Священное опьянение. Языческие таинства Хмеля

Аи, на горе мы пиво варили,Ладо, мое ладо, пиво варили!Мы с этого пива все вокруг соберемся.Ладо, мое ладо, все соберемся!

Хоровод, повторив пропетое, продолжает:

Мы с этого пива все разойдемся…

Расходятся в разные стороны.

Ладо, мое ладо, все разойдемся!Мы с этого пива все присядем.

Приседают:

Ладо, мое ладо, все присядем!Мы с этого пива спать ляжем (ложатся),Ладо, мое ладо, спать ляжем!Мы с этого пива опять встанем (встают).Ладо, мое ладо, опять встанем!Мы с этого пива в ладоши ударим (бьютв ладоши),Мы с этого пива все перепьемся.Ладо, мое ладо, все перепьемся!Мы с этого пива все передеремся,Ладо, мое ладо, все передеремся!Мы с этого пива домой уберемсяИ до завтра не проснемся,Ладо, мое ладо, не проснемся!

В других местах выносят к хороводу пиво и брагу. Случается, что от нее перепиваются и что назавтра встают с головной болью сами девушки, которые сначала отказывались от пива и браги. Обыкновенно их просят немножко откушать пива: они пьют сначала немножко, будто бы из вежливости, потом прихлебывают. Когда же порасчувствуются, тогда расстраивают свой хоровод и начинают плясать. На другой день собирается уже хоровод из насмешливых молодых людей, которые поют: «У воробушки головушка болела» и проч. Пусть говорят после этого, что у поселян нет своих язвительных выходок» (Терещенко, 1999).

Не менее существенно, что сама варка пива происходила в местах с высоким сакральным статусом: на горе (холме), около церкви – то есть в центре «своего» мира; либо на пограничье, которое символизировалось берегом реки или окраиной деревни.

Пиво сопровождало все значимые жизненные события – переезд в новый дом, свадьбы, крестины, поминки, годовые обрядовые действа и праздники и даже кризисные ситуации (пиво жертвовали в случае неурожая, эпидемии, падежа скота). В числе таких обрядов в Литве и Западной Белоруссии сохранился и обряд поливания земли пивом по окончании жатвы. Он почти полностью совпадает с упомянутым ранее со ссылкой на Я. Гримма обычаем немецких крестьян, которые жертвовали пиво Одину при завершении уборки урожая.

Святой Иван,Что робишь?»«Ах, мой боже,Ляды полю».«Святой Иван,На что ляды?»«А, мой боже,Ячмень сеять».«Святой Иван,На что ячмень?»«Ах, мой боже,Пиво варить!Пиво варить,Сынов женить,Дочек отдавать,Пасаг[44] делить.

Известны попытки приурочить те или иные виды хмельных напитков к тому или иному празднику годового круга (Платов, 1998). Мы не рискнем опровергать их или высказываться в поддержку предлагаемых такими авторами построений. Степень достоверности большинства подобных реконструкций всегда сложно оценивать. Если исходить из современного уровня осмысления индоевропейской традиции и тонкостей заложенных в мифах глубин, то – да, нечто подобное могло быть. Однако более глубокое знакомство с этнографией и историей заставляет относиться к жесткому соотнесению «такой-то праздник (бог) – такие и только такие напитки» достаточно осторожно – по разным причинам. Отнюдь не факт, что и в пору расцвета дохристианской культуры лесной и лесостепной полосы Европы уровень абстрактного мышления ее обитателей был настолько высок. Да к тому же, в календарной обрядности изрядная часть местных обычаев сильно разнится в зависимости от природных особенностей региона. То же касается и условий хранения готового напитка или созревания тех или иных составных частей для него.

Иначе и быть не может – с чем согласятся все думающие читатели.

Сходным образом дело обстоит и с привязкой к определенному празднику столь «тонкого» атрибута, как обрядовый напиток. Получается, что, если не было именно такого, а не другого напитка или просто воды, люди не вправе были обращаться к тому или иному божеству? Как-то сомнительно.

Сезонными обрядовыми напитками в Европе были или могли быть:

– в областях, где развито виноделие, молодое вино;

– сидр[45] – он как раз созревает к концу октября – началу ноября;

– меды, которые первоначально, возможно, были более в ходу во время праздников урожая.

Последние – нельзя исключать – могли предпочтительно подбирать в соответствии с тем, какой именно был праздник, с учетом местночтимых богов и других особенностей.

Вообще любой пчеловод скажет вам, что «чисто» такого или такого меда не бывает. Существовали ли «симпатические» или прямые связи между добавками в напиток и связью его с соответствующими божествами, сказать трудно.

Так что утверждать с уверенностью существование исторической связи между различными сортами хмельных напитков и датами священного языческого календаря или богами представляется нам несколько рискованным. Другой вопрос, что сегодня такая связь может быть на символическом уровне прослежена.

Вопрос о привязке тех или иных напитков к определенному празднику с постепенным огосударствлением производства и складыванием рынка торговли алкоголем и по мере развития технологии хранения готового продукта отпадает.

