яркой и навязчивой ассоциацией несвободы. При этом Рихард Вагнер демонстрировал порой совершенно невероятную работоспособность и творческую плодовитость…

Нищета, доставшаяся Вагнеру в наследство, создала в нем глубокий комплекс озабоченности роскошью. Под его воздействием личность композитора буквально расслаивается. С одной стороны, он явно не являлся стяжателем и деньги для него оставались лишь универсальным средством такой жизни, какую он хотел вести, с другой – побеги от кредиторов, поиски возможности заполучить громадные дармовые суммы или воспользоваться финансами друзей на фоне откровенного нежелания зарабатывать порой делали его невыносимым для общества. Кажется, сознательно влюбив в себя гомосексуального баварского монарха Людвига и став его духовным поводырем и незаменимым советником, Вагнер стал тратить его деньги столь бесцеремонно, что быстро превратился во врага для большинства баварцев. Вскоре композитор выторговал у Людвига отнюдь не дешевый дом (до этого Вагнер обитал в роскошном дворце, снятом для него монархом), вынудив короля-поклонника купить еще и сногсшибательную по цене мебель. Тщеславие Вагнера-человека вполне насытилось: он теперь представлял собой состоятельного буржуа – образ, к которому он тайно стремился, чувствуя себя уязвленным в обществе, поскольку не способен был казаться преуспевающим во всем. Это странное стремление к обеспеченности, по всей видимости, было прямым следствием раздвоения его личности. С одной стороны, он желал предстать пред миром великим творцом, надменно взирающим на общественные нормы, правила и ценности. С другой – его душа искала такого недосягаемого положения, какое могло обеспечить лишь богатство.