Вино и водка у славян относились к предметам дарения в случае удачных родов (повивальным бабкам) или удачного сватовства, которое рассматривалось как благополучная торговая сделка.

Хмельное – непременная составляющая традиционных даров на славянской свадьбе (Бойко, 2009). Тому, кто отворил ворота для свадебного поезда, обязательно подносят чарку – в благодарность. Дружка «на особое блюдо для отца невесты ставит вино…» Он берет хмельной напиток, закуски, хлеб и монету (все из приданого невесты) и на блюде подносит отцу жениха. «Дружка при этом говорит: «Князь молодой новобрачный, ясный сокол и княгиня-молодица просят тебя сыр крояный покушать, стакан пива, стакан браги, рюмку пива испить, усы утереть златом-серебром, да рубль платить». Отец принимает дары, пьет вино, пиво, брагу, закусывает сыром и караваем, трет усы и бороду медною монетой и, поцеловав молодых, одаривает деньгами, которые кладет на блюдо» (Забылин, 1880, с. 143, 156).

«Древние россияне при брачных сочетаниях поступали следующим образом: перед поездом в церковь жених садился с невестою рядом или на соболи или на какой-нибудь другой мех; сваха чесала им головы, обмакивая гребень в меду или в инее, которое держал нарочный в ковше. Потом осыпали их осыпалом, то есть деньгами или хмелем, тут же зажигали брачныя свечи, которыя бывали с лишком по пуду, смотря по состоянию новобрачных, а для зажигания употребляли особую Богоявленскую свечку. В церковь возили с собою вино в стеклянице, и когда священник давал пить жениху и невесте, то при последнем разе жених разбивал стекляницу с оставшимся вином об пол и топтал бутылку ногою. Брачныя свечи скатывали потом вместе, ставили в кадку с пшеницею и оставляли на целый год в сеннике, у изголовья постели» (Бурцев, 1898).

Еще одним языческим элементом свадебных обрядов можно считать принятое посещение брачующимися могил предков. Первое свидетельство о таком обычае оставил Джильс Флетчер, который приехал в Россию в ноябре 1588 г. в качестве посланника английской королевы Елизаветы к царю Феодору Иоанновичу: «По окончании этих обрядов жених берет невесту за руку и вместе с ней и родными, которые за ними следуют, идет на паперть, где встречают их с кубками и чашами, наполненными медом и русским вином. Сперва жених берет полную чарку, или небольшую чашку, и выпивает ее за здоровье невесты, а за ним сама невеста, приподняв покрывало и поднося чарку к губам как можно ниже (чтобы видел ее жених), отвечает ему тем же» (Флетчер, 2002).

Михаил Забылин, видный знаток русской старины и собиратель славянских древностей уточняет о ходе свадебного пиршества: «У богатых за каждым кушаньем, бывает круговая подача вина всем застольникам, у людей среднего состояния через кушанье, а у бедных только три раза, в начале, в середине и в конце стола. Но пиво и брага непременно подаются дружками всем за каждым кушаньем. Вином всегда угощают сами молодые; для этого они за каждой круговой встают на ноги: молодой наливает рюмку вина из штофа, а молодая подносит ее на тарелке. За каждой новой круговой гости не пьют до тех пор, пока молодые не изопьют сами вина…» (Забылин, 1880, с. 153).

Подобное отмечено и у белорусов: «Мед быў абрадавай стравай при сватаўстве i вяселлi, тыя ж функыi ен выконваў i пры нараджэннi (iм частавалi жанчыну, якая станавiлася мацi)» (Цiтоў, 2001, с. 157).

Для поминовения же усопших в северной полосе зоны рискованного земледелия (то есть там, где невозможно выращивание винограда) издревле использовали крепкие (возможно, «горькие») напитки, в первую очередь «горелку» (украинск. горiлка). М. Фасмер справедливо возводит название напитка к «горению»: «Образовано аналогично польск. форме gorzaŧka, ср. чеш., слвц. pálenka от páliti; под влиянием нем. Branntwein «водка» от brennen «жечь» и Wein «вино», потому что этот напиток первонач. приготовлялся из вина». Относится ли название «горiлка» к способу приготовления, собственному горению напитка или к обжигающему действию на слизистую оболочку рта, однозначно сказать трудно.

Можно даже с известной долей риска допустить, что понимание Того Света как пекельного или огненного царства или прохождение тела и мертвеца в буквальном и переносном смысле чрез огонь (в период кремации или прижигания-припекания трупа) обусловили в конечном счете выбор в пользу данного горячительного (горького) напитка. Находящиеся на тризне, поминках, а затем на Деда́х, таким образом, как бы прикасались к потустороннему миру и его огню. Неудивительна в таком случае и этимологическая связь между словами «горе», «горечь» (утраты) и «горение». Опять же у Фасмера: «Го́ре. Укр. го́ре, ст. – слав. горе, сербохорв. го́ра «падучая болезнь», словен. gorjĕ «горе, плач», чеш. hoře – то же, др. – польск. gorze. K горе́ть. Ср. др. – инд. зṓkas «пламя, жар», также «мука, печаль, горе», нов. – перс. sōg «горе, печаль»… Менее вероятно сравнение с гот. kara «жалоба, скорбь».

Водка в погребальной обрядности служила ритуальным угощением не только родичам покойного, но и тем, кто принимал участие в подготовке похорон, включая самых бедных и неимущих членов сообщества. Обычай звать нищих для того, чтобы те обмыли труп, разные исследователи отмечают еще в начале XX в., в 1912–1915 гг. на Украине: «За это они получают от хозяина по чарке или по две горилки и закуску, которая состоит, как правило, из хлеба, соли, чеснока или лука». По трем коротким ударам колокола в селе узнавали, что кто-то умер. Любой из родни или знакомых при этом оставлял свои дела и шел в дом покойного человека, «потому что знал, что при этом выпьет чарку или две, а то и три горилки и что перекусит, – потому что так принято» (Лащенко, 2006, с. 19).

У старообрядцев (например, в восточном Подмосковье) эту роль в прошлом выполняли деревенские уставщики и начетчики – грамотеи и большие знатоки книжности, «старой веры, которые прежде контролировали духовную жизнь того или иного населенного пункта, выполняли ту часть треб и обрядов, которая не требовали обязательного участия священника» (Михайлов, 2006). Впрочем, это обстоятельство упомянуто нами по одной лишь причине: надо полагать, что в древности проводами усопших занимались люди языческого духовного сословия[46] (если таковое было выделено у данной группы славян) и тем паче был смысл передавать им в качестве своеобразной оплаты или для жертвования богам некую толику хмельного. То же обстоятельство, что большая часть жертвенных даров могла быть употребляема собственно служителями, скорее, выступает здесь дополнительным подтверждением сказанному.

«…Возле покойника сидят день и ночь. В это время говорится об умершем или о его покойных предках, про других покойников и поются песни про смерть и про Страшный Суд. Когда эта тема уже исчерпана, рассказывают небылицы, а парубки или старшие хозяева играют в карты (не на деньги). Время от времени гости угощаются горилкой. Когда читается Псалтырь, то горилку пьют и курят в сенях… Тема беседы, как правило, от серьезной переходит к легкой и даже… не исключены шутки», – свидетельствует Лащенко. Постепенно возбуждение охватывало всех присутствующих. Даже столь исключительный жанр народного творчества, как погребальные плачи, обретал при этом совершенно несвойственную ему ажитацию, то и дело «срываясь» в шуточные прибаутки и задорные припевки. Шуточные плачи могли проговариваться от имени вдовы (или вдовца). По свидетельству очевидцев, среди погребальных плачей, которые, собственно, и записаны в указанный период на Украине, «могли встречаться не только насмешливые, шуточные, но и охальные, с употреблением срамной лексики, пользовавшиеся особой популярностью у участников погребального обряда». Этим погребальный обряд больше походит на языческую тризну (Лащенко, с. 27–30, 39).

Архаичность обряда, надо полагать, не требует доказательств. Разумеется, горячительное в немалой степени способствовало также снятию барьеров и раскрепощению сознания. Это было необходимо, чтобы быть за одним столом с незримым покойным.

Такие же или весьма сходные обычаи зафиксированы и у других славян: на Смоленщине, у белорусов, сербов. На поминках после погребения (а также на Дедах) «водку», которая у разных славянских народов именуется по-своему, предлагают покойному и предкам, затем ее льют на скатерть, на поминальный стол или на пол, или даже на саму могилу, отливая от своей чарки или особо ставя отдельную (Славянские древности, 1995, т. 1, с. 393).

Осмысливая данные этнографии, исследователи начала прошлого века[47] отмечали: «…предки наши верили, что душа, по разлучении с телом, нуждается также в почестях и угощениях. В силу этого родственники и знакомые покойника старались всему этому удовлетворять не одними только молитвами и пожеланиями, но и вещественным выражением своих чувствований: так, в Литве и отчасти в Белоруссии (теперь) около так называемого поминального дня простолюдины заказывают обедню, собираются всем семейством в церковь, раздают милостыню бедным и потом отправляются на кладбище, где с полчаса все громко рыдают над могилами своих родственников, наконец возвращаются домой и вечером начинают поминать усопших, для этого тайком готовится пир в какой-нибудь часовне или в пустом доме близ кладбища. Там ставят блюда с разным кушаньем, напитками, овощами, вызывают души покойников, зажигая вино и лен, по цвету пламени судят о явлении душ, призываемых следующими словами: «Чего потребуешь, душечка, чтобы попасть на небо?» Если же поблизости нет кладбища, там пир устраивается в доме; по окончании этого стола хозяин берет утиральник и один конец его вывешивает за окно, а на другом ставит рюмку водки или стакан воды и кладет по частице всех кушаний, приготовленных для покойников. К утру, говорят, будто все пропадает, а что и остается, то раздают нищим…»

И в том же исследовании: «У жителей Олонецкого края обряд угощения покойников обыкновенно происходит так. Изготовив обед, выходят из избы как бы навстречу невидимым дорогим гостям. «Вы устали, родные, покушайте же чего-нибудь», – говорят им при входе, как бы вместе с ними, уже в саму избу. «Чай, зазябли, родные, – погрейтесь». И при этом уверены, будто умершие невидимо располагаются у домашнего очага, – живые же между тем усаживаются за стол. Перед последним кушаньем, киселем, поется «вечная память», хозяин выпускает из окна на улицу тот самый холст, при помощи которого покойники в свое время были опущены в могилу, и говорит им: «Теперь пора бы вам и домой, да ножки у вас устали, не близко ведь было идти – вот тут помягче – ступайте с Богом». При угощении покойников воображение простолюдина не исключает возможности угощать их даже вином и пивом; оно не может иначе и представить невидимого гостя или гостью, как только из плоти и крови, и не может иначе выразить к нему свое чувство уважения и любви, как в угощении. Это не только поэтический обряд, а действительное выражение самого понимания народа. В силу этого сирота-дочь, будучи уже невестой, прямо обращается к покойной матери с такими словами:

Родима моя матушка!Наталья свет Ивановна!Тебе добро принять, пожаловать,Стакан да пива пьяного,Чарку да зелена вина,От меня от бедной сироты!На здоровье тебе выкушать!

Все это обставляется известным обрядом: так, например, берут в руки стакан или чарку, наполненную вином или пивом, и потом делают вышеупомянутое обращение к невидимой гостье, которая в это время, по народному представлению, является и незаметным образом принимает участие в подносимой ей чаше».

Напиток свободы, жизни и смерти

Замахнувшись на реконструкцию «мифа о соме/хаоме», мы не вправе обойти стороной еще одну существенную составляющую обрядности, неразрывно связанной с хмельными напитками. Ранее мы уже указывали на обычай их употребления в особые дни годового круга. То же самое мы видим и применительно к кругу жизни человеческой. Особенно наглядно это прослеживается при рассмотрении переходных обрядов, к которым относится большинство.

Авторы допускают, что сокровенным смыслом пития меда, пива или вина в подобных случаях было стремление обозначить собственно переход из одного мира (иначе говоря, общественного статуса, с учетом их сущностного подобия) в другой. Скажем, персидский ученый первой половины X в. Абу-Али Ахмед ибн-Омар ибн-Доста (он же – Ибн Русте) в труде «ал-А’лак ан-нафиса» («Книга драгоценных») пишет о славянах: «Когда у них умирает кто-либо из знатных, ему выкапывают могилу в виде большого дома, кладут его туда и вместе с ним кладут в ту могилу его одежду и золотые браслеты, которые он носил. Затем опускают туда множество съестных припасов, сосуды с напитками и чеканную монету…» Он также свидетельствует, что «страна славян – равнинная и лесистая, и они живут в ней. У них нет ни виноградников, ни пашен. Есть у них подобие больших кувшинов, сделанных из дерева, и в них – улей для пчел и меда. Они называются улишдж (?) Из одного большого кувшина получается 10 кувшинов [меда]… Большая часть их посевов из проса. Во время жатвы они берут ковш с просяными зернами, поднимают к небу и говорят: «Господи, ты, который снабжал нас пищей, снабди и теперь нас ею в изобилии». У них есть разного рода лютни, гусли, свирели, и свирели длиной в два локтя, лютня же восьмиструнная. Их хмельной напиток из меда» (Калинина, 1994, с. 221–222).

Прорисовка ведийского изображения бога Сомы

Несколько ранее, описывая древнерусский обряд тризны, персидский книжник свидетельствует: «Когда умирает кто-либо из них, они сжигают труп его. Женщины их, когда случится у них покойник, царапают себе ножом руки и лица. На следующий день по сожжении покойника отправляются на место, где оно происходило, собирают пепел и кладут его в урну, которую ставят затем на холм. Через год по смерти покойника берут кувшинов двадцать меду, иногда несколько больше, иногда несколько меньше, и несут их на тот холм, где собирается семейство покойного, едят, пьют и затем расходятся…» (Гаркави, 1870, с. 264–270).

Современник ибн-Досты, не менее ценный очевидец, Ахмед ибн-Фодлан, рассказывая о своем странствии, повествует о погребальном обычае русов. В этом хорошо известном тексте он сообщает, что когда умер знатный рус, то в шатер, разбитый над лодьей, куда поместили мертвеца, принесли некий горячий напиток (в других переводах – крепкий), а также плоды и пахучие травы, хлеб, мясо и лук, и все это положили возле сидящего на ковре и подпертого подушками, словно на трапезе, покойника (там же, с. 98).

Обычно посмертные подношения вроде сосудов с напитками принято толковать как желание обеспечить усопшего питьем во время его пути на ту сторону или как подношения с целью умилостивления богов. Но, не исключено, в них можно усмотреть и более глубокий подтекст. Для понимания его функции интересно наблюдение В. Модрушича «Pie se to bes obzira…. kao da je pir» – «Пьем… как будто на пиру» (цит. по: Велецкая, 1983).

Иные «доброжелатели» непременно отыщут в этих словах нечто, позволяющее в очередной раз посчитать славян звероподобными существами, не различающими жизнь и смерть или готовыми надраться в хлам по любому поводу – привычно забывая, что древние обычаи всех народов ни при каких обстоятельствах нельзя мерить современными мерками. Все-таки древние общества регулировались совершенно другими, сильно отличными от привычных нам правилами поведения, оценками.

Пытаясь понимать прошлое, в том числе мифологию, даже честные исследователи, которые пытаются писать достаточно доступным языком, зачастую впадают в упомянутую крайность, совершая «перенос» прошлого в настоящее. Мы и в самом деле неоднократно подчеркивали то обстоятельство, что нельзя оценивать представления тысячелетней и более давности, а равно мотивы поступков людей (следовательно, и сами события) прошлого мерками наших дней. Это столь же нелепо, как если бы мы пытались понимать смысл и происхождение какого-то слова, перепутав корень и суффикс. Последнее, конечно, случается сплошь и рядом у авторов, метко окрещенных где-то в Интернете «лингвофриками». Отношение к ним у разумных людей – вне зависимости от убеждений – соответствующее. Хотелось бы, чтобы и к «фрикам историческим» отношение было такое же. Какую бы точку зрения – льстящую нашей истории или, напротив, вызывающую отторжение у общества – они ни выражали.

Одним из существенных обстоятельств, позволяющих понять некоторые ныне несколько подзабытые установления древних обществ, является их неоднородность (сословная и классовая). Пожалуй, главным ее показателем вне зависимости от «уровня социально-экономического развития» было понятие личной свободы. Большинству интересующихся историей, конечно же, хорошо известно, что понятие личной несвободы у славян резко отличалось от такового же у, скажем, римлян или греков. Но в любом случае оно было связано с частичным или полным поражением в гражданских правах, что выражалось в первую очередь в ряде накладываемых на несвободного ограничений.

Внимательное изучение сохранившихся остатков славянских мифов побуждает нас предполагать, что одним из прав свободного было в том числе и право на участие в обрядах и на доступ к обрядовым напиткам. Для пояснения этой мысли и ее содержания потребуется более развернутое пояснение, для которого нужно вновь обратиться к древнейшим известным источникам по индоевропейской мифологии.

За право вкушать подобный животворящий напиток и в реальном, и в мифическом (читай: идеологическом) пространстве с древнейших времен идет борьба[48].

Вспомним, что великий бог-кузнец ариев Тваштар изготовил для амриты, священного напитка богов, чаши[49]. Согласно Ригведе, громовержец Индра оттеснил своего отца Тваштара, именно овладев чашей с сомой:

«4. Грозный, одолевающий (даже) могучих, с силой превосходства,

Он создавал себе тело, как хотел.По природе (своей) подчинив (себе) Тваштара,Похитив сому, Индра пил (его) из чаш»(РВ III, 48. «К Индре»).

Из Ригведы следует, что как раз обладание Индрой такими атрибутами, как ваджра[50] и чаша c сомой, и поставило его во главе пантеона. Право обладать ритуальным хмельным напитком, право испить его (у арьев, в сущности, =участвовать в обрядах) – это право свободного.

Не исключено, что имущество такого уровня, как ритуальный напиток (мед, а в русских былинах при поздней записи, видимо, «вино»), в силу своего особого сакрального (что в данном случае одно и то же) статуса в доклассовом архаическом обществе могло рассматриваться как общественное достояние. Особое положение занимал тот, кому общество доверяло сохранение обрядовых атрибутов, без которых немыслимо было, видимо, употребление этого напитка (напомним об особом значении котла у, например, кельтов). В этой связи вспоминается также похищение Одином меда поэзии у великанов и возвращение его как всеобщего достояния асам и их сторонникам (Гаврилов, 2006, с. 157). История и эпос Средних веков сохранили для нас немало свидетельств такой исключительной роли ритуального напитка…

На какие только преступления не идут в этих преданиях люди, лишь бы добыть волшебное вместилище, будь то рог, чаша или котел! Удивительно, но… эти действия рассказчиками никак не осуждаются, а то и подаются как христианская добродетель.

Гаруда, небесный вестник

Так, в английской сказке «Волшебный рог» повествуется, что в Глостере в лесу есть волшебный холм. Если в одиночку подняться на его вершину и сказать, «будто перед тобой кто-то стоит», «Хочу пить!», тотчас предстанет виночерпий со светлым челом и в богатой темно-красной одежде. «Он протянет тебе большой рог, украшенный золотом и самоцветами, – так в древности украшали рога наши предки. Рог будет полон до краев неведомым душистым напитком. Стоит лишь отведать его, как жажда и усталость покинут тебя, и ты снова сможешь отправиться в путь. А когда ты осушишь рог, виночерпий протянет тебе полотенце, чтобы отереть рот, и, не дожидаясь вопросов и благодарности, исчезнет», – гласит легенда. Еще она рассказывает о некоем алчном рыцаре, который выкрал чудесный рог у хозяина холма. Вскоре он поплатился за воровство: его убил граф Глостерский, но не вернул рог волшебному виночерпию, а подарил своему королю – Генриху Старшему. «И с тех пор вы можете хоть весь день простоять на волшебном холме и повторять «Хочу пить!» – вам уже не придется отведать из волшебного рога» (Сказки англов, бриттов, скоттов, 2008, с. 176–177).

А шотландская сказка «Паж и серебряный кубок» рассказывает о мальчике, который не послушал мудрого наказа: «Гулять гуляй, но держись подальше от Бугра Фей. Ведь с «маленьким народцем» надо держать ухо востро!» Паж проник внутрь Бугра и оказался в пиршественной зале. Хозяева, а их было великое множество – и феи, и эльфы, и гномы, – пили из великолепного и тяжелого серебряного кубка, богато разукрашенного снаружи и позолоченного изнутри. Из кубка пили по очереди. «Но сколько бы они ни пили, вино в кубке не убывало. Он все время оставался полным до краев, хотя никто его не доливал. А вино в кубке все время менялось как по волшебству. Каждый, кто сидел за столом, по очереди брал в руки кубок и говорил, какого вина ему хочется отведать. И кубок мгновенно наполнялся этим самым вином». Пажа заметили и пригласили к столу, ему даже позволили выпить из кубка. Тогда паж пожелал, чтобы кубок наполнился водой, ею он плеснул на свечи в зале и сбежал в наступившей темноте. Погоня столкнулась с неодолимым препятствием – воришка побежал по морскому берегу, песок которого был смочен солеными водами, а «феи не смеют тронуть человека, если он ступит на прибрежный мокрый песок» (там же, с. 336–339).

Знаменитый окованный серебром турий рог из Княжьей могилы с изображениями явно сакрального характера (ныне сохраняется в Государственном историческом музее)

В уже упоминавшемся «Мабиногионе» Исбаддаден, Повелитель великанов, дает герою Килоху, желающему получить дочь Исбаддадена Олвен в жены, в числе прочих и такое задание: «Если ты сделаешь это, есть то, чего ты не сможешь сделать. Потребуется котел Диурнаха Ирландца, который служит Одгару, сыну Аэдда, королю Ирландии, чтобы сварить еду для свадебного пира».

Речь идет об уже не раз упомянутом знаменитом «котле изобилия» ирландцев, который, как считается, принадлежал богу Дагде. Килоху покровительствует сам легендарный король Артур:

«После этого Артур отправил послание Одгару, сыну Аэдда, королю Ирландии, прося у него котел Диурнаха, его наместника. Одгар попросил у Диурнаха его котел, но тот сказал: «Видит Бог, любой, узнавший пользу этого котла, отказался бы отдать его». И посланцы Артура вернулись из Ирландии ни с чем. Тогда Артур сел на свой корабль Придвен с малым числом спутников, и прибыл в Ирландию, и вошел в дом Диурнаха. И когда они поели и попили, Артур потребовал у него котел. Диурнах сказал: «Если я и отдам его кому-нибудь, то только по просьбе Одгара, короля Ирландии». Услышав отказ, Бедуир встал, и взял котел, и взвалил его на спину Хигвидда, слуги Артура, который был братом по матери Какимри, другого слуги Артура, и обязанностью его было носить котел Артура и чистить его. А Лленлеауг Ирландец схватил меч Каледфолх, взмахнул им и убил Диурнаха и многих его людей. Воины Ирландии пытались завязать бой, но Артур и его спутники убили их всех и сели на корабль, унося с собой котел, полный ирландского золота».

А вот в подтверждение слов о значимости владения ритуальным напитком отрывки из предания об избрании лехитского (польского) короля по имени Пяст:

«Когда род Помпилиуша, прозванного Хотышко, был с корнем уничтожен, знатные люди (proceres regni) королевства, придя в вышеупомянутый город Крушвицу, слывший в те времена среди городов лехитов наиболее сильным и красивым, начали думать об избрании будущего правителя; хотя они и желали выбрать кого-либо из сыновей отравленных князей, однако, поскольку они предлагали разных, [то] не могли прийти к общему согласию, ставя овое благосостояние выше общественной пользы. В конце концов они решили избрать кого-либо простого и скромного происхождения, однако свободно рожденного и потомка лехитов. И был им некий бедный землепашец по имени Пяст, имя его жены было Репка, и жили они в упомянутом городе Крушвице. Предполагали, что они во времена Помпилиуша, или Хотышко, гостеприимно приняли двух чужеземцев, то ли ангелов, то ли, согласно мнению некоторых, мучеников Иоанна и Павла, которых привратники вышеупомянутого правителя (principis) Хотышко отогнали от входа в его дом. Эти два чужеземца пришли в жилище Пяста во время выборов, и чудесным образом вышеупомянутого Пяста избрали королем. А именно, когда для такого количества [людей], собравшихся избрать короля, не хватило пива и Пяст в своем жилище наварил только малость меда для себя и для своей семьи, медвяная жидкость, которая по-польски называется «мед», настолько увеличилась, что ее в изобилии хватило всем, и каждый мог пить столько, сколько хотел. Увидев это чудо, сотворенное божественной милостью, они единогласно избрали вышеупомянутого Пяста своим королем. Назывался он Пястом потому, что ростом был мал, но крепок телом и красивой наружности» (Великая хроника, 1987, с. 62– 63).

Собственно, многие из наших читателей, кто почему-либо не добирался до польских хроник, должны бы видеть превосходный фильм «Когда солнце было богом». Кинокартина, пусть и в достаточно вольной художественной форме, но все же повествует именно о тех полулегендарных временах. Галл Аноним[51] (конец XI – начало XII вв.) в «Хронике и деяниях князей и правителей польских» излагает легшую в ее основу легенду на свой лад и дополняя существенными для нас подробностями:

«I.1.Был в городе Гнезно, что по-славянски означает «гнездо», князь по имени Попель. Он имел двух сыновей и, по языческому обычаю, готовил к их пострижению большой пир, на который пригласил многих сановников и друзей. Случилось так, что, по тайному решению Бога, туда пришли два чужеземца, которых не только не пригласили на пир, но даже грубо отогнали от входа в город. Они, как только увидели невежество этих людей, спустились в пригород и по счастливой случайности пришли к домику пахаря вышеназванного князя, устраивавшего пир в честь своих сыновей. Этот радушный бедняк пригласил чужеземцев в свой домик и оказал им свое гостеприимство. А они, охотно приняв приглашение бедняка и войдя в гостеприимную хижину, сказали: «Пусть наш приход будет вам на радость, и вы получите от нас избыток благополучия, а в потомстве честь и славу».

I.2. Пяст, сын Котышко, и жена его, по имени Репка, отличались большим гостеприимством. Они с большим сердечным чувством, по мере своих возможностей, старались удовлетворить потребности гостей, а те, видя их благоразумие, были готовы помочь им своим советом осуществить их сокровенные пожелания. Когда чужеземцы, по обычаю несколько помедлив, поговорили о том о сем и попросили чего-нибудь выпить, гостеприимный пахарь ответил: «Есть у меня бочоночек перебродившего пива, которое я приготовил в честь пострижения моего единственного сына, но какая польза от такой малости? Если угодно – пейте…»[52] Этот бедный крестьянин решил приготовить кое-какое угощение в честь пострижения своего сына именно тогда же, когда и господин его, князь, готовил пир в честь сыновей, – ведь в другое время он не мог бы этого сделать вследствие своей чрезмерной бедности; он хотел пригласить несколько человек из друзей своих, таких же бедняков, как и он сам, но не к обеду, а к более скромной закуске, и откармливал поросенка, приберегая его специально для этого случая. Я намереваюсь рассказать вам о чуде, но кто может понять величие Бога? Или кто осмелится рассуждать о благодеяниях Бога, Который нередко возвышает бедняков в нашей бренной жизни и не отказывается вознаграждать гостеприимство даже язычников. Итак, гости спокойно приказывают хозяину налить пива, хорошо зная, что оно во время питья не будет убывать, а, наоборот, будет прибывать, и, как говорят, пиво прибывало до тех пор, пока не наполнились сосуды, взятые взаймы, а также и сосуды пирующего князя, которые чужеземцы нашли пустыми».

У Галла Анонима нет никаких выборов князя «де-юре», а «де-факто» есть вызов действующего монарха на соревнование: у кого больше хмельного напитка, у кого обильнее стол, кто оказывается хлебосольнее (а хлебосольство здесь приравнивается к гостеприимству). В сущности, спор идет о том, чья Удача больше. По совету и с одобрения своих гостей, земледелец Пяст приглашает хозяина своего, князя, и всех гостей его к себе:

«…И князь не отказывается снизойти до приглашения крестьянина. Еще не было столь могущественно княжество польское, и князь этой страны не кичился такой спесивой гордостью и, выступая, не был еще окружен столь многочисленной клиентелой. Когда по обычаю начался пир и всего оказалось в изобилии, эти чужеземцы совершили обряд пострижения мальчика (сына Пяста. – Авт.) и дали ему имя Земовит, согласно предсказаниям о будущем.

I.3. После того, как все это произошло, мальчик Земовит, сын Пяста, внук Котышко, рос, мужал и с каждым днем выказывал свое благородство до такой степени, что Царь царей и Князь князей ко всеобщей радости назначил его князем Польши и совершенно изгнал из королевства Попеля со всем его потомством. Глубокие старцы даже рассказывают, что этого самого Попеля, изгнанного из княжества, до такой степени преследовали мыши, что его сторонники отправили его на остров и поместили там в деревянной башне, где он долго оборонялся от этих отвратительных зверьков, последовавших за ним на остров. И, наконец, покинутый всеми из-за зловония, исходившего от убитых мышей, искусанный ими, он умер позорной смертью…» (Славянские хроники, 1996).

Символика смерти от мышей – уничтожителей урожая – очевидна, и едва ли стоит останавливаться на ней особо.

В Северной Традиции князь, конунг, глава рода вообще хотя и хранили хмельное в своих закромах, однако правом пить его на пиру обладал каждый свободнорожденный. По обилию меда (или вина – вспомните рог Свентовита) судили о грядущем урожае. Поскольку мед и был символом урожая, выпить в праздник как можно больше его означало призвать новый урожай, ничуть не меньший.

«Олав (Святой. – Авт.) приехал в Тунсберг весной перед пасхой и долго там оставался в ту весну. Тогда туда приходило много торговых кораблей. Там были корабли саксов и датчан, корабли с востока из Вика и с севера страны. В городе собралось много народу. Тот год был урожайным, и поэтому часто устраивались пиры. Однажды вечером Хререк конунг вернулся в свой покой поздно. Он много выпил и был очень весел. Потом пришел Финн Малыш и принес жбан с медом, настоянным на травах и очень крепким. Конунг поил всех, кто там был, пока они не уснули в своих постелях» (Круг Земной, Сага об Олафе Святом, LXXXIII, 1980).

Как мы уже показали, кормить и поить гостей для вождя означало делиться с ними своей Удачей, способностью обеспечить благоденствие возглавляемого им сообщества: «Олав конунг (Тихий. – Авт.) ввел такой придворный обычай, что перед его столом стояли два стольника и подносили чаши ему, а также всем знатным мужам, которые сидели за его столом. У него были также свечники, которые держали свечи у стола перед ним, а также перед всеми знатными мужами, сидевшими за столом. На особой скамье в стороне от большого стола сидели окольничьи и другие вельможи лицом к престолу конунга. У Харальда конунга и других конунгов до него было в обычае пить из рогов. Они протягивали рог с пивом над огнем и пили, за кого хотели…» (Сага об Олафе Тихом, III, там же).

При попытке отыскать перекликающиеся мотивы в русской эпической традиции нам попался и достаточно известный былинный сюжет «Илья Муромец и голь». Конечно, историческим его называть трудно, но эпос тем и ценен, что отражает даже более глубинные, еще «доисторические» черты обычая и миропонимания.

Согласно былине, приехав в Киев ко двору, Илья просит княжьих целовальников напоить его, путника, дорогим вином:

«Неведом я к вам пришел,Пить вина безденежно,А считать казну за Ильей Муромцем!»

Под предлогом того, что путник неплатежеспособен, княжьи целовальники отказывают и не проходят испытание на гостеприимство. Тогда Муромец просит голь сложиться по денежке и напоить его, что та охотно и делает. В свою очередь и богатырь отдаривает прошедшую испытание голь: вламывается в погреба князя Владимира, силой отнимает у целовальников три бочки вина и устраивает для «неимущих» братьев пир. Пирующие пьют вино, отнятое Ильей и им самим вроде бы не принадлежащее. Возлияния происходят открыто, всенародно, в них может принять участие любой желающий. Целовальники жалуются на Илью князю Владимиру, но Илью это нисколько не пугает. Думаем, он опирается на упомянутый выше обычай: хмельной напиток принадлежит всем, а князь лишь хранит его у себя. Представьте себе нахала Илью, который вламывается в погреба властвующего князя и похищает напиток, к коему обычаем сформировано столь священное отношение! Если рассмотреть его поведение еще и как поведение трикстера, то особенное значение действия становится даже более явственным (Гаврилов, 2006, с. 156).

Пример достаточно показателен, если пытаться рассмотреть его именно с точки зрения общественной значимости не богатыря, а напитка. И попробовать истолковать в предложенных рамках…

Если священное питье есть общественное достояние, то князь как его хранитель в большей степени обладает чертами священнослужителя, нежели воина. И тем самым в предании становится куда ближе к тому, чем первоначально и был – к старейшине, оберегающему обычай и закон.

Однако в описанных обстоятельствах наш главный «герой» – пьянящий напиток выступает уже отнюдь не в качестве спутника человека по пути к «точке перехода». Лишь свободным людям, равноправным членам общины доступен он, ибо высвобождает не столько тело, сколько дух, позволяет соединиться с предками – хранителями рода, общины, узреть иной мир.

То же и в случае с приходом гостей. Не налить гостю хмельного означало бы не признать его права на личную свободу, то есть, в сущности, отказать в праве на жизненную силу и возможность внимать небожителям.

Скандинавский Один также следует этому правилу.

«Не нужна ему (Одину) никакая еда. Вино – вот ему и еда и питье» (Младшая Эдда).

«Гери и Фреки кормит воинственный Ратей Отец; но вкушает он сам только вино, доспехами блещущий» (Старшая Эдда).

Вместе с тем в «Младшей Эдде»:

«О питье эйнхериев. Тогда спросил Ганглери: «А есть ли у эйнхериев такое питье, чтоб не уступало еде изобилием? Или пьют там просто воду?